Текст книги "Танец с огнем (СИ)"

Автор книги: Весела Костадинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 34 страниц)

Она молча кивнула, отводя глаза от него, глядя на серые стены своей тюрьмы. Когда это было? Сотню лет назад… и было ли вообще….

Всего четыре года назад. Всего четыре. И ей – 23 года. И вся жизнь еще впереди. Любимая работа, любимый жених, окруживший ее заботой, роскошью, подарками.

– И ты, – услышала она, – продала все это…. За что, Дана? За бабло? За комфорт? Променяла свою свободу на брильянты и Мальдивы? Ты исчезла. Просто перестала выходить в эфир. Я даже расстроился. Потом прочитал в светской хронике о помолвке Даны Романовой с известным в Краснодаре бизнесменом Маратом Лодыгиным. И все стало ясно. Мне было жаль тебя….

Дана молчала.

– Но самое отвратительное, даже не это. Ты могла бы быть просто глупой куклой. Дурочкой, купленной за шубы и поездки на Мальдивы. С такими – жалко даже возиться. Но ты... ты была умной. И ты знала, ты все знала о делишках твоего ублюдка с которым спала за его бабло…. – в голосе звучали презрение и ненависть, он распалял сам себя.

Дана молча мотала головой. Чудовищность его слови и обвинений не укладывалась в ее голове. Отзывалась болью от воспоминаний о прошлом, о ее жизни. О Марате.

Ее руки тряслись, она никак не могла унять эту дрожь.

– Ты знала, что твой муж – не «успешный аграрий». Знала, откуда реально текут деньги в твой бассейн и на твои счета. Знала про «проблемы с конкурентами», которые бесследно исчезали. Ты же журналистка, Дана. У тебя нюх должен был быть наметан на такое. Ты не могла не чувствовать вонь крови и подожженного бензина, которая шла от его дел. Но ты выбрала не чувствовать. Я прав? – резко спросил он.

Дана продолжала мотать головой.

– Отвечай, сука! – он схватил ее за горло. – Отвечай!

– Я… не знала…. – прохрипела она.

– Врешь, – с презрением бросил мужчина, но горло отпустил. – Врешь, шлюха. Или ты еще глупее, чем я думал. Дешевая блядь, которую может трахать любой, кто даст денег. И такой и будешь… я тебе это организую…

Дана едва сдерживала рвущиеся крики.

– Ты ответишь мне за все…. Тварь. За все. Ответишь и за мужа, и за себя. Я заберу у Лодыгина все, что он забрал у меня… деньги, бизнес… тебя. И начну с тебя, дрянь.

Он схватил ее за босые ноги и резко дернул на себя. Дана закричала, но удар по лицу – сухой и жесткий, заставил ее замолчать. Удар был не сильным – скорее пощечиной, чем кулаком, – но от него щека вспыхнула огнем, губа треснула, во рту появился металлический привкус крови, а слезы хлынули еще сильнее, смешиваясь с соплями и потом.

Она захлебнулась собственным криком, задохнулась в нем, тело обмякло на матрасе, а он стоял над ней, дыша тяжело, но ровно, глядя сверху вниз, как смотрят на вещь, которую только что решили сломать окончательно.

Он перевернул ее на живот и жестокие руки сорвали одежду. Женщина вдруг остро, отчетливо поняла, что сейчас будет и рванулась прочь. Но хозяйская рука схватила ее за шею, прижала к кровати не давая пошевелиться.

– Лежи смирно, шлюха, – прохрипело чудовище, – иначе не буду таким деликатным.

Его рука уже была между ее ног. Дана забилась в истерике, судорожно сжимая простыни руками, до крови прокусывая нижнюю губу, захрипела от того, что ее шею вдавили в матрас.

Он вошел одним рывком на полную глубину. Дана завыла, но намотанные на кулак волосы не дали ей ускользнуть.

И снова и снова.

Он двигался с деликатностью кабана во время течки – тяжелый, жадный, без ритма, без заботы о том, что под ним живое существо, а не просто плоть, которую можно использовать. Каждый толчок выдавливал из нее воздух, каждый раз заставлял тело содрогаться от новой волны боли и унижения. Она уже не пыталась вырваться – сил не осталось, только беззвучные крики, которые рвались из горла, но не выходили наружу, только хрипы и всхлипы, заглушенные матрасом и его дыханием над ухом.

