Текст книги "Тайная Миссия (ЛП)"

Автор книги: Уильям Хорвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 34 страниц)

Босвелл не торопясь вышел из темноты и стал стряхивать с себя грязь. Когда облако пыли рассеялось, Триффану показалось, что шуба стала еще белее прежнего. Возраст, а может быть, и древняя история самого места, где они находились, придавали его облику особое величие и торжественность.

Спиндл торопливо привстал, смущенно отпрянул назад и, снова переходя на язык, предписанный старинным обычаем, спросил:

– Кто вы и откуда?

– Из Данктонского Леса, что входит в Семь главных Систем. Долгие трудные годы провели мы в пути, следуя сюда, в Аффингтон. Я родом из Аффингтона и принадлежу к сословию писцов. Зовут меня Босвелл, и тебе нечего бояться нас.

Спиндл не отрываясь глядел на Босвелла. От его наигранной воинственности не осталось и следа. Она сменилась жалобным, беспомощным выражением: устав казаться храбрым, он почувствовал облегчение, что может наконец не скрывать, что ему и страшно, и одиноко.

Спиндл задрожал, глаза наполнились слезами; он уткнулся рыльцем в передние лапы и зарыдал. Столько горя и вместе с тем радостного облегчения было в его плаче, что Триффан почувствовал, что вот-вот и сам расплачется.

Постепенно Спиндл успокоился и, приподняв вымокшую от слез мохнатую мордашку, спросил с запинкой:

– Ты действительно… и вправду Босвелл? Тот самый Босвелл?

Босвелл с улыбкой утвердительно кивнул головой, приблизился к Спиндлу и ласково потрепал его по плечу.

– Я так много слышал о тебе, – всхлипывая, проговорил Спиндл. – Столько всего слышал и все время ждал. Мне так хотелось надеяться, что ты, может, уцелел. Но никогда… никогда в жизни не думал я, что… – И он снова заплакал.

– Ну-ну, Спиндл, ожиданию твоему пришел конец, – ласково проговорил Босвелл. – Ты больше не один.

Триффан почтительно слушал. Босвелл обращался со Спиндлом бережно и внимательно – словно с больным, которого ему надлежало поднять на ноги.

Что до бедняги Спиндла, то он, всего минуту назад готовый мужественно защищать от них Священную Библиотеку, сейчас совсем оробел и не решался поднять глаза на Босвелла.

– Сей крот наделен мужеством и силой духа, – прошептал Босвелл, обращаясь к Триффану. – Эта встреча – добрый знак. Провидение Камня послало его нам.

Слушая его властный голос, Триффан, сам не зная отчего, понял, что его предстоящая миссия будет непременно связана со Спиндлом, и тоже коснулся его лапы, будто это пожатие было зароком того, что они отныне всегда будут вместе и что их встреча действительно предопределена заранее.

– Понимаете, – продолжал Спиндл, – я действительно ожидал все время вашего прихода. Только не надеялся, что это будет сам Босвелл. Я обратился к Камню… – И он снова всхлипнул. – Это уже после того, как чудовища убили и замучили всех летописцев. Я молился так: «Пошли мне помощь, о Камень! Обещай выполнить мою просьбу – и я останусь на месте и буду делать все, что в моих силах».

– И что же ответил Камень? – спросил Босвелл.

– Почти ничего не ответил, – отозвался Спиндл. Он сказал это с такой наивной простотой, что преисполненный жалости Триффан не знал, плакать ему или смеяться. – Честно говоря, совсем ничего не ответил. Промолчал.

– Почему же ты все-таки остался?

– А куда мне было идти? Сам я с южной окраины Аффингтона. Мы всегда служили писцам верой и правдой. Большая часть моего племени погибла во время чумы, остальных истребили чудовища-грайки. И никого вокруг, с кем можно посоветоваться. К тому же, – и тут Спиндл впервые поднял глаза, – я знал, что хоть Камень и безмолвствует, но он меня слышит. Я был уверен, что кто-нибудь рано или поздно придет. Знал, что нужно полагаться на Него. Ну вот и дождался. Вы пришли. Лучше поздно, чем никогда.

