Текст книги "Танец с огнем (СИ)"
Автор книги: Весела Костадинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 34 страниц)
15
Быстро шла по ночной Москве поеживаясь от влажного, прохладного воздуха, стуча каблучками по разогретому за день асфальту. Руками машинально обнимала себя за плечи – не смотря на лето, ей было зябко. Щеки и уши горели, а сердце билось словно она залпом выпила стакан крепчайшего кофе.
Остановилась только когда вышла к набережной Москва-реки. Здесь, у Яузской или Устьинской – она даже не разобрала точно, где именно, – река текла темной, маслянистой лентой, отражая огни противоположного берега: огни Замоскворечья, огни высоток, огни, которые казались далекими и чужими. Ветер с воды усилился – влажный, солоноватый. Дана подошла ближе к перилам, оперлась на холодный чугун, глядя вниз.
И вдруг поймала себя на том, что смеется. Не плачет, не злится – смеется. Все, что произошло сегодня вечером внезапно показалось забавной, очень злой шуткой судьбы. Двое мужчин, двое ее любовников и убийц внезапно сцепились в острой схватке. Знал бы Марат, на кого он смотрит с таким вожделением. На ту, которую сам пять лет назад одним движением списал в утиль. Ту, которая ему надоела. Ту, которую он без жалости отдал врагу, не ожидая нового, извращенного союза.
При мысли о Ярове на душе стало совсем погано. Сволочь не только научился жить со своим грузом, судя по всему он смог вести нормальную жизнь. Делать ровно то, что когда-то уничтожил в ней. Кто эта женщина рядом с ним? Они не первый раз вместе – это было очевидно по тому, как естественно легла его ладонь на ее пальцы, по тому, как она чуть повернула голову, ловя его взгляд. Давно вместе. Может, уже не один месяц. Может, они уже и живут вместе, строят планы. Может, она даже знает о прошлом – и ей все равно. Или не знает. Или знает и прощает.
Нет. Он не стал бы подставлять под удар любимую женщину. Он бы держал ее подальше от всего этого.
Или...
И почему от чувств захотелось закричать в даль реки, не обращая внимания на редких прохожих, на влюбленные парочки, снующие в обнимку по набережной.
Дана едва сдержала себя.
На лицо упали малюсенькие капли – похоже собирался зарядить мелкий летний дождик, остужая огненную столицу.
Внезапно на обнаженные плечи легла теплая, пропитанная терпким парфюмом ткань. Дана замерла на несколько секунд, а после – круто обернулась.
– Ты совсем охренел? – сквозь зубы прошипела она, глядя на высоченную фигуру рядом. Лицо в сети шрамов при тусклом свете фонарей и отражений огней реки выглядело устрашающей маской. – Ты какого… Яров, что ты тут делаешь?
– Увидел, что тебе стало плохо, – спокойно ответил он.
– Ты хоть понимаешь, что ты творишь? – кровь ударила в голову. – Ты хоть понимаешь, что ставишь нас обоих под удар? За тобой следят, а ты меня сдаешь с потрохами!
– Успокойся, – приказал он, сжимая ее за локоть и увлекая за собой в тень деревьев, где листва не позволяла дождю падать на землю, надежно защищая и от воды и от посторонних глаз. – Никто сейчас за мной не следит. Ты что, считаешь, что слежка будет как в фильмах, что ли?
– Он – параноик, Яров! А ты сегодня вызверил его! Да пусти ты меня! – она вырвалась из крепкой хватки стальных пальцев.
Дождь заметно усилился, барабаня по листве, редкие капли долетали и до них. Мимо бежали парочки, стремясь найти более серьезное укрытие, чем деревья.
Яров шагнул ближе и сильнее закутал ее в свой пиджак. Ткань была еще теплой от его тела, и Дана вдруг поняла, что любые ее возражения сейчас будут выглядеть как истерика – жалкая, бессильная, женская.
– Ни за кем он сейчас не наблюдает, – устало заметил мужчина, глядя ей прямо в лицо. – Он сейчас смакует свою победу на аукционе. И терпит недовольное шипение своей змеи. Дана, иди сюда, здесь суше, – он потянул ее ближе к стволу, где стена из листвы и тени становилась почти непроницаемой.
– А твоя з… – Дана запнулась, проглотив слово, которое уже вертелось на языке. – …спутница где?
– Я отправил ее на машине домой. За рулем мой человек, он же и прикроет нас от излишнего внимания.
Она смотрела на него снизу вверх – мокрые пряди прилипли к щекам, тушь, наверное, уже потекла, платье липло к телу, а он стоял сухой, спокойный, как будто дождь его не касался. Только шрамы блестели от случайных капель, словно свежие раны.
– Ты не имел права так поступать, – с горечью бросила она. – Как ты вообще меня нашел?
Он просто пожал плечами, засунув руки в карманы брюк.
– Ты что, – она вдруг поняла его намерения, – ты хочешь меня так убрать, да? Не словами, так делом, Яров? Хочешь, чтобы Марат узнал о встрече, и я не смогла бы подойти к нему ближе?
– Дана, – он чуть отошел от нее поглядывая на улицу, а потом резко развернулся. И от его хваленого спокойствия не осталось и следа. – Мне вообще плевать на Марата! И на наш план! И на…. – внезапно он сжал ее плечи с такой силой, что ей стало и больно и жарко одновременно. – Дана, одно твое слово – и мы… уедем отсюда. Прямо сейчас. Просто поедем в аэропорт, сядем на ближайший рейс в Европу и плевать на все.
– Ал… Яров… – прошептала женщина потрясенно. – Что ты несешь?
– Несу? Да? Да, Данка, несу херню, – он прижал ее к себе резко, грубо, обхватив руками так крепко, что она слышала каждый удар его сердца сквозь мокрую рубашку. – Потому что от одной мысли о нем и о тебе, от одного его похотливого взгляда в твою сторону мне хочется убивать. Потому что я знаю, что он такое! Потому что даже его любопытство, которое касается тебя – ядовито. Оно разъедает. Дана… я боюсь. Не его. И не за себя. Я боюсь за тебя!
Дана чувствовала его тепло через ткань, и чувствовала свою, поднимающуюся из глубин, темноту.
Но не только это. Внезапно что-то случилось с ней, словно она вспомнила, впервые за пять лет испытала то, что казалось, умерло в ней навсегда. Острое, яркое влечение. От силы, от власти, которую этот человек до сих пор имел над ней.
А он вдруг уткнулся лицом в изгиб мокрой шеи, заставив ее едва не охнуть от накатившей мощной волны.
– Ты правда считаешь, что я все могу забыть, да, Яров? – едва сдерживая тяжелое дыхание ядовито зарычала она, пытаясь вырваться, оттолкнуть, но он держал крепко. И от этого захвата ее кровь забурлила внутри. – Забыть, как ты насиловал меня?! Как унижал! – она едва сдерживалась, чтобы не перейти на крик. – Как называл вещью, куклой? Забыть, как ты методично разламывал меня, добивая то, что не добил Марат… Забыть… как каждый день приносил с собой ужас…. Непонимание, что меня ждет через день, через час, через минуту. Ты это мне сейчас предлагаешь забыть и поехать с тобой? С тобой? Ты всерьез веришь, Яров, что у нас есть хоть шанс на… хоть на что-то?
Он молчал, только по тому как двигалась грудь, она понимала, что он слышит каждое ее слово.
– Даже если бы Марат сдох, Яров, под своей бабой или на ней, даже если бы… я скорее прыгну в реку, чем позволю тебе снова прикоснуться ко мне. Меня тошнит от тебя! Физически, не фигурально. И тот факт, что однажды ты сумел доставить мне оргазм, ничего в наших отношениях не меняет. Если ты еще раз попробуешь провернуть такой финт, как сегодня, – голос резал и душил ее самое, – богом клянусь, я уничтожу и тебя, Яров. Утащу за собой. Стравлю вас с Маратом и буду наблюдать, как вы выгрызаете друг у друга кадык. С удовольствием.
Он молчал, окаменевший.
Дана вырвалась из стальной хватки.
– Никогда больше не смей задевать меня. Трахай кого хочешь, в каких угодно позах, но ко мне больше не приближайся. То, что по случайности и злой шутке судьбы мы на одной стороне, пока, – она посмотрела с отвращением прямо в темные глаза, – всего лишь временная и вынужденная мера. А после, Яров… – она поджала губы, – я подумаю, не заняться ли тобой. Может, если и ты сдохнешь – я смогу хоть как-то дышать!
С этими словами она вышла под дождь и не заботясь ни о чем пошла в сторону шоссе, по дороге вызывая такси. Такси нашлось быстро – желтое, с запотевшими стеклами. Она села на заднее сиденье, оставляя мокрые следы на обивке. Водитель бросил короткий взгляд в зеркало, но ничего не сказал – в Москве ночью под таким ливнем все выглядят примерно одинаково: уставшие, промокшие, чужие.
Дорога домой прошла в молчании. Дана смотрела в окно, где дождь рисовал размытые огни города. Ни мыслей, ни чувств – только тупая, освобождающая пустота.
Дома она даже не включила свет в коридоре. Сбросила туфельки у порога – они шлепнулись с тяжелым, мокрым звуком – и сразу прошла в ванную. Только там, под резким светом лампы над зеркалом, она поняла, что так и пришла в его пиджаке.
Черная ткань, все еще хранящая тепло его тела, пропиталась дождем и теперь висела на ней, как чужая кожа. Она медленно села на край ванны. Колени задрожали. Голова качнулась – раз, другой, словно пытаясь стряхнуть наваждение. Потом она взялась за лацканы и сбросила тяжелую мокрую ткань на пол.
16
– Ты совсем, что ли, опиздоумел?
Лоскутов испытывал непреодолимое желание схватить брата за шкирку, как в детстве, и хорошенько тряхнуть. Так, чтобы тот зубами щелкнул. Жаль, слишком большим вымахал, шкаф безмозглый.
– Ты вообще соображаешь, что ты делаешь?
– Отъебись, – зло, сквозь зубы бросил Алексей, тупо глядя в одну точку на столе.
Лоскутов заставил себя досчитать до десяти, проклиная упрямство Ярова, его замкнутость, его нежелание говорить прямо.
– Так, Леха, – он сел напротив брата. – Давай на чистоту. Это будет единственный раз, когда мы, наконец, выскажем друг другу все, что думаем. Иначе, погорим все трое. Твои эмоции и эмоции Даны… вас вообще нельзя подпускать друг ко другу ближе чем на 50 км.
– Вот я и говорю: ее надо отправить подальше.
– Баран ты….. – Анатолий проглотил мат, – как ты собираешься это сделать? Как? Да сколько можно, Леха? Она тебе что, девочка малолетняя? Кукла? Игрушка? Она взрослая и умная женщина, пойми ты это, в конце концов! Она не принадлежит тебе, мне, Лодыгину, вообще никому! Знаешь, Лех, если бы ты со мной говорил так как с ней – ты бы уже зубов недосчитался. Она маленькая, ничего тебе не может сделать….
– Вот поэтому и надо ее убрать…
– Яров, заткнись лучше!
Оба замолчали, глядя друг на друга как враги.
– А знаешь, – вдруг протянул Лоскутов. – Тебя ведь бесит это…. То, что она больше не в твоей власти. И никогда не будет… что она никогда не будет с тобой, Леша, по собственной воле. Что эта женщина никогда не посмотрит на тебя нежно, никогда не прикоснется к тебе сама. Ты всегда будешь видеть, как на нее смотрят другие мужчины и понимать, что у любого из них шансов в миллион раз больше, чем у тебя самого, – губы Лоскутова расплылись в злой усмешке. – Рано или поздно, ты это знаешь, найдется тот, кто ее сердце растопит. Кто будет рядом с ней. Просыпаться по утрам, целовать ее, обнимать, говорить с ней, путешествовать. Но это будешь не ты.
Яров молчал, его лицо стало белым и безжизненным.
– Да, Леш, так и есть. Ты сам, своими руками, уничтожил ее. А теперь все в тебе говорит лишь одно: она – моя. Она не твоя, Леш! Не твоя! И она в праве сама решать, что ей делать! С кем говорить, кого подпускать, куда идти, с кем спать, кого ненавидеть. Она не твоя собственность. Никогда ею не была.
Яров крепко зажмурился, едва сдерживаясь.
– Я не хочу… не хочу навязываться ей… – выдавил сквозь зубы. – Но… если с ней что-то случится…
– С ней скорее что-то случится, Яров, если ты и дальше будешь направлять свои мозги на эмоции, а не на то, чтобы защитить. Хочешь ее защищать – ради бога! Это нормальное желание любого мужика. Я к слову тоже этого хочу! Но ты уже однажды заставил ее…. Блядь. Ты уже изнасиловал ее и не один раз! И снова хочешь? Показать, что ее мнение ничего для тебя не значит? Снова превратить ее в марионетку и показать ей ее место на коврике? Так?
– Нет!
– Так и веди себя соответствующе! Уважай ее границы, мать твою! Ты же умел это делать когда-то! Не разговаривай как со слабоумной и глупой дурой! Ты хоть себе представляешь, через что она прошла, идиот? Ты хоть понимаешь, что потеряла? Ты два года провел в клинике, мучаясь от боли! А она – за пол года шесть! Шесть, мать его, операций! Она лицо свое потеряла, личность. Плакала ночами от боли! От злости и обиды! От потери самой себя! От беспомощности! А утром вставала и бежала несколько километров, чтобы приучить тело к нагрузкам! А еще училась. Училась тому, чему люди здравые, не учатся. Менять привычки, манеру речи, поведение. Училась как правильно ставить вопросы, чтобы собеседник сам выдал больше, чем хотел. Как читать между строк в официальных бумагах и контрактах. Как строить легенду, чтобы подойти к источнику и не спалиться с первого взгляда. Как работать с открытыми источниками – базами данных, реестрами, архивами, соцсетями – чтобы вытащить то, что спрятано за семью печатями. Как анализировать большие объемы информации, находить паттерны, связи, несостыковки. Как проверять достоверность – через кросс-проверки, геолокацию, метаданные, старые снимки со спутников. Как защищать себя цифрово-шифрование переписки, анонимные аккаунты, чистые устройства, чтобы не оставлять следов. Как вести себя под давлением – сохранять спокойствие, когда тебя прессуют, не паниковать при слежке, замечать хвосты и уходить от них. Как строить сеть контактов – не друзей, а полезных людей, которые могут дать доступ к закрытой информации. Как работать с конфиденциальными источниками – мотивировать, защищать, не сливать их. Как составлять отчеты – четко, структурировано, без воды, чтобы любой мог понять суть за три минуты. И научилась этому, Яров. Тому, чему учатся годы, она училась за дни, недели и месяцы! Ночами не спала, доказывая себе, что чего-то стоит.
Она без моей помощи и вмешательства устроилась на работу в одно из лучших изданий Москвы. Она сама, без моей помощи наладила контакты со всеми крупными редакциями. Находила подход, помогала, обращалась за советом. Все удивляются, Яров, твоему росту за три года. Но и она работу проделала не малую. Она буквально вживалась в новую роль. Ломала себя во многом. А сейчас ты приказываешь ей бросить все это? Просто взять и уехать, потому что тебе так спокойнее будет?
Он помолчал и налил себе стакан молока.
– Это подло, Лех. Подло и эгоистично. Она и так не испытывает к тебе добрых чувств, а твое поведение ее еще больше отталкивает. И главное – оскорбляет и обесценивает. Ты в унитаз спускаешь ее заслуги, ее достижения, зациклившись на своих. Ты уверен, что она – слабая нимфа, потому что тебе так удобнее. Спасти ее и тем самым заслужить прощение. Но это так не работает. Чем сильнее ты будешь ее ограничивать, тем сильнее она будет тебя ненавидеть и презирать. Один единственный раз ты поступил правильно, Леха, и она не смогла оттолкнуть тебя.
Яров вскинул красные, воспаленные от недосыпа и напряжения глаза. В них мелькнуло что-то похожее на надежду – тонкое, как первая трещина в льду.
– Там, в колонии. Ты молча принял ее помощь. И она не оттолкнула. Даже не подумала об этом. Потому что ты вел себя как нормальный мужик. Доверял ей свой бок и тыл. Не приказывал – говорил. Не строил из себя альфа-самца, был партнером. Дана, братишка, не из тех нимфочек и феечек, кому властный босс нужен – она вами сыта до тошноты. Ей мужчина нужен, который умеет ее уважать. И поверь мне, – в голосе Лоскутова прозвучала и гордость и грусть одновременно, – есть за что.
Яров опустил голову, подавив вздох.
За окном по стеклу стучал летний дождик, то усиливаясь, то превращаясь почти в морось.
– Расскажи ей все, – посоветовал Лоскутов. – Она хочет интервью – дай. По-настоящему. Как дал бы любому другому хорошему журналисту – она одна из лучших. Покажи себя не уродом и насильником, покажи, что умеешь видеть в ней не вещь, а человека. Расскажи все свои мысли и по поводу Марата, которые мне рассказал. Поделись с ней ими, может мы что-то упускаем. Со свойственной всем женщинам внимательностью и интуицией она может увидеть то, на что мы с тобой даже не подумаем. Она уже видит связи там, где мы видим только факты. Она умеет задавать вопросы, от которых у людей развязываются языки. Умеет слушать тишину между словами. Умеет чувствовать, когда человек врет не только ей, но и себе. Дай ей это пространство. Не бойся, что она тебя разоблачит – она и так все знает. Бойся того, что если ты будешь продолжать молчать и прятаться за «я ее защищаю», она просто перестанет тебя замечать. Совсем.
Яров кивнул, понимая, что в словах Лоскутова была правда, пусть и отвратительная.
– Ты… – он посмотрел на брата. – Ты… любишь ее?
Лоскутов вздохнул. Постучал длинными пальцами по деревянной поверхности стола.
– В каком-то смысле – да, – ответил, наконец.
– А…. она?
– Я, Лех, вообще не уверен, что она теперь способна испытывать чувства к нашему полу, – очень серьезно ответил Лоскутов. – Если хочешь знать, были ли у нее любовники – нет. Не было. А лучше б были. Но глубина ее травмы такая, что она никого рядом с собой не видит. Вообще никого. Не верит больше. Боится. До фригидности, Лех. И это меня пугает больше всего. Она как будто замороженная, будьте вы с Маратом прокляты за это! Вам обоим досталось сокровище, а вы прошлись по ней грязными ботинками! Изломали! Изуродовали! Не будь ты моим братом…. Я бы уничтожил тебя. Жестоко и медленно. Потому что ничто не может быть тебе оправданием. То, что ты сотворил – за гранью! За гранью, Леш. Я много сволочизма в жизни видел, многое прошел, но скажу тебе честно – ты хуже колумбийских наркобаронов и сутенеров. Они ломают жизни за бабло, а ты… ты сломал просто так…..
Губы Ярова дрогнули от боли.
– Откуда…
– Знаю? Она пришла ко мне. Перед самым отъездом в Киров, Леш, она пришла ночью ко мне в комнату. Я спал, она разделась и легла рядом. Поцеловала. И я, мать твою, хотел ее. Да и кто в здравом уме не захочет такую, как Данка? И знаешь, насрал бы и на тебя, и на все твои претензии на эту женщину, на которые ты, дебил, не имеешь права вообще! Но посмотрел ей в глаза, а они – пустые. Ни желания, ни страсти – тоска и пустота. Она пришла не за сексом, она от тоски с ума сходила. Обнял. А она вырвалась и ушла. Убежала и закрылась у себя – моя жалость, мое тепло ей на хрен не нужны были. Больше мы об этом никогда не говорили, делали вид, что ничего этого не было. И знаешь, мне больно, Яров, мне от этого больно! Физически больно. Я бы сам забрал ее подальше от вас, двух уродов, сам бы заботился и оберегал. И делал бы это лучше, чем ты! Но ей это не помогло бы. Она бы угасала у меня на глазах день за днем, а я бы ничего не смог сделать.
Ярова трясло то ли злости на брата, то ли от ненависти к самому себе.
– Месть Марату…. – продолжил Лоскутов. – Терапия. Она должна видеть, как тот, кто начал этот кошмар превратиться в ничто. Как наебнется со своего трона, переламывая себе кости. Это то, что не дает Дане шагнуть из окна. Это цель, Леша, которая ее держит, как и тебя. Никакие деньги и сытая жизнь, которой ты купить прощение хочешь – не помогут! Ее глаза становятся живыми, только когда она к цели идет! А ты, с деликатностью медведя-шатуна, пытаешься у нее это законное право отнять. Чего ты ждешь в ответ? Благодарности? Она ведь уже жила два года одна… чем закончилось помнишь?
Яров молча кивнул.
– Ну тогда и делай выводы, – Лоскутов встал, зевнул и хлопнул брата по плечу. – А я – спать. Задолбался тебя из дерьма вытаскивать…. Честное слово. Как же я затрахался с тобой….дебил!
– Хреново выглядишь, подруга, – Эли звонко чмокнула Дану в щеку, заходя в квартиру. По-хозяйски нашла свои тапочки и не спрашивая разрешения протопала на кухню.
– Тебе кофе сварить? – крикнула оттуда, пока Дана рассматривала себя в зеркале – прошедшая ночь не принесла покоя. Скорее напротив, кошмары и постоянные пробуждения.
– Да, – ответила она подруге, следуя за той и падая на маленький диванчик. Она любила свою квартиру, свое маленькое убежище, в которое допускалась только Эли. Даже Толя ни разу не был в ее доме. Только Эли позволялось заходить сюда в удобное время, подруга имела и дубликат ключей. Они вместе подбирали интерьер: светлое дерево пола и мебели, мягкие персиковые стены, которые в утреннем свете казались теплыми, белые занавески на балконной двери, пропускающие воздух и солнце. Диван в углу кухни, маленький круглый столик у окна, на котором всегда стояла ваза с цветами. Сейчас, в июньскую жару, двери на балкон Дана не закрывала – любила завтракать, глядя на дворик своего дома.
Эли поставила перед ней чашку и сама села напротив с удовольствием вытягивая ноги.
– Ну что, как прошло? Что-то ты мать, выглядишь, как будто ночь не спала.
Дана отпила кофе.
– Ты близка к истине… – буркнула она и рассказала Эли о прошедшем вечере, умолчав, однако, о некоторых нюансах. По мере рассказа глаза той становились все больше и больше.
– Так, стоп, – Эли почти допила свой кофе, когда Дана завершила рассказ. – Что-то я не очень поняла, подруга, а с чего ты с вечера то убежала? Из-за Лодыгина с его кольцом или из-за Ярова с его спутницей?
– Чего? – Дана едва кофе не поперхнулась.
– Что чего? – губы Эли дрогнули в едва сдерживаемой улыбке. – Ты мне сама все выложила. Теперь я пытаюсь понять, что ты чувствовала. И что больше тебя задело.
– Да…. Мне вообще плевать с кем он там был! – взорвалась Дана, у которой опять вспыхнули щеки и уши. – Он не имел права подставлять нас так! Не имел права даже подходить ко мне! С чего он вообще решил, что я поеду с ним хоть куда-то?
– Дана, – чуть поджав нижнюю губу с легким смешком отозвалась Эли, – ты сама его спровоцировала. Ярова, я имею ввиду. Неужели так и не поняла?
– Я с ним даже не разговаривала! И не стала бы!
Эли мелодично рассмеялась, чуть запрокинув голову назад, отчего солнечные лучики сделали ее глаза прозрачными, теплыми как мед.
– Ты ревновала. А он – понял. Дана, для него любая твоя реакция – подарок. Любая. Потому что пока ты реагируешь – ты не равнодушна. Вот его и понесло….
– Я не… – женщина задохнулась.
– Не ревновала? – насмешливо спросила Эли. – Ты бы свое лицо видела, когда рассказывала мне о его спутнице. Если хоть на миг у тебя такое лицо было там – Алексей моментально уловил бы это. Он же читает тебя как самого себя. Я бы сказала…. – она чуть вздохнула, – чувствует тебя. Реагирует на тебя моментально. Он понял, Дана… И у него от этого все тормоза сорвало. Ведь если ревнуешь… значит чувствуешь. Значит…. Он не понимает, что ревнуешь ты не его, а к его жизни, его… нормальности.
– Он хочет, чтобы я уехала! И добивается это любыми способами! Я по-прежнему кукла в его глазах.
– Кто знает, кто знает…. – Эли безмятежно улыбалась.
Дана хотела возразить, хотела бросить, что все это чушь. И не могла. Потому что отчасти понимала – Эли права. Видеть Ярова, его жизнь, его нормальность или хотя бы видимость таковой – было невыносимо. И еще более невыносимо признать самой себе, что в тот момент, когда он схватил ее за плечи, на несколько мгновений у нее проскользнула шальная мысль согласиться на его предложение. Забыть. Исчезнуть. Выбросить Марата из своей жизни раз и навсегда. Уехать с человеком, который когда-то сломал ее, – потому что, может быть, он же и сможет собрать осколки. Мысль была такой дикой, такой больной, что Дана до сих пор чувствовала тошноту. Она настолько потрясла женщину, что та даже усомнилась в собственном рассудке.
– Интересно, – прошептала она, глядя в свою чашку, – в психиатрии этому название существует?
– Да, – отозвалась Эли спокойно. – Человеческие взаимоотношения.
Она встала и выглянула в прихожую.
– Это его пиджак валяется?
– Угу, – буркнула Дана, не поднимая глаз. – Выбросишь, когда пойдешь?
Эли вернулась, в руках у нее был черный кожаный бумажник – тонкий, потертый, с едва заметными царапинами на углах.
– Там еще бумажник его – тоже выбросить? – невинно осведомилась она, поворачивая его в руках. – Или, может, вернешь?
Дана наконец подняла взгляд. В глазах Эли плясали чертики – смесь заботы, лукавства и той самой дружеской жестокости, которая не дает человеку утонуть в самообмане.
– Я.... подумаю. Может стоить доставить бомжам радость...
Эли коротко засмеялась, но договорить не успела. В двери позвонили.
Обе женщины переглянулись.
– Я никого не жду, – с сомнением заметила Дана, поднимаясь с дивана и открывая двери.
На пороге стоял молодой парень в форме доставки. В руках он держал огромный букет нежно-розовых роз.
Эли уже стояла в коридоре, скрестив руки на груди и скорчив удивленную мордочку, как котенок, увидевший незнакомую игрушку.
– Не хилый такой веничек… – протянула она, подходя ближе и осторожно вдыхая аромат. – Это сколько же штук? Семьдесят? Восемьдесят? И от кого это?
Дана помолчала. Она стояла посреди прихожей, держа букет обеими руками, и смотрела на розы так, будто они могли ответить. Нежно-розовые лепестки, едва раскрывшиеся, с легким перламутровым отливом по краю и брызгами росы, сверкавшими не хуже брильянтов – сорт «Эквадор Пинк», самые дорогие из тех, что привозят в Москву. Не случайный букет из ближайшего ларька. Это был жест. Выверенный, дорогой, демонстративный.
Потом она медленно подняла глаза на подругу. В ее взгляде мелькнуло что-то новое – триумф, смешанный со злой, хищной усмешкой.
– Рыбка клюнула, Элька. Марат хочет встречи.