Он не говорил ничего больше – только хрипел, рычал, иногда стонал низко, животно, когда удовольствие накатывало сильнее. Его пот капал ей на спину, смешиваясь с ее слезами, с кровью из прокушенной губы, с потом страха. Запах горелой кожи, антисептика, мужского тела и ее собственной крови заполнил камеру, стал единственным воздухом, которым она дышала.

Когда он наконец замер – тяжело дыша, содрогаясь, – и отпустил ее волосы, Дана не пошевелилась. Тело обмякло, как тряпичная кукла, которую использовали и бросили. Она лежала лицом вниз, щека прижата к мокрой от слез простыне, глаза открыты, но ничего не видящие. Кровь из губы стекала по подбородку, капала на матрас. Между ног жгло и ныло.

Он встал – медленно, тяжело, как будто тоже устал от того, что сделал. Одежда его шуршала, когда он поправлял штаны.

Она даже не пошевелилась, только всхлипнула, утыкаясь мокрым лицом в подушку.

– С этого дня, шлюха, я буду пользоваться тобой по своему усмотрению, – услышала над своим ухом жестокий голос. – Так, как решу сам.

Внезапно на обнаженную спину между лопаток легла его горячая, шершавая рука – почти ласково скользя по спине ниже, к ягодицам.

Дана застонала, когда его пальцы оказались между ними, раздвигая ягодицы.

– Радуйся, дрянь, что я не любитель, – прохрипел он, и в его голосе сквозила насмешливая жалость, от которой хотелось провалиться сквозь землю. – Но могу и передумать. Если решишь херовничать…

Палец надавил – сильно, настойчиво, туда, где никто никогда не был, где даже мысль об этом вызывала тошноту и ужас. Дане показалось, что ее выворачивают наизнанку: тело содрогнулось, мышцы судорожно сжались, пытаясь оттолкнуть вторжение, но это только усилило неприятные ощущения, превратив ее в ослепляющую вспышку. Она сильнее уткнулась лицом в подушку – мокрую от слез, крови и пота, – вдыхая собственный страх, собственное отчаяние, чтобы заглушить крик, который рвался из горла.

– Меня будут искать… – слова вырвались сами собой, глухие, жалкие, последние осколки сопротивления, которые она еще могла собрать в кулак. Голос дрожал, ломался, едва пробивался сквозь ткань подушки.

Чудовище рассмеялось – откровенно, низко, с хриплым удовольствием, от которого по коже побежали волны озноба.

– Кто? – переспросил он, и в этом одном слове было столько презрения, что Дана почувствовала себя еще меньше, еще ничтожнее. Он снова переместил руку на спину – теперь поглаживая поясницу круговыми движениями, будто успокаивал ребенка после кошмара. – Разве у тебя остался хоть кто-то, кому ты дорога? Ты сирота, твои родственники давно махнули на тебя рукой, глупая курица. Марат не любил, когда они приезжали к вам, помнишь? Тетка из глухой станицы… где она и где он – гордость края, хозяин полей и миллионов. Ты даже не звонила ей в последние годы, правда? А коллеги… ты хоть об одном из них вспомнила за эти четыре года?

Он провел пальцем по старому шраму на лопатке – тонкому, белесому, едва заметному, если не знать, где искать. Шраму, который Марат так любил целовать – медленно, благоговейно, шепча, что это его метка на ней, его собственность навсегда. Теперь этот шрам горел под чужими пальцами, как клеймо.

– Когда тебе позвонила твоя приятельница с радио, что ты ей ответила? – продолжал он тихо, наклоняясь ближе. – Помнишь? «Извини, занята, потом перезвоню». И не перезвонила. За четыре года, глупышка, ты растеряла всех друзей, всех знакомых. Вот она, – он внезапно коснулся губами того же шрама, его язык лизнул белесую кожу, оставив влажный, горячий след, – цена твоей комфортной, безоблачной жизни, Дана. Цена, которую ты платила, став красивой декорацией для Марата.

Женщина глухо плакала.

– Брось, Дана. Ты же так привыкла играть роль идеальной жены и женщины. А правила игры – не замечать. Не замечать соперниц, не замечать, как твои бывшие коллеги-журналисты один за другим закрывают расследования в его сторону. Ничего для тебя не изменилось. Почти. Та же игра, но теперь – для меня. Идеальная женщина и подстилка. Будешь слушаться, делать, что велят – будет терпимо. Ты теперь его наследница, а я – твой царь и бог. Твоя задача прежняя – делать, как прикажу. Подписывать документы, раздвигать ноги.