– Думаю, тебе еще многое следует нам рассказать, Спиндл, – проговорил Босвелл. – И лучшего места, чем Священная Библиотека, для этого не сыскать. Веди же нас туда, а по дороге покажи моему юному другу, каким образом ты устраивал весь этот шум.

И Спиндл повел их за собою. Когда они поравнялись < о странной узорчатой доской в стене, он провел когтями по узору, и они снова услышали воинственный рев и топот тысяч ног.

– Хитро придумано, правда? – сказал Спиндл.

– Да, здорово, – отозвался Триффан.

– В первый раз, когда я случайно поскреб здесь, то от страха у меня душа ушла в пятки, – признался Спиндл. – Это называется «Звук Устрашения». В прежние времена любой писец умел делать подобный узор. Есть специальный классический текст, посвященный тому, как это делается, и он по крайней мере уцелел.

– Его сочинил Сцирпас, – заметил Босвелл.

Спиндл кивнул и повел их дальше. Через ничем не примечательный арочный вход они проникли в величественный зал, такой просторный, что его стены терялись во мраке. Местами без какой-либо видимой симметрии его меловые своды подпирали мощные черные сколки камня. Повсюду бесконечными рядами тянулись полки, но все они были разломаны и пусты; вся середина зала (за исключением небольшого участка, где потрудился Спиндл) была засыпана обрывками книг на березовой коре. Среди них были летописи, манускрипты, справочники, большие толстые тома сочинений на различные гемы. Величайшая из подземных Библиотек была полностью уничтожена.

– Видите – почти ничего не осталось. Вот что натворили здесь эти грайки, ужас один! – печально произнес Спиндл. Не находя слов, он стал бесцельно кружить среди всего этого хаоса.

Босвелл быстро осмотрелся, поднял и перевернул несколько первых попавшихся листков и повернулся к Спиндлу:

– Давай, рассказывай подробно обо всем, что здесь произошло.

– Это долгая история.

– Тем более необходимо выслушать ее от тебя здесь и сейчас, ибо, возможно, придет день, – при этом Босвелл многозначительно взглянул на Триффана, – когда твоя история и роль, которую играл в ней ты сам, будет в свою очередь занесена в хроники. Поэтому изложи все правдиво и подробно. Начни с самого начала.

– Хорошо! – с готовностью отозвался Спиндл. – Я расскажу вам все, чему стал свидетелем, и да станет моя история известна всем.

С этими словами он устроился поудобнее среди раскиданных манускриптов и, еще раз окинув странников пристальным взглядом, как бы для того, чтобы убедиться, что они действительно рядом и что он не один, глубоко вздохнул, огляделся по сторонам, словно в поисках вдохновения, и начал свой рассказ – рассказ о постигшем Аффингтон бедствии, чему он, скромный Спиндл, стал невольным и единственным оставшимся в живых свидетелем.

Глава третья

– Я родом из Семи Холмов, что находятся к югу от Аффингтона. С давних пор мои соплеменники служили летописцам либо в качестве охотников за червями, либо как строители тоннелей, либо как переписчики. В июне, еще до последней Самой Долгой Ночи, настал черед моей матушке посылать одного из детей сюда, в Аффингтон. Поскольку я был в семье самым слабым и не годился ни для схваток, ни для боев, она выбрала для этого меня. – Спиндл произнес это извиняющимся тоном, взглянул на свои лапы и, пожав худенькими плечами, продолжал: – Меня назначили прислуживать писцу по имени Брейвис, который появился здесь совсем недавно. Единственное, о чем он меня спросил, когда я пришел к нему в первый раз, было – верую ли я в Камень.

– И что же ты ответил? – спросил Босвелл.

– Ответил, что верую, – просто сказал Спиндл, глядя на Босвелла преданными кроткими глазами. – Я родился и вырос под сенью Священных Нор. В наших долинах множество Камней. В детстве я часто прятался за ними от сверстников. Они всегда надежно укрывали меня, и мне хорошо известно их могущество. Я верую в Камень. – Спиндл говорил горячо и искренно.

Босвелл одобрительно кивнул головою – Триффан понял, что его наставник остался доволен ответом Спиндла.

– Мой господин Брейвис только что перед этим завершил послушание и