Текст книги "Танец с огнем (СИ)"

Автор книги: Весела Костадинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 34 страниц)

Солнце светило сильнее, жарче, нагревая воздух и камни вокруг. Дана дотащила свое тело до развалин и распласталась ничком на камнях перед одним из них. На теплых камнях. Только потом она увидит, что это и не камни, а старая черепица. Сейчас ей было важно одно – тепло. Хоть какое-то тепло.

Потом сознание она потеряла.

Пришла в себя от прикосновения холодного полотенца к лицу. Вокруг было тепло, даже жарко, но все ее тело покрыли мурашки озноба. Голова горела как в огне, боль растекалась от макушки к вискам, лбу по затылку переходила в позвоночник. Еще больше болел живот. Настолько сильно, что казалось в нее вонзили крюки и тянут заживо плоть наружу.

Она заплакала, застонала.

– Тише, милая, тише, – услышала над собой старческий голос, – ох и досталось тебе, дочка. Ох и досталось…

Дана открыла глаза и увидела над собой звезды. Только через несколько секунд до нее дошло, что ее перенесли в один из полуразрушенных домов. А жар исходит от печки, полыхающей в тиши ночи.

– Лежи, милая, лежи… – продолжала незнакомая, сморщенная старуха, меняя компресс на голове, – никто тебя здесь не найдет… у-у-у-у, ироды!

Старуха была маленькая, сухонькая, сгорбленная, как старая яблоня. Лицо – сеть глубоких морщин, глаза светлые, почти бесцветные, но острые, как у птицы. Волосы седые, собранные в тугой узел на затылке, руки – узловатые, в коричневых пятнах, но движения точные, привычные к чужой боли.

Значит искали… в горле было сухо и больно, сухой кашель рвался из груди. Старуха тут же приложила к губам горячую, керамическую кружку с чаем и лимоном. В чае отчетливо различался привкус мяты и чабреца, видно их бабка добавила в чай, собрав тут же у реки и на скалах.

– Искали… – ответила она на невысказанный вопрос, – как же. Сегодня всех в селе на уши подняли. Жена какой-то шишки, мол, пропала. То ли сама от него убежала, то ли полюбовник увез… да только сдается мне, сказки все это. И глаза у этого мужа…. Ууууу… мертвые. От такого сбежать за счастье….

Дана прикрыла воспаленные глаза, которые старуха тут же вытерла мягкой тряпицей.

– Сам поди девочку ухайдокать решил… изверг. Такие, дочка, только с виду живые. А внутри – трупы гниющие. Ходят, едят, пьют, а все равно гниют как трупы заживо. И запах от них такой…. Знаешь… мертвечиной несет. Много бед они в мир приносят, ох много… Пей, милая, пей… силы тебе нужны… крови много потеряла….

Живот…. Хотелось сказать ей, но не могла.

– Да… – после паузы снова прошептала старуха, – потеряла ты ребеночка…. Потеряла, милая… такая уж у нас доля, дочка, носить и терять порой. Но это ничего…. Ничего…. Ты молодая, у тебя еще будут дети….

Нет… нет…. Нет…. Боль разливалась по всему телу, выжигая внутренности. Не будет у нее больше ничего: ни жизни, ни любви, ни детей. Все выжгло намертво. Все умерло внутри. Оболочка – не человек.

– Молодая… – просипела старуха, – я же вижу…. И красивая… и сильная очень… сама дошла… сама себя с того света вытаскиваешь…. А малышка твоя… она к тебе вернется… когда время придет…

Больше Дана почти ничего не слышала, снова погружаясь в забытье. Долгое. Тяжелое.

Проходили дни, за ними – недели. Старуха и ее полоумная внучка ухаживали за ней.

Внучка – деваха лет двадцати, круглолицая, с мягкими, как тесто, щеками и глазами цвета речной воды с нежным именем Мила – была немая от рождения и тугая на голову. Она почти не разговаривала даже жестами, только тихо мычала, когда волновалась, и двигалась по дому мягко, боком, словно боялась задеть воздух. Ее руки были всегда теплыми и пахли медом и сушеной мятой; она любила класть их Дане на лоб, на живот, на запястья – не для лечения, а просто так, будто хотела передать свое спокойствие через кожу. Когда Дана стонала во сне, деваха садилась рядом на край лежанки, качалась взад-вперед и напевала что-то без слов – низкое, горловое, похожее на гул ветра в старом улье.