– Зачем….

– Как ты могла заметить, – мужчина прилег рядом с ней и снова положил руку на спину, – у меня некоторая проблема. С женщинами в том числе. А мне всего-то 40 лет. Если тебя трахал Марат, могу и я. Ведь ты всего лишь красивая шлюха.

Поцеловал ее в шею и вышел прочь.

4

2011 г.

От стука в двери Дана вздрогнула всем телом, возвращаясь в реальность. На пороге стояла молодая девушка, лет 20–25 может быть. Невысокая, тоненькая как былинка, с задорно вздернутым носиком и смешливыми светло-карими глазами, с волосами цвета пшеницы и россыпью веснушек на щеках она выглядела совсем юной.

– Привет, – голос легкий, чуть хрипловатый, как будто она только что бежала или смеялась. Девушка не спрашивая разрешения прошла внутрь, присела на самый краешек кровати, поджала под себя одну ногу в потертых кедах. – Ну как ты? Живая хоть?

Дана рассматривала незнакомку. Впрочем, совсем незнакомкой та не была – женщина отчетливо помнила как тонкая, узкая ладонь обхватила ее запястье в воде и с неожиданной силой тащила вверх, к берегу, к спасению.

– Больно говорить, да? – девушка легко покачала головой, словно сама отвечала на свой вопрос. Солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задернутую занавеску, зацепился за ее волосы и на мгновение окружил лицо мягким, ангельским ореолом. – Ты двое суток горела в жару… металась, что-то кричала про воду и про… про «хватит». Твой… – она на секунду замялась, подбирая слово, – …хм, сосед, что ли? Он очень переживал. Почти не отходил. Сидел вот тут, – она похлопала ладонью по покрывалу рядом с собой, – держал тебя за руку, когда ты начинала задыхаться. Я видела.... когда гуляла...

Постоялец…

Черт…

Дана совсем забыла о нем. Там, на берегу она больше не могла жить. Смотрела на волны и вдруг поняла, что не может так больше. Каждый день, из года в год, от часа к часу, каждую минуту сознавать, что вся ее жизнь – ложь. Что никогда ничего не изменится, и что она вынуждена будет засыпать и просыпаться, осознавая, что всего лишь вещь, предмет, который продали, предали, разбили и выбросили за ненадобностью.

Горечь полынью затопила рот.

Зачем ее вытащили из воды? Хватит ли у нее сил снова совершить задуманное?

Незнакомка нахмурилась и схватила Дану за руку.

– Это ведь не выход…. – прошептала она, глядя на женщину своими янтарными глазами.

Дана резко вырвала руку и отвернулась.

– Всегда есть выбор… – продолжила девушка.

– У меня его нет, – отрезала женщина, закрывая глаза. – Мне его не дали. И… зачем ты… вытащила…

– Потому что жизнь – это высший дар, который нам дала природа, – голос девушки зазвенел. – Никто не имеет права ее забирать. Ни другие. Ни мы сами. Даже когда кажется, что все уже кончено… даже когда внутри только пепел и соль… она все равно остается даром. И выбрасывать его – это предательство.

– Ты меня даже не знаешь! – сквозь боль в горле рявкнула женщина, вырывая руку из руки девушки. – Зачем ты влезла!

Девушка печально вздохнула. Помолчала несколько минут.

– Я часто видела тебя на берегу, – наконец, прервала она молчание. – Ты очень красивая. И животных любишь, я наблюдала, как все окрестные коты сбегались к тебе. Ты даже чаек подкармливаешь….Прости, я видела, что тебя не смыло волной, что это – не случайность. Но погибнуть так…. Такой как ты…

– Какой? – с горечью бросила Дана.

– Яркой, – просто ответила незнакомка. – Сильной. Красивой.

– Моя красота – мое проклятье! Пусть бы лучше я была… уродкой! Тогда…. – внутри у Даны все горело от невысказанности. Боль, которая должна была утихнуть за два прошедших года, на самом деле все время жила в ней. Она молча крепла, расползалась, отравляя женщину изнутри, ожидая своего часа. – Тогда, меня бы смогли любить! Тогда бы меня не стали использовать! Тогда бы…. Боже, я могла бы жить обычной жизнью!

Девушка молча смотрела, как Дана металась по широкой двуспальной кровати – тонкое одеяло сбилось в ком, простыня промокла от пота, волосы липли ко лбу и щекам. Женщина дергалась, будто пыталась вырваться из невидимой хватки, пальцы судорожно цеплялись за край матраса, а губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же.

– Он же просто меня использовал! – вырвалось вдруг хрипло, надтреснуто. – Один ненавидел… второй бросил на растерзание… Я… всего лишь кукла в их руках! Всего лишь вещь! Всего лишь… – голос сорвался в короткий, болезненный всхлип. – Я не хочу так жить… Не хочу жить!

– Ты не кукла, – девушка снова взяла Дану за горящую огнем горячки руку. – И никогда ею не была. И жить ты должна, дыша полной грудью, а не скрываясь на краю географии. А твоя смерть… разве она не порадовала бы твоих врагов? Разве не этого они хотят? Чтобы ты умерла, пропала навсегда, исчезла из этого мира навсегда. И тогда их победа оказалась бы полной, а их преступления – безнаказанными.

В глазах Даны все плыло и двоилось. Лицо девушки то приближалось, то отдалялось, будто ее качало на волнах лихорадки. Голова раскалывалась – боль пульсировала в висках, в затылке, отдавалась в зубах. Из груди рвались короткие, рваные рыдания – не плач даже, а судороги, от которых болело под ребрами.

– Нет, – продолжала незнакомка, и ее голос звучал все четче и четче в ушах, – ты не имеешь права умирать. В первую очередь перед самой собой. Потому что только твоя жизнь – вечная угроза над теми, кто сломал тебя, кто использовал, кто предал, кто ударил в спину.

Дана дышала тяжело, со свистом. Слезы наконец прорвались – горячие, соленые, текли по вискам в волосы, смешиваясь с потом. Она не вытирала их. Только смотрела в потолок, где тени от веток акации медленно ползли по белой краске.

– Я устала… – прошептала она еле слышно. – Так устала…

– Я знаю, – девушка погладила ее по волосам, голос становился все тише и спокойнее, – я знаю. Тебе надо спать. Завтра будет новый день, новые возможности, новые события, новая жизнь, – светлое лицо расплывалось перед глазами, руки успокаивали, приносили облегчение, спокойствие, – Спи, Дана, – раздалось где-то далеко. – Спи. И не думай о смерти. Костлявой рано забирать тебя…. Слишком рано….

За окном солнце уже почти село – небо над морем стало густо-фиолетовым, с одной узкой полосой оранжевого на горизонте. Волны продолжали набегать на пляж около старого отела в одном из номеров которого спала, разметавшись по кровати женщина с рыжими волосами. Спала крепко, впервые за два года без сновидений.

Вернувшийся с кухни мужчина подкинул дров в камин, подошел к ней, глядя на точеное лицо, место которому где-нибудь на обложке журнала. Зеленые глаза мужчины – обычно холодные, настороженные, с той стальной искрой, которая заставляла людей отводить взгляд, на несколько мгновений утратили свою броню. Потеплели. Смягчились. Успокоились.

Он поправил сброшенное ею одеяло, задел мокрый лоб и улыбнулся – жар спал. Она тихо вздохнула во сне – до него долетело тепло ее дыхания.

Сел в глубокое кресло, в котором провел последние две ночи и устало откинулся на спинку, закрывая глаза, позволяя себе отдых и несколько минут покоя. Потом достал телефон, потер высокий лоб, нахмурился, читая сообщения, которые приходили с завидной регулярностью. И отправил только одно слово.

«Выздоравливает».

5

Алексей снова, снова и снова перечитывал сообщение. Единственное, отправленное за три дня. И чувствовал, как растекается по мышцам острое чувство облегчения. Убрал телефон подальше, лег на шконку. Привычным усилием отгородился от внешнего мира: от лязга ключей в коридоре, от приглушенных голосов за стеной, от вечного гудения вентиляции, которое в этой камере никогда не выключалось полностью. Тело – само по себе, разум – сам по себе. Этот навык он отточил до автоматизма. Без него давно бы спятил, окончательно сошел с ума – еще тогда, в белой палате с видом на заснеженные склоны, в закрытой клинике высоко в Швейцарских Альпах. Где мало кто, даже его родной отец, верили, что он выживет. И только его ненависть, которая горела в нем лютым пламенем, сильнее, яростнее с каждым днем мучений, не давала ему сдаться.

