Текст книги "Танец с огнем (СИ)"
Автор книги: Весела Костадинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 34 страниц)
10
Щепка отлетела от ствола дерева и ударила Ярова прямо в щеку. Тот дернулся, но не отпрянул, упрямо справляясь с бревном, распиливая его четко по середине.
– У тебя кровь, – услышал над ухом сквозь шум пил голос соседа по отряду.
Отреагировал не сразу.
Сначала закончил распил – довел лезвие до конца, почувствовал, как бревно наконец поддалось, разделилось на две ровные половинки с влажным, сладковатым запахом свежей сосны. Только тогда он отпустил курок, двигатель закашлялся и затих, оставив после себя звенящую тишину, в которой особенно громко звучало его собственное дыхание – тяжелое, парящее белыми клубами в морозном воздухе.
Стянул варежку зубами – медленно, не торопясь, – и провел тыльной стороной ладони по щеке.
Пальцы сразу стали липкими. Кровь – яркая, почти черная на фоне бледной кожи и серого зимнего света – растеклась по скуле, капнула на воротник куртки, оставила темное пятнышко на снегу у ног – щепка была острой.
И снова по щеке, словно мало ей пришлось страдать. По старым шрамам от ожогов, по шраму, оставленному слабой рукой Даны.
2009 г.
Он не ожидал этого удара. Он приходил к ней снова и снова, встречая лишь покорное равнодушие. После того визита в офис Марата, когда он сломил последнее сопротивление, в серо-голубых глазах читалась только тупая покорность судьбе. Дана точно погрузилась в самое себя, отгородилась от жизни плотной стеной, проломить которую было невозможно.
Это злило его, бесило. Каждый раз ему хотелось причинить ей боль, чтобы увидеть хотя бы след былой ярости. Но он этого не делал.
Она была слишком хрупкой.
После первых недель, когда он не мог насытиться этим идеальным телом – тонкой талией, маленькой, высокой грудью, длинными ногами, которые дрожали под ним, – он стал осторожнее. Уже знал, какая поза для нее наименее болезненна, а какая – просто терпима. Знал, сколько минут она может выдержать, лежа на спине, с его весом на себе, прежде чем дыхание станет слишком прерывистым, а пальцы начнут судорожно цепляться за простыню. Он не заходил за грань. Понимал, что она и без того сходит с ума – медленно, тихо, день за днем, – и если он сломает ее окончательно, то потеряет даже эту покорную оболочку.
А еще он никак не мог избавиться от этой зависимости.
Стоило только уехать по делам – на день, на два, на неделю – как тело начинало скучать по ней физически, болезненно, судорожно. По ее теплу, которое обволакивало его внутри, по тесноте, по тому, как она невольно сжималась вокруг него, даже когда разум был далеко. По маленькой груди, которая идеально ложилась в ладонь. По закрытым глазам, на ресницах которых всегда поблескивали слезы – не от боли, не от страха, а просто от того, что слезы были единственным, что еще могло вырваться наружу. По закушенной нижней губе – белой от напряжения, с крошечными следами зубов, которые она оставляла сама себе, чтобы не закричать.
Впервые за 4 года у него получилось и с другой женщиной – с дорогой проституткой, вызванной в Москве. Стоило ему только подумать о Дане, как заныло в паху. Он брал женщину яростно, добиваясь от нее ответа, и, повидавшая многое в своей жизни дорогая блядь кричала под ним от удовольствия, которое он ей доставлял. Кричала по-настоящему, он чувствовал все ее оргазмы, дурел от них, представляя на ее месте совсем другого человека.
Дану – с ее молчанием, с ее покорностью, с ее закрытыми глазами, на которых дрожали слезы, которые она никогда не проливала вслух. Он представлял, как это она кричит под ним. Представлял, как ее тело наконец-то отвечает, как она царапает его спину, как она кусает его плечо до крови, как она ненавидит его так сильно, что это становится почти любовью.
Это была болезнь. Это было сумасшествие.
Женщина, лежавшая рядом с ним в огромной постели номера, едва дышала – грудь ее вздымалась медленно, прерывисто, как после долгого, изнуряющего бега. Шелковые простыни скомкались вокруг ее бедер, кожа блестела от пота и масла, которым она натиралась перед приходом. Она лениво повернулась к нему. Впервые кто-то прикоснулся к его изуродованной груди и мягко коснулся ее губами. Профессиональным, уверенным движением.
Он ее оттолкнул.
Затошнило от самого себя. Быстро достал деньги, расплатился, и ни говоря ни слова ушел в ванную. Под душем стоял долго – вода хлестала по лицу, по плечам, по груди, смывая дорогие духи, которые все равно въедались в кожу, смывая запах секса, пота, чужого тела. Вода была кипятком, но он не уменьшал напор – стоял, упираясь ладонями в кафель, пока пар не заполнил ванную комнату полностью, пока зеркало не запотело окончательно, скрывая отражение. Посмотреть на себя он так и не решился.
Вызвал такси, приехал в аэропорт и взял билеты на ближайший рейс.
Пришел к ней, мягко раздел, любуясь изгибами тела, наклонился, чтобы поцеловать.
И ощутил обжигающую, острую боль в щеке. Маленькая сучка не колебалась ни единой секунды, едва не вогнав острый осколок ему прямо в глаз.
Боль затопила голову. Боль и ярость.
Ненависть. Настолько безбрежная и густая, что он потерял над собой контроль. Полностью. Щека пылала огнем, кровь сочилась между пальцев. И без того уродливое лицо стало еще страшнее, еще гаже. А в ее глазах он читал откровенное отвращение. К нему.
Кое-как с помощью Ангелины остановив кровь, снова рванул к ней. Напрасно старая женщина попыталась перегородить ему дорогу – он ее даже не заметил.
Если эта тварь не хочет его – пусть достанется другим. Или пусть станет такой, как все самые дешевые проститутки, стоящие на трассе – тупой от наркотиков и безнадеги.
Вытащил когда-то выписанные ему препараты и заставил, жестоко заставил ее проглотить не одну – две таблетки.
Она поплыла сразу. Обмякла на дорожке в его руках, что-то простонав. Обратно к дому ее пришлось нести на себе. Он затащил ее обратно в подвал и бросил на кровать – пусть ее трясет. Пусть поймет, что она такое.
Ушел в кабинет, к себе, ощущая такую пустоту внутри, что хотелось крушить все на своем пути. Щека болела невыносимо – тварь загнала осколок глубже, чем ему казалось поначалу. Боль вкручивалась в виски, заставляя сжимать зубы сильнее.
Упав в кресло, он включил камеру.
Женщина в подвале лежала на полу. Голая и едва живая.
Яров отвернулся.
И поймал в отражении окна свое лицо.
Содрогнулся всем телом.
Что он такое? Во что он превратился за эти месяцы и годы? Кем он стал?
В стекле смотрел на него не человек.
Урод.
Изуродованный ожогами, шрамами, свежей кровавой бороздой через щеку, которая уже начала синеть по краям. Глаза – мутные, воспаленные, чужие. Рот – кривой, всегда готовый оскалиться. Кожа – серая, натянутая, как на барабане. Это было не лицо мужчины. Это было лицо монстра, который напрочь забыл, что значит быть человеком.
Амелия. Мягкая, золотистая, похожая на ангела девушка любила не этого ублюдка в стекле. Не этого урода она обнимала мягкими руками, не этому уроду подарила самую дорогую ценность в мире – маленькую копию себя.
Не эта тварь в стекле нежно, но крепко держала в руках пищащий сверток – Иришку. Не этот монстр подкидывал дочку в воздух и ловил ее, пока Амелия пекла блинчики на их светлой кухне. Тот, другой мужчина, умел любить. Тот, другой мужчина, никогда не позволил бы себе поднять руку на беззащитную женщину, кем бы она не была.
Он сидел и смотрел на этого выродка, не замечая, как дрожат руки. А перед глазами всплывало лицо жены – бледное, отчаянное. И возвращалась боль во всем теле: от вывернутых в безуспешной попытке вырваться рук, от хрипа из горла, от ударов по коленям и почкам, от отрезаемого мизинца.
Там внизу лежала еще одна женщина, с которой сделали тоже самое, что и с его женой.
Он сделал.
Сам став тем, кого ненавидел.
Соскочил с кресла и бросился вниз, не разбирая ступеней, ввалился в подвал, с ходу вышибая двери в камеру плечом – даже не заметив этого.
Дана лежала на полу в луже рвоты и крови из разрезанной руки, дрожала крупной дрожью.
На долю секунды потемнело в глазах. Что он сотворил?
Размышлять не стал, осторожно, не обращая внимания на запах, подхватил ее на руки и понес прочь, из этой камеры, от этого места.
Ангелина, встретившаяся на пути, только молча кивнула, понимая абсолютно все. Молча, как тень принесла в спальню Алексея аптечку, поставив на прикроватный стол.
Он положил Дану на кровать, оставив под присмотром Ангелины, а сам набрал в ванную немного горячей воды – чтобы вымыть, чтобы согреть и занес туда. Женщина почти не отреагировала на тепло – только сильнее застонала – ее живот сводили спазмы тошноты.
Он опустился на колени у бортика, одной рукой поддерживал ее голову, другой – медленно, осторожно – смывал с нее грязь, кровь, следы всего, что произошло.
Вода быстро окрасилась в розовый, потом в бурый, но он не останавливался – тер ее кожу мягкой губкой, мыл волосы, осторожно разжимал ее пальцы, чтобы промыть рану на ладони.
Дана не просыпалась, металась, ударяясь головой о бортики ванной. Она кричала – коротко, надрывно, срываясь на хрип, стонала так, что голос ломался где-то в горле, превращаясь в жалобный, детский всхлип; а потом вдруг начинала звать – тихо, надломлено, с такой тоской, с какой зовут только тех, кого уже нет, тех, кто ушел слишком далеко, чтобы услышать.
И звала она не Марата, предавшего ее. Она звала маму.
Плакала и звала единственного человека, который был ей близок.
Яров перенес ее на кровать, на хрустящие белоснежные простыни, пахнущие магнолией и розой – Амелия любила этот запах. Насухо вытер тело, осторожно обмотал полотенцем рыжие пряди, вспомнил, как когда-то не раз проделывал это. Обработал рану на ладони – промыл перекисью, которая шипела и пузырилась в открытой плоти, словно живая, потом наложил мазь с антибиотиком, холодную и скользкую, и стянул все чистым бинтом, затягивая ровно настолько, чтобы остановить кровь, но не пережать сосуды. Дана даже не вздрогнула – только дыхание ее стало чуть чаще, чуть прерывистее, когда марля коснулась развороченной кожи.
Укрыл теплым, мягким одеялом, укутывая, создавая кокон, в котором ей было бы тепло и хоть немного спокойнее.
Ангелина вышла из спальни тихо, он даже не заметил этого, глядя на женщину в своей постели.
И в упор не знал, что ему делать дальше.
Отпустить не мог, ненавидел всей душой. И так же всей душой хотел.
Он сам себя загнал в ловушку, выхода из которой просто не было.
11
2012 г.
Утром, к облегчению Даны, Анатолия в комнате не оказалось. Она плохо помнила как уснула вечером, после разговора и приступа ярости. Кое как полотенцем перемотала руку и долго еще смотрела на осколки вазы – нужно будет компенсировать хозяйке.
Она встала с кровати, чувствуя, как ее еще шатает от слабости, но оставаться в этом номере не было ни сил, ни желания. В нем чувствовалось присутствие Лоскутова, то есть Ярова. Обоих.
При мысли об этом снова заколотилось сердце, то ли в ярости, то ли в тоске.
Дана натянула джинсы, старую рубашку, которая висела на спинке стула – постиранная и выглаженная и вышла, плотно притворив за собой двери – больше она сюда не войдет. Только когда Лоскутов уберется из отеля – наведет порядок. Такой, чтоб даже намека на его присутствие не осталось. До блеска выскребет. До боли в руках от воды и чистящих средств. До кашля в груди от хлорки и белизны.
Медленно, сгорбившись, побрела в свою каморку, по дороге высматривая, не покажется ли в коридоре высокая, знакомая фигура, от которой хотелось бежать прочь.
Вот только куда?
Она навалилась на холодную стену и на несколько секунд прикрыла глаза.
Если Лоскутов отыскал ее по приказу Ярова, так просто он не отступит. Значит Алексею еще что-то нужно от нее.
Значит он сидит в ИК? Значит Марат не убил его? Что произошло тогда, два года назад? За что его посадили?
Она не хотела думать о Ярове, но не могла не думать. Это изуродованное чудовище въелось ей под кожу, навсегда оставив там свой яд.
Два года она считала его мертвым, два года о нем не было никаких вестей, но зная характер Марата, она была уверенна, что Алексея убили самым изощренным способом. Или просто пустили пулю в лоб – надежнее. И мысль о его смерти давала ей воздух, чтобы дышать.
И сдавливала грудь стальным обручем.
2009 г.
Она проснулась от запаха свежести. Дождя, прелой листвы, прохладного утра. Лежала, боясь пошевелиться, впитывая в себя мягкость дорогих простыней, тяжесть теплого одеяла, пахнущего нежно и мягко, розой и магнолией. Чувствовала щекой шелковистую поверхность подушки.
За окном шел дождь. Не ливень, а ровный, спокойный – капли стучали по широкому карнизу, по металлическому козырьку, по листьям за окном, создавая мягкий, многоголосый ритм. Этот звук казался ей прекрасным – чистым, без примеси городской суеты, без гудков и голосов. Просто вода, падающая на камень, стекло и зелень.
А свежий ветерок, пробравшийся сквозь приоткрытую створку, принес с собой запах мокрого сада, хвои где-то вдалеке – запах жизни. Он коснулся ее лица, шеи, запястий, и от этого по коже побежали мурашки – не от холода, а от внезапного, неправдоподобного ощущения свободы. Счастья. Нереальной, хрупкой мечты, которую так страшно спугнуть даже дыханием.
Что случилось? Или она по-прежнему под действием препаратов? Если так…. То может они не так и плохи? Может они дадут ей пусть иллюзорное, но спасение? От подвала, запаха бетона, хозяйственного мыла… от него. Его тяжести на ней, его дыхания, его рук на ее теле….
Она задрожала даже под одеялом.
Где-то раздался странный звук – точно дверь в комнату открылась или закрылась. А после – твердое ощущение присутствия постороннего.
Женщина открыла глаза.
Яров сидел напротив кровати в глубоком кресле и в упор смотрел на нее. Темные глаза были угрюмыми, лицо – усталым. В шрамах прятались тени, делая его еще более неприятным и отталкивающим. Страшным.
Она инстинктивно натянула на себя одеяло, подавляя совершенно детское желание спрятаться с головой.
– Хорошо, что проснулась, – хрипло и все так же угрюмо сказал ее мучитель.
Женщина судорожно сглотнула. Горло пересохло так, что язык во рту казался распухшим.
Он это понял. Медленно поднялся – движение было тяжелым, будто тело протестовало после долгой неподвижности. Подошел к маленькому круглому столу у окна, где стоял графин и два стакана. Налил воду – звук льющейся жидкости показался оглушительным в этой тишине. Протянул стакан ей, держа на расстоянии вытянутой руки.
Она не пошевелилась, справедливо полагая, что в воде может быть снова растворен наркотик. Яров вздохнул, поднес стакан к губам и сделал два глотка. Настоящих – воды в стакане убавилось.
– Пей, – он снова протянул ей стакан. – По себе знаю, что после такого все внутри горит. Тебя рвало вчера, сильное обезвоживание.
Дана облизнула потрескавшиеся губы. Жажда была невыносимой – горло саднило, во рту стоял металлический привкус. Она подтянула колени к груди, сворачиваясь в комок под одеялом, и только тогда осторожно протянула руку. Пальцы дрожали. Стакан был холодным, стекло тонким, дорогим.
Она взяла его обеими руками, боясь уронить.
– Без глупостей, – Яров сразу пресек все мысли. – Хватит испытывать мое терпение, Дана. Оно не безгранично.
Пока она пила, он молчал. Наблюдал, но на секунду женщине показалось, что он боится встретиться с ней глазами. Она допила воду до конца, испытывая настоящее блаженство. Вода была свежей, прохладной, с едва заметным привкусом дорогой минералки. Она уже почти забыла, как это – пить такую воду, а не ту, что течет из старого умывальника в углу темной камеры.
Яров снова сел в кресло, сцепив руки в замок.
– Я могу сделать тебя овощем, – холодно сказал он. – Могу отдать своим людям и не уверен, что ты переживешь ночь. Возможно, – он поджал уродливые губы, – это стоило сделать сразу, но ты мне еще нужна. Через пол года, нет, уже через четыре месяца, ты вступишь в права наследования, и тогда все, чем владел твой уебок-муж станет моим.
Дана закрыла глаза. Значит жить ей оставалось только 4 месяца. Время пошло.
– Есть два пути, Дана, – Яров продолжал ровным голосом и тоном. – Первый – плохой для тебя. И вчера ты поняла, что я это сделаю. Надеюсь, ты девочка умная, и урок даром не прошел. Второй…. – он на секунду замолчал, наблюдая за реакцией, – намного лучше. Ты не доставляешь мне проблем, качество твоей жизни резко улучшается. Не подвал и матрас, на котором тебя будут иметь мои люди, а комната с видом на сад. Моя библиотека – она большая. Нормальная еда. Нормальная одежда.
Он видел, что она не хочет даже смотреть на него, отворачивается, избегает взгляда. И снова злость начинала разгораться внутри.
– Ангелина готовит сейчас для тебя комнату с отдельной ванной. Днем весь второй этаж дома в твоем распоряжении – библиотека, бильярдная, оранжерея.
У Даны защипало в носу, она отлично понимала, что происходит. И что с ней сейчас делает Яров, покупая комфортом, которого она была лишена два долгих месяца. Извращенная, изощренная пытка.
– Ты же в свою очередь не пытаешься бежать, не пытаешься меня убить или покалечить, не доставляешь проблем. Один, только один фокус с твоей стороны, Дана, и мы вернемся к варианту один. Ты выживешь… я не дам порвать тебя настолько, чтобы ты умерла, но вряд ли это можно будет назвать жизнью.
Ее губы дрожали. Она все понимала, внутри разливалась горькая кислота. Она не человек, она продажная девка, которая боится. До ужаса боится боли и смерти.
– Отпусти меня… – прошептала она едва слышно. – Отпусти…. Прошу тебя. Я отдам все, мне ничего не надо… исчезну, ты никогда больше обо мне не услышишь… я ничего не могу сделать тебе, ты же знаешь…
Яров дернулся. И только плотнее сжал губы.
– Знаю. И ты знаешь, Дана, что это невозможно. Отпущу – подставлю себя под удар, – впервые он не кричал, не брызгал ненавистью, а говорил с ней. И даже слышал ее. – Дело не в тебе, а в том, что тобой тут же воспользуются другие. Ты ведь кукла, Дана. Не личность. Ее в себе ты убила давным-давно и без моего участия. Разве я не оказался прав? Хоть кто-то заволновался о тебе за эти два месяца?
– Может меня и искали! Ты же просто держал меня в заключении!
Яров снова вздохнул и достал из кармана домашних брюк телефон. Ее телефон.
– Держи, – протянул ей. – Можешь посмотреть почту, историю звонков и сообщений. Я ничего не удалял, Дана – мне нужно было понимать твои контакты. Можешь убедиться сама – тебе звонили по-первости, когда я давал тебе говорить под моим контролем, но вот уже пять недель ты никому не интересна. Ни приятельницам, ни партнерам мужа, людям, которых считала… друзьями. Куклы служат для декорации. Сломанные они никому не нужны. И тот, кто владеет куклой, тот и дергает за нити. Думаешь, я позволю кому-то перехватить их?
Она отрицательно покачала головой, понимая, в полной мере осознавая правдивость его слов. И свою полную никчемность.
– Ты останешься здесь. Со мной. Не попытаешься бежать, да и не сможешь, на самом деле. Дом огражден двумя заборами, собаки, которые его охраняют слушаются только меня и двух моих людей, остальных они рвут на части. Моим людям дан приказ в случае твоего побега стрелять по ногам. Тебя не убьют, но ты пожалеешь. Если причинишь мне вред или убьешь…. Умирать будешь мучительно – Ангелина проследит за этим. Попытаешься убить себя…. я посажу тебя на наркотики и сделаю овощем. Решай, Дана, сама.
Он встал, вздохнул и помолчал несколько секунд.
А потом сел к ней на кровать. Наклонился и коснулся губами ее губ. Не жадно, а осторожно. Спрашивая.
По бледному лицу скатилась слеза. Дана приоткрыла рот, позволяя ему поцеловать по-настоящему. Кукла без прошлого и без будущего.
К счастью, поцелуем он и ограничился. Выпрямился и молча вышел из спальни, оставляя Дану в одиночестве. Она снова свернулась клубочком под одеялом. Она уже поняла, что находится в спальне Ярова и еще пару дней назад постаралась бы узнать об этом психе больше, но сейчас…
Идей не было, сил не было, мыслей не было. На самом деле она и не рассчитывала пережить эту ночь, надеясь только на то, что успеет перерезать вены и себе, прежде чем до нее доберутся псы хозяина. Теперь он лишил ее и этого.
Пролежала так несколько часов, пока не пришла Ангелина и не заставила подняться, ворча, что спальня ей не принадлежит. Однако придерживала под локоть, когда проводила на второй этаж.
– Здесь твоя комната, – произнесла она без лишних эмоций. Широкая двуспальная кровать с высоким изголовьем из светлого дерева. Прикроватная тумбочка с лампой под абажуром из рисовой бумаги. Мягкий шерстяной ковер цвета слоновой кости под ногами. Большое окно от пола до потолка, за которым раскинулся мокрый от дождя сад – старые яблони, мокрые листья, серое сентябрьское небо.
– В шкафу – одежда для дома, – продолжала старая карга, – и тапочки. Как ты понимаешь другой обуви для тебя не предусмотрено. Напиши мне список необходимых тебе вещей. Какие марки косметики предпочитаешь, ароматы, средства для волос, прокладки, если нужно…
Дана медленно опустилась на край кровати. Матрас прогнулся мягко, принимая ее вес.
– Мне все равно, – сказала она тихо, глядя в окно.
Решетки на окне были почти незаметны – тонкие, кованые, покрашенные под цвет рамы, стилизованные под виноградную лозу. Но они были. Черные прутья, переплетенные с фальшивыми листьями. Напоминание, что здесь она далеко не гостья. Что сад – это всего лишь картинка за стеклом. Что свобода – это иллюзия, которую ей разрешили видеть.
Ангелина хмыкнула, но не прокомментировала.
– Эта дверь – в ванную комнату. Можешь занимать сколько хочешь. Зеркало там тоже есть, но запомни, девочка, если ты пробудешь в ванной дольше 10 минут, я приду к тебе с проверкой. Или кто-то из охраны. Наделаешь глупостей – Алексей Эдуардович не простит. Поняла?
Значит здесь камеры – машинально отметила про себя Дана, и ничуть этому не удивилась. Наверное знала это сразу.
– Дальше по коридору – библиотека. Алексей Эдуардович разрешил тебе пользоваться ею без ограничений. В рамках разумного, конечно. Там тоже есть камеры. Из библиотеки ты можешь выйти в оранжерею – она красивая. Если любишь растения – можешь заниматься ими там…
Дана едва заметно усмехнулась – она никогда не любила копаться в земле. Даже рассаду матери помогала сажать через силу.
Дорого бы она отдала, чтобы сейчас вернуться назад в прошлое. Увидеть маму, прижаться лбом в ее сильное плечо, обнять за шею. Услышать ее предупреждения. Хоть раз прислушаться к тому, что говорило материнское сердце.
Но прошлое не возвращалось. Оно только стояло перед глазами – яркое, живое, невыносимо далекое, как свет в конце туннеля, который давно завалило.
– В самом конце коридора – бильярдная. Любишь – играй. Но, – она едва заметно опустила голос, – Алексей Эдуардович любит бывать там – с первого этажа из его кабинета есть отдельный выход наверх.
Дана едва заметно вздрогнула. Меньше всего ей бы хотелось встречаться с Яровым добровольно. Достаточно и того, что он вряд ли откажется от ночных визитов. Впрочем, перетерпеть их вполне возможно, если не бесить его.
– Путь на первый этаж тебе заказан, – завершала указания старуха, – что главный, что со стороны кабинета. Дверей на главном нет – но поверь, стоит тебе только встать на лестницу и это сразу станет ясно. Что касается кабинета – не дай тебе бог даже подумать о нем, тем более, что запирается он на ключ.
Дана машинально кивнула.
Клетка. Чуть больше и комфортней той, что была, но клетка.
Старуха без лишних слов закрыла за собой двери, оставив женщину одну. Та сидела на кровати, глядя в окно, пока на улице не стало настолько темно, что деревья в саду стали казаться гигантскими великанами. Тенями, играющими в отблесках фонарей.
И только тогда заметила, что все еще одета в одну из огромных футболок хозяина. Не новую, а старую, ткань на которой стала мягкой и приятной на ощупь.
Машинально открыла шкаф, желая сбросить с себя все, что хоть отдаленно напоминает о Ярове.
И закусила губу.
Она ожидала увидеть в шкафу то, к чему привыкла за годы с Маратом: платья из тонкого шелка и кашемира, дорогие топы с глубокими вырезами, узкие брюки, туфли на шпильке даже для дома – потому что «женщина дома должна выглядеть как женщина, а не как бомжиха», как любил повторять муж и все его партнеры. Одежда, которая кричала: «смотри на меня, владей мной, демонстрируй меня». Но в шкафу висело совсем другое.
Мягкие трикотажные брюки цвета мокко, графита, теплого бежа – свободные, с высокой талией, на резинке или шнурке. Хлопковые футболки с длинным рукавом и без – простые, однотонные, без единого логотипа, без вырезов, без блеска. Толстые свитера – такие, в которых хочется утонуть. Домашние платья-рубашки до колена, с карманами и пуговицами до самого низа. Несколько пар леггинсов, теплые носки, даже пара пушистых кардиганов с капюшоном. Все новое, с бирками, все – в приглушенных, спокойных тонах. Ничего облегающего. Ничего провокационного. Ничего, что требовало бы от нее быть «красивой» или «сексуальной».
И невольно почувствовала облегчение, быстро переодеваясь в безразмерную футболку и домашние брюки.
Футболку Ярова сжала в руке, пересиливая желание разорвать. Но помнила о камерах. Всегда помнила о камерах.
Поэтому просто сложила и положила на тумбочку у кровати.
Свернулась клубочком под одеялом и принялась ждать своего мучителя.