Когда стало возможным – перевезли ночью в нижнее село, где старуха жила, уходя на весну и лето в горы и собирая там травы. Тем и жила – составляла чаи, ароматные сборы, сушила ягоды, собирала мед со своей пасеки и продавала все это туристам. Да и дочь ее, живущая в приморском городе, мать не оставляла. Та заботилась о внучке, дочь поддерживала мать во всем.

Бабка, не смотря на свои 70 обладала не дюжей силой, была энергична и деятельна. Сама водила машину, в которой и перевезла беглянку к себе, обладала неоспоримым авторитетом в селе. Дом стоял на отшибе, подальше от любопытных глаз, а положили Дану вообще на чердаке, среди сухих трав и готовящихся отваров. Лежанка Даны – старый матрас, набитый сеном и овечьей шерстью, накрытый несколькими лоскутными одеялами – пахла летом, солнцем и чуть плесенью. Над головой тихо потрескивали доски, иногда сквозняк шевелил травы, и тогда по чердаку прокатывалась волна запахов – то мятная, то смолистая, то медовая.

Старуха приходила несколько раз в день: приносила кружку травяного отвара, пахнущего железом и лесом, меняла повязки, мазала синяки и шрамы желтой мазью собственного изготовления – едкой, с запахом скипидара и календулы. Она почти не разговаривала о прошлом Даны, только иногда, глядя в окно на далекие горы, бормотала:

– Выкарабкаешься.... живучая ты, кошечка...

В начале июня Дана могла уже ходит по дому, передвигаясь медленно, осторожно. Помогать старой Катерине на кухне, читать Миле простые детские книжки – их в доме нашлось множество.

Но вот выходить на улицу Катерина запретила – ее все еще искали.

– Сенька, участковый наш, паразит бесхребетный, за бабки мать родную сдаст, – ворчала она, распределяя тонкие стебельки мяты на одинаковые пучки. – Ему за информацию о тебе много денег обещали. За живую или за мертвую, без разницы. Вот и бегает, паучонок, вынюхивает. И сюда прибегал, жаль не могу его как в детстве поленом отходить…. Скоро Маринка приедет, Милку проповедать, мать все-таки, я попрошу, чтоб забрала тебя с собой. У нее на берегу отель… там дополнительные руки никогда лишними не бывают. Отдохнешь, восстановишься… только ты это, доченька, не говори, кто ты. Маринка тебя официально устраивать не станет, живи у нее. Зверь этот поганый от тебя не отстанет, ты ему нужна… как только паспорт свой засветишь – жди гостей. Пережди… год, два, может три…. А потом по-тихому уезжай. Деньги твои я не трону и Маринке не дам, так что…

Дана молча обняла старуху. Уткнулась мокрым лицом в шею, жадно вдыхая старческий, специфический запах. Ей вдруг почудилось, что обнимают ее не только сухонькие руки Катерины, но и нежные – мамы, сильные – Ангелины.

– Будет, будет… – похлопала старуха по тонкому плечу. – Всю траву мне перемешала, свиристелка. Снова начинать надо…

Яркое июньское солнце грело теперь уже их обеих.

20

2012 г.

Дана вытерла мокрое лицо рукой и посмотрела на Эли. Лицо той было задумчивым, тяжелым и мрачным. Она впитывала рассказ подруги, как губка в воду – удивительно легко. Словно пришла на этот берег, на их любимую корягу только для того, чтобы услышать боль, вытекающую с каждым словом молодой женщины.

Помолчав с минуту, во время которой только плеск волн о камни да далекий крик чаек нарушали тишину, Дана собралась с силами и продолжила, голос ее стал глуше, словно эхо в пустом ущелье, где каждый слог отзывался эхом утраты.

– Знаешь, порой мне кажется, с этим малышом я потеряла все свои силы. Их и так-то оставалось мало, но…. я когда о нем узнала… это как солнце зимой было – все равно холодно, но уже немного теплее. Мне ведь совершенно стало все равно, кто его отец. Мерзавец и ублюдок, насильник…. Но малыш… он ни в чем виноват не был…

– Тем более, – задумчиво намотала золотистый локон на палец Эли, – что Алексей… ну скажем так – не патологический псих… судя по всему.

Она достала из своей неизменной корзинки термос, налила в крышку обжигающий чай и протянула женщине.

Дана молча кивнула, сделав глоток, который обжег горло, но принес странное облегчение, словно огонь внутри растапливал лед воспоминаний; ей не хотелось говорить о Ярове, чье имя все еще отзывалось в ней эхом боли и смутного сожаления, но доля истины в словах Эли была – психопатом Алексей не был. Просто мерзавцем.

– А что потом? – Эли взяла у Даны кружку и сама сделала глоток.

– Потом… ничего. Марина Васильевна, она хозяйка этого отеля, сначала восприняла меня настороженно. Но через несколько дней поговорила на чистоту. Сказала, что руки нужны, что готова дать мне жилье, приют… взамен я буду смотреть за отелем круглогодично. Сама видишь, жить здесь зимой – мало желающих. Привезла меня сюда. Первый год не сильно и нагружала. Я больше ей помогала по части документов – она, например, таблицы так и не научилась в Экселе составлять. А я это с закрытыми глазами умею делать. Ближе к осени, когда поясница, почки да и в целом здоровье стало лучше – я сама стала делать много и по хозяйству – мне так легче было. Она меня никогда ни о чем не спрашивала….

– А теперь?

– Толя говорит, что…. Марат в Москву собирается. Он свое влияние не только на Краснодарский край распространил, на Ставрополье тоже. Подбирается все выше и выше, связи заводит серьезные. И есть предположение у Толи, что вот-вот возьмется за поиски меня по-настоящему. Два года он свой бизнес восстанавливал, два года то, что Яров у него порушил заново строил. Теперь руки и до меня дойти могут. Связи в Москве у него все сильнее. Теперь, даже если уеду из Краснодарского края, то и в другом регионе он меня отыскать сможет. Прав Толя, я ему точно мертвой нужна. Вот и выбор у меня, Эли… или бомжевать всю жизнь, или сдохнуть самой…

– То есть третий вариант ты даже не рассматриваешь? – чуть приподняла девушка светлую бровь.

Дана сжала зубы.

Третий вариант, предложенный Лоскутовым до сих пор вызывал в ней бурю протеста и ярости. Ночью, во время разговора, когда Анатолий озвучил его, Дана в выражениях не стеснялась.

– Ты, конечно, о нем молчишь, – Эли улыбнулась и от ее янтарных глаз к вискам пробежали тонкие линии, веселые, совсем ее не портящие, – но ведь Анатолий не просто так тебя здесь нашел. Не только ради того, чтобы напугать, так?

– Он нашел меня по приказу… просьбе… Ярова, – выдавила Дана, глядя в морскую даль. – На него в колонии уже три покушения было – Лодыгин приветы шлет. И Алексей… все думали, я погибла, а он заставил Толю искать. Не верил, что… Он хочет встречи, Эли…

– В колонии? Тебя сразу люди Лодыгина вычислят же….

– Толя может это организовать. У него хорошие связи с…. Определенными людьми. Говорит, что Яров…. Хочет передать мне свои активы. Их осталось не мало, и большая часть – за границей. По уму сидеть ему еще 3 года, да и не знает, досидит ли…. Живым.

– Ты боишься? – в лоб спросила Эли.

Дана вздохнула. Страха перед Яровым не было. Не после того, через что она прошла. Но ей казалось, что стоит ей снова посмотреть в его стальные глаза, она вспомнит все, что пережила в том доме, рядом с ним. Снова поймет, насколько никчемной была ее жизнь. Она знала это и без него, но боялась, что увидев, осознание обрушиться новым потоком.

Ни любви, ни жизни, ни детей.

– Ты сказала Толе…. О малыше? – тихо спросила Эли.

– Нет, – покачала Дана головой. – Это только моя боль…. Только моя…. К тому же…. Как ни крути, Яров уже потерял одну малышку…. Я ненавижу его, но… нет сил причинить еще больше боли. Просто нет.

Эли кивнула.

– Думаю, это его бы добило…. Знаю, ты его ненавидишь, но…. как ни крути, а чувствовать он умеет. Ощутил, понял, что ты жива, заставил брата найти. Даже там, Дана, он защищает тебя. Обидно… – она опустила голову, – когда люди становятся чудовищами…. Сами ломают то, что могло стать… жизнью.

Дана закусила губу.

– Беда в том, – прошептала она, – что даже если я приму предложение Ярова, Эли, кто избавит меня от того, что внутри? От тоски, когда мне выть хочется… от того, что даже сейчас я смотрю на море и мне хочется… все закончить. Это сжигает меня, понимаешь? Не дает мне жить…. Только про психологов не говори…. Я не этого хочу….

Эли очень и очень внимательно посмотрела на подругу.

– А ты и не сможешь, Дана, – вдруг сказала она совершенно серьезно, чуть прищурив глаза. – И никто бы не смог. Годы терапии, в каждый из дней которой ты легко можешь шагнуть из окна. Проблема не в деньгах и не в страхе за жизнь, ведь так?

Дана медленно кивнула.

– Ты обдумываешь еще один вариант, так?

И снова медленный кивок.

– Так что останавливает?

– Пример Алексея, – честно призналась Дана. – Вдруг я…. стану такой.

Эли медленно улыбнулась.

– Так держи его перед глазами. Чтобы не стать такой.

Обе женщины несколько минут молча смотрели друг на друга, переваривая услышанное.

– Я не смогу иначе… – словно оправдываясь, заметила Дана. – Я умру иначе…. Через неделю, день, год…. Я умру, Эли…. И тебя и Толи или кого-то другого может и не быть рядом….

Девушка согласно кивнула.

– Ты уже приняла решение, ведь так? – спросила она. – Просто…. Проговорила его в слух. Теперь действуй, Дана. Порой, дорогая, врезать врагам – лучшая терапия. Дана, каждый человек имеет священное право, данное ему жизнью, богом и самой природой защищать себя и то, что он любит. Марат гонит тебя, охотится за тобой. Так поверни ситуацию. И пусть уже он будет добычей, а не ты.

Дана встала с коряги, выпрямилась. То, что еще два дня назад, во время разговора с Лоскутовым казалось невозможным, сейчас обретало черты неизбежности.

Ее это уже не пугало.

– Когда вы уезжаете? – спросила Эли.

Дана бросила быстрый взгляд на отель, бывший ее домом долгие два года. Дававший ей приют, охранявший ее.

– Через несколько дней, – ответила она. – Я не могу бросить Марину просто так – слишком многим ей обязана. Она приедет послезавтра… Надеюсь…. Она не будет в обиде…

– Не будет, – грустно улыбнулась Эли, – уверена в этом. И все поймет.

Женщина осторожно обняла подругу.

– А ты?

– Я тоже скоро уеду, завтра, если быть точнее, – та посмотрела в даль, на море, поверх плеча Даны. – Пора и мне… вернуться… Кто знает, Дана, может быть жизнь еще столкнет нас.

Дана молчала. Ей казалось, что сейчас она снова теряет близкого человека, ставшего за несколько дней почти родным. Но шансов на новую встречу у них не было.

– Кто знает, Дана, – засмеялась Эли, словно прочитала ее мысли, – кто знает. Близкие люди не теряются. И судьба сводит их снова и снова, поверь мне.

Девушка обняла подругу, поцеловала в лоб.

– Иди, Дана, и назад не оглядывайся.

Та поднялась с коряги, расправляя плечи. Знала, что будет не просто, знала, что у нее нет ни малейшего понятия, что ждет впереди. Одно знала точно – от своего решения больше не отступит.

Но перед этим оставалось одно дело.

21

Слабо звякнул замок, но от этого звука Дане стало не по себе. За последние два часа она много раз слышала такой звук, но никак не могла к нему привыкнуть. Сидевший рядом с ней Анатолий бросил на женщину быстрый взгляд, одновременно пытливый и успокаивающий. Видел, что она не в лучшем состоянии, уставшая с долгой дороги – они провели в его машине почти неделю, добираясь на нужное место. Не рискнули ехать ни поездом, ни самолетом, чтобы не засветить женщину.

По приезду свидания пришлось ждать. Заселились в странную квартиру, хозяйка которой, только увидев удостоверение Толи, сразу испарилась, даже не глянув на его спутницу.

– Она не из болтливых, – сообщил мужчина встревоженной женщине.

– У тебя везде свои люди? – подняла на него глаза Дана, устало садясь на диван в прихожей.

– Были бы везде, – сухо ответил он, – не пришлось бы так прятаться. Я – не бог.

– Но начальник колонии согласился пойти на встречу… – она гнула свою линию.

– Начальник колонии знает, кто его задницу прикрывает во ФСИН, – Анатолий поставил чайник. – Дана, я могу многое, и многое – не могу. Я не могу просто нанять киллера и пристрелить ублюдка, хотя очень хочу. У меня руки чешутся сломать ему хребет. Но все мы вынуждены играть по правилам, главное из которых, чтобы внешне все было законно. Хотя бы условно. Иначе начнется полный беспредел. За этим следят строго. Думаешь за эти два года я сидел сложа руки? Ты ведь знаешь, что я чувствовал к Амелии! И брат мне, как ни крути, не чужой. На самом деле, он – единственная моя семья сейчас. Но я не пойду по пути Лехи, напролом. И гада этого давить нужно его же оружием – умом, деньгами и властью, а не силой.

Больше женщина не спорила.

Прошли досмотры, правда они были совсем не такими жесткими, какие проходят обычные посетители. Колония располагалась в нескольких километрах от ближайшего населенного пункта – вокруг только сосны, выжженные солнцем и морозами, да колючая проволока, уходящая в обе стороны, сколько хватало глаз. Их не повели в официальный зал для коротких свиданий с решетками и стеклом, а провели через боковой выход за административным корпусом, по узкой тропинке, посыпанной старым щебнем, к небольшому одноэтажному домику, стоящему чуть в стороне от основной зоны, освещенному в темноте позднего вечера яркими фонарями.

Снаружи он выглядел как обычная казенная постройка семидесятых годов: серые шлакоблочные стены, облупившаяся зеленая краска на оконных рамах, крыша из волнистого шифера, местами поросшая мхом. На двери – табличка «Служебное помещение. Посторонним вход воспрещен», но замок был обычный, не решетчатый, и дверь открылась простым ключом, который охранник достал из кармана форменной куртки.

Внутри пахло старым деревом, пылью, дешевым табаком и остатками вчерашнего супа или забытого в холодильнике кефира. Это явно был не официальный пункт свиданий, а что-то вроде комнаты отдыха для персонала или даже временного жилья для тех, кто дежурил по ночам и не хотел ехать в город. Пол покрыт линолеумом цвета выцветшего болота, местами вздувшимся пузырями от сырости. В углу – старый холодильник «Бирюса», который гудел, как трактор на холостом ходу. Рядом – газовая плита с облупившейся эмалью и чайник, в котором еще стояла вода. На подоконнике – несколько пустых бутылок из-под пива и пачка «Примы» без фильтра.

Анатолий помог Дане снять пальто – в помещении было тепло, не смотря на мороз снаружи – в углу гудела старая буржуйка. Не привыкшая к морозам Дана сразу протянула руки к печи, устраиваясь на выцветшем, прогнутом кресле.

– Леху приведут минут через пятнадцать, – сообщил Анатолий, снова пристально глянувший на бледную женщину. – Ты готова?

– Да, – она не смотрела на своего спутника. Не хотела, чтобы тот снова прочитал ее как открытую книгу – увидел страх, смешанный с яростью и ненависть, смешанную с острой надрывной тоской.

Где-то за тонкими стенами лаяла служебная собака – резко, зло, учуяла чужака и не могла понять, почему ее не пускают внутрь. Голоса охраны и зэков доносились приглушенно, но отчетливо: кто-то матерился коротко и зло, кто-то ржал грубо, кто-то кашлял надсадно, будто легкие уже не справлялись с морозным воздухом и табачным дымом. Иногда слышался лязг металла – то ли ключи на поясе охранника, то ли наручники на чьих-то запястьях, то ли лязг открываемых решеток. Звуки эти проникали сквозь щели в дверях и окнах, сквозь тонкую фанеру перегородок, и от них комната казалась еще более хрупкой, еще более временной – тонкой скорлупой между миром свободы и миром, где свобода давно стала воспоминанием.

Снова раздался шорох ключей у двери и на женщину пахнуло морозом. Послышались шаги, голоса, но она сидела лицом к печи, даже не обернувшись. Знала, чувствовала всем телом, кто стоит за ее спиной, терпеливо ожидая, пока снимут наручники, не сводя с нее темных глаз. Но не оборачивалась.

– Анатолий Эдуардович, – голос сопровождающего офицера был спокойным, но твердым, – у вас есть час. Сами понимаете, больше не могу, рискую… На посту, конечно, мои ребята, безопасников мы малость отвлекли, но прошу вас…

– Я понимаю Карл Владимирович, – спокойно кивнул Лоскутов, – постараемся уложиться раньше.

– Алексей Эдуардович, – теперь офицер обращался к Ярову, так же спокойно, без негатива, – правила знаете. Надеюсь, неприятностей от вас ждать не надо?

– Нет, не надо, – ответил хриплый, знакомый голос. – Аптечка?

– Да, я принес, вот, – краем глаза Дана уловила движение – офицер что-то поставил на стол. Снова звякнули ключи – сняли наручники, снова пахнуло холодом – начальник колонии вышел из помещения, оставляя их наедине.

Минута полной тишины тянулась вечно. Дана чувствовала, как колотится сердце о ребра, прислушиваясь к любому шороху, но так и не поворачиваясь. Анатолий стоял у стола, сложив руки на груди и смотрел на брата, готовый в любой момент оказаться между ним и женщиной. Но и тот не шевелился, просто смотрел. На изящную тонкую шею, на прямую спину, на едва заметные серебряные волоски в рыжих волосах.

Дана медленно обернулась, посмотрев прямо в лицо. И закусила внутреннюю сторону щеки – так он изменился. По-прежнему высокий и широкоплечий, за два года он стал намного, намного худее. Щеки ввалились, сделав лицо по-настоящему страшным, под глазами залегли глубокие, тяжелые тени. Шрамы на лице и руках стали, как будто глубже, отчетливее. Только сами глаза остались прежними – в них еще горел огонь.

Он все понял. Поджал губы и опустил глаза, сделав шаг назад, стараясь как бы скрыться в тени. Дана не сомневалась, что перед этим и он внимательно осмотрел ее, и вдруг с тоской осознала, что и сама выглядит намного, намного старше, старее, хуже.

Анатолий протянул брату стакан с заваренным чаем – когда только успел. Ни объятий, ни одного жеста тепла.

Тот посмотрел на брата.

– Пей давай, и ешь, – на столе появились бутерброды: толстые куски черного хлеба с маслом, сверху – ломти копченой колбасы и кружки соленого огурца. Рядом – сверток из фольги, еще теплый, от которого шел густой запах запеченной рыбы – судя по всему, скумбрии, с луком, укропом и перцем. Картофель – молодой, мелкий, отваренный в мундире и разрезанный пополам, с солью и кусочком сливочного масла, уже начавшего таять. И шашлыки – на тонких деревянных палочках, слегка подкопченные, с корочкой, пропитанной дымом и маринадом из лука и уксуса.

Дана видела как дернулось лицо Алексея от запахов, но он тут же взял себя в руки.

– Нет. На это времени нет, – голос стал сухим, холодным и деловым. Мужчина сел за стол, больше даже не глядя на еду. И на нее, к слову, тоже.

– Я подписал генеральную доверенность на твое имя, – он смотрел только в стол. – Полетишь в Швейцарию, там встретишься с герром Клаусом, его данные здесь, – он достал из-за пазухи тонкую тетрадь и положил на стол. – Передашь ему переведенную и легализованную доверенность. Так же здесь перечислены все мои активы, управление которыми я передаю тебе в полном объеме, Дана, – он впервые назвал ее по имени, ровно и сухо. – Он в тот же день инициирует процедуру смены бенефициара на всех счетах и компаниях. Это займет от трех до шести недель – банки Швейцарии любят чистоту, будут проверять источник средств, твою биографию, отсутствие санкций и запретов. Но Клаус знает, как это ускорять – у него связи в FINMA* и в самих банках.

После подтверждения смены бенефициара ты получишь полный доступ – логины, пароли, ключи шифрования, доверенности на управление. С этого момента ты – владелица. Можешь переводить, продавать, выводить – все, что захочешь. Но первые полгода рекомендую ничего не трогать крупно – чтобы не вызвать вопросов у налоговых служб и compliance-отделов. Клаус научит, как выводить средства чисто – через трасты, через фонды, через покупку недвижимости или искусства. Дана! – он чуть повысил голос, так, что женщина невольно вздрогнула. – Ты меня вообще слышишь?

Даже в таком виде и в таком месте он оставался Яровым.

– Поешь, – вдруг зло вырвалось у Даны, – поешь нормально, тогда и поговорим.

На секунду онемели оба брата – ее голос и тон напоминали удар хлыста. Безоговорочно и точно.

Алексей несколько мгновений насмешливо смотрел на нее – она не сомневалась, он тоже вспоминал их ужины. И ее реакцию первые дни на его болезненное поедание пищи.

Не сводя глаз, взял бутерброд и откусил кусочек. Не набросился жадно, а ел так, словно они находились в ресторане, на деловой встрече. Да, она видела, что еще есть по привычке чуть наклонив голову, но уже не так, как тогда. За два года он восстановился сильнее.

Отвела глаза первой. Не от отвращения как раньше – просто устала от борьбы с ним. Терпеливо ждала, пока он закончит с рыбой, которую любил. И вдруг подумала, что он единственный мужчина из ее знакомых, кто любит рыбу сильнее мяса.

– Довольна? – тихо спросил он, вытирая руки о салфетку. – Полюбовалась на урода?

Дана вздрогнула от этих жестоких слов.

– Можем продолжать? – все так же насмешливо уточнил он.

– Леха, не перегибай, – подал голос Лоскутов. – Ваши срачки оставь на потом. Когда выйдешь….

– Я не выйду, – холодно оборвал брата Яров и встал на ноги.

И внезапно сделал то, что никто от него не ожидал – врезал со всей силы Анатолию в живот.

Лоскутов, пропустив атаку, задохнулся, упал на пол. Дана едва слышно вскрикнула от ужаса, глядя на мужчину широко раскрытыми глазами. Он в два шага оказался около нее, поднял с кресла и обнял, прижал к себе и поцеловал. Коротко и жадно, а после – уткнулся лицом в шею, жадно вдыхая ее запах.

– Все такая же красивая…. – прошептал он, – все так же сводишь с ума…. Дана.

И отлетел от нее от мощного удара брата, который больше не сдерживался. Несколько раз профессионально ударил Ярова, заставляя сжаться на полу, после схватил за ворот робы, рванул на себя, развернул и скрутил в жесткой полицейской хватке – рука за спину, колено в спину, прижав к полу лицом вниз. Яров не сопротивлялся – только тяжело дышал, кровь капала изо рта на линолеум, оставляя темные пятна.

Дана дрожала всем телом, все еще ощущая на губах поцелуй Алексея. Дрожала не от страха, далеко не от страха. А потом пришла злость.

– Ты что творишь, ублюдок?! – рычал в ухо Ярову Лоскутов, – совсем охерел.

Алексей тихо засмеялся, утыкаясь лицом в пол.

– Зато мы точно знаем, что нас не слушают, – все еще смеясь, ответил он. – Иначе мне еще минуту назад пиздец бы пришел.

Дана онемела, Анатолий тоже. А на боку Алексея расплывалось красное пятно.

– Твою мать… – вырвалось у Даны, – отпусти его, – она присела рядом с распластанным телом и задела рукой ткань. На пальцах явственно различались красные разводы, – Толя, отпусти сейчас же! – крикнула она. – Яров, ты совсем долбоеб?

Лоскутов послушался моментально, отпуская захват и вскакивая с брата. Тот, все еще смеясь, перекатился на спину.

– Твою мать…. – прошептала Дана, – твою мать…. Что это?

Она резко задрала темную тюремную робу и черную футболку. Под ней открылся бок Ярова: рваная рана длиной сантиметров пять, кое-как залепленная обычным пластырем и марлей, уже пропитанной насквозь. Края раны были воспаленными, красными, с неровными, рваными краями – явно не от ножа, а от чего-то более грубого: заточки, осколка стекла, металлической пластины.

– Привет от твоего мужа, – ответил тот, сквозь зубы.

– Снова? – прошептал Лоскутов.

– А ты сомневался? Толя, рано или поздно он меня достанет, мы оба это знаем. И шансов досидеть еще три года у меня примерно никаких. Не психуй, – он вздрогнул, когда Дана оторвала ненужный пластырь от кровоточащей раны, – давно пора было закончить начатое.

Лоскутов сгреб аптечку со стола на пол.

– Дана, – Яров снова весело улыбнулся, – порадуй меня, ты шить умеешь?

– Я умею, – буркнул Лоскутов, – будь джентльменом, избавь даму от такого.

– Ты ж как попало зашьешь, а она, может быть, даже красиво. К тому же это отличная возможность воткнуть в меня иголку. Знаешь, – он повернул к ней голову, – не под ногти, но тоже не плохо.

– Дана, сможешь голову этого идиота придержать? – Лоскутов не ответил на колкость.

Женщина без слов переместилась чуть вверх и сама положила голову мужчины себе на колени. Он замолчал, закрыв глаза. Ни слова больше не произнес, ни звука не издал пока накладывали швы.

Один за другим. Длинные пальцы работали ловко и уверенно, так, что Дана и залюбовалась и задумалась, сколько раз Анатолий уже выполнял такую работу. Ни одного неверного движения, ни одной заминки.

Почувствовала только, что Алексей нашел ее руку и сжал холодные пальцы.

– Все, – Анатолий смахнул пот со лба. – Тут упаковка антибиотиков есть. Сейчас примешь и с собой заберешь.

– Слушаюсь, товарищ полковник.

Лоскутов поморщился. Дана внимательно посмотрела на него. Она, конечно, предполагала, что у него высокое звание, но не думала, что такое.

– Толя, – позвал Яров, – проследи, чтобы она все получила.

– Не сомневайся, – Лоскутов поднялся, но дал брату время перевести дыхание.

– Хорошо, – тот вздохнул и снова закрыл глаза, задышал спокойнее.

Все трое молчали, слушая, как потрескивают дрова в печке. Почему-то сильно хотелось плакать, но даже этого Дана не могла себе позволить, все так же сидя на полу с головой Алексея на коленях. Времени оставалось уже совсем не много, когда Алексей открыл глаза и медленно поднялся на ноги, одеваясь. Поморщился, когда ткань коснулась раны, но и только.

Снаружи послышались приближающиеся шаги.

– Ну, – усмехнулся он, забрасывая в рот еще один бутерброд, – бывайте. Дана, – посмотрел на нее, – живи свободно. И стань, наконец-то той, кем была, – накинул на себя телогрейку. – Я готов, начальник, – не успел начальник колонии открыть двери.

На столе так и остались лежать доверенность и тетрадь Ярова. Один из конвоиров забрал мужчину с собой, начальник колонии же терпеливо ждал своих спутников.

Лоскутов сгреб документы со стола, молча помог женщине одеться. Так же молча они вышли на мороз, в темную глухую ночь, молча прошли все двери, вышли из периметра и сели в машину.

Говорить не хотелось ни тому, ни другой – слов не было. Алексей прощался с ними, это было понятно даже дураку.

Ничего кроме гложущей тоски женщина не чувствовала.

* Швейцарская служба по надзору за финансовыми рынками (FINMA) контролирует ряд финансовых учреждений, включая банки, страховые компании, организации в сфере пенсионного обеспечения и управления инвестициями, а также другие учреждения в Швейцарии (Европа).