Он плохо помнил, как выбрался из пылающего дома со сломанными ногами, а может его просто вынесло взрывной волной, он плохо помнил, как смог достучаться до отца. Вообще не помнил, как его доставили в больницу и не знал, сколько операций перенес.

Позже, когда он уже мог говорить, один из хирургов – сухой пожилой немец с усталыми глазами – сказал ему почти с восхищением:

«Герр Яров, вы – медицинский феномен. Семьдесят восемь процентов ожоговой поверхности тела, множественные переломы, тяжелая ингаляционная травма… По всем протоколам вы должны были умереть еще на третьи сутки. А вы взяли и решили иначе».

Алексей тогда только криво усмехнулся обожженными губами.

Он не «решил иначе».

Он просто отказался умирать, пока не получит возможность посмотреть в глаза тем, кто поджег его дом, кто убил его семью, кто уничтожил его жизнь. Пока не сможет ответить той же монетой.

Отбой.

Свет погас, вызвав ворчание тех из заключенных, кто еще читал книги.

Ему книги были не нужны – картина стояла перед глазами.

2009 г.

Она лежала, свернувшись клубочком на жесткой кровати. Он видел ее через камеру в углу комнаты. Лежала в той же позе, в которой он ее оставил, уходя. Не шевелилась, не пыталась укрыться серым, колючим одеялом. Только белые плечи вздрагивали то ли от холода, то ли от плача.

Он смотрел на женщину в своей власти, сидя в своем удобном кресле в кабинете, попивая кофе, приготовленный молчаливой Ангелиной и не ощущал жалости. Только холодную ненависть и презрение.

Четыре года он, Алексей Яров, шел к своей цели, встал на ноги, но похоронил отца, сердце которого не выдержало сообщение о смерти внучки и Амелии. Они никогда не были близки с сыном – где бизнесмен средней руки из Краснодарского края и где почетный консул РФ, пусть и на пенсии, элита элит Москвы. Их сложные отношения, их запутанные семейные связи не позволяли им быть рядом. Но для 70-ти летнего старика новости стали ударом. Он вытащил с того света сына, заплатив за это своей жизнью.

Брат на похороны не приехал.

Все сделали они вдвоем: Алексей и Ангелина. Старая, много чего повидавшая женщина – когда-то любовница отца, потом его тень, секретарь, домоправительница, хранительница тайн. Она закрывала глаза на все. Она закрывала глаза и теперь. Молча организовывала церемонию похорон, молча подписывала бумаги, молча варила кофе. Молча смотрела, как он ломает то, что осталось от чужой жизни. Не дрогнула, когда его люди привезли безжизненное тело девушки и бросили в подвале. В той камере, которая предназначалась совсем не ей.

Алексей шаг за шагом 2 года приближался к Марату, медленно, осторожно, как манул к добыче. Но тот… тот обманул, снова обманул. Мгновение, одно короткое мгновение на трассе – и машина летит в лоб бензовозу, вспыхивает пламенем, лишая Ярова шанса на месть.

Алексей взвыл, когда узнал, что его враг сдох. Не кричал, не ругался. Просто издал низкий, звериный звук, который эхом отразился от стен пустого кабинета. Месть, ради которой он дышал, которую он носил в себе вместо сердца – украдена. Украдена у него в последний момент. Быстрой, пусть и мучительной смертью. А может и не мучительной. Сила удара была такова, что тело переломало еще в момент аварии.

Марат сдох, а Яров крушил свой дом в диком бешенстве, которое ударило в голову. Не мог спать, есть, пить. Его трясло так, что даже Ангелина испугалась, не умрет ли он. Нет. Не умер.

Поехал на похороны и увидел там ее.

Тоненькая, хрупкая и изящная, с бледным лицом и черным платком, укрывающим ярко-рыжие, золотистые локоны, она стояла отрешенная у края и не сводила глаз с гроба. Не плакала, не кричала, но Алексей знал это состояние. И ненависть к этой женщине, чей хрустальный голосок когда-то они с Амелией называли, смеясь, голосом Джельсомино, ударила в голову.

Марат сдох. Но не сдохло его дело. Не сдохла его семья. Не сдохла эта дрянь – красивая, молодая, оставшаяся с деньгами, связями, властью, которую он ей оставил. Шлюха, возведенная в ранг жены. Теперь – вдова. Наследница.

Алексей смотрел на нее через темные стекла очков и чувствовал, как старая ненависть, чуть притушенная шоком от аварии, разгорается заново. Только теперь она была направлена не на одного человека. На всю его тень. На все, что осталось после него. На ту, чей смех он слышал, когда ему ломали ноги.

Его семью убивали, а Лодыгин, смеясь говорил с ней по телефону, помогая выбрать платье к свадьбе. Смотрел, как Амелию насилуют, а сам говорил своей бляди, что хотел бы платье с открытыми плечами.

Плечами, которые теперь вздрагивали в беззвучном плаче.

Совершенное тело, так долго ублажавшее убийцу.

Против воли Яров почувствовал, как снова накатывает возбуждение. 4 года воздержания давали о себе знать. Сначала – длительное восстановление, после…. он видел, как реагируют на него женщины. Даже шлюхи вздрагивали и отводили глаза. И ничего не получалось.

Пока там, в камере, наблюдая как спящую пленницу переодевает Ангелина, попутно забирая и телефон и украшения, впервые за четыре года его тело отозвалось. Острым, болезненным толчком в паху. Желание было таким внезапным и сильным, что он едва сдержался. Не хотел марать руки о шлюху Марата, думал отдать ее другим, как отдали Амелию. И не смог, впервые за 4 года ощутив мощную разрядку.

Не думал о ней – она всего лишь тело. Тело, которое теперь принадлежит только ему.

Отставил чашку с кофе и снова спустился вниз.

Она не спала. Лежала лицом в подушку, только вздрогнув от лязга ключей. Попыталась сжаться в комочек, но он, придавив тонкую шею к матрасу, снова овладел ею без единого слова. Глубоко, сильно. Заглушив свой стон рычанием. Она уже не сопротивлялась. Тело сдалось раньше разума – внутри еще оставалась влага от первого раза, смешанная с его семенем, и это сделало все проще, скользче, быстрее. Он чувствовал это. Чувствовал, как ее мышцы невольно сжимаются вокруг него – не от желания, а от привыкания, от вынужденной покорности. Он не торопился кончать. Держал ритм, наблюдая за ее лицом в полумраке: зажмуренные глаза, мокрые ресницы, приоткрытый рот, из которого вырывались короткие, прерывистые вздохи. Не стоны – просто воздух, который выходил из легких против воли.

Когда он кончил – второй раз за эту ночь, – то не отстранился сразу. Остался внутри, тяжело дыша, прижимая ее к себе всем весом. Его ладонь все еще лежала на ее шее – теперь мягче, даже ласково, пальцы скользнули по ключице, по той самой открытой линии, о которой Марат когда-то говорил в трубку: «Хочу, чтобы плечи были открыты…» Он наклонился ближе. Его дыхание обожгло ее ухо.

– Моя… – он сам не понял, что сказал.

Быстро встал, вышел, приказав Ангелине позаботиться о пленнице. Видел по камере, как Ангелина заставила ту идти в душ в другом конце подвала – заброшенное помещение со старым водостоком и потрескавшимся кафелем. Она шла, а ноги подгибались сами собой, и, если бы не сильная рука Ангелины – упала бы на пол.

Несколько дней было не до нее – нужно было уладить дела в Москве, подготовить все для того, чтобы вдовушка вступила в права наследования.

Но даже в столице нет-нет, но его мысли возвращались к пленнице в подвале. И тогда накатывало желание: ненормальное, извращенное, острое, сводящее с ума. Он включал камеры, наблюдая за ней – механической куклой с мертвым бледным лицом. Она не хотела есть, но Ангелина умела быть убедительной. Два дня она только лежала на кровати, прижимая руки к животу – он отметил для себя, что нужно быть осторожнее. Нет, не из жалости – из рационализма. Если она сломается слишком быстро, умрет или сойдет с ума раньше времени – вся игра потеряет смысл. Он хотел, чтобы она жила. Долго. Чувствовала каждую секунду боли и ужаса, как когда-то чувствовала его Амелия.

И его Иришка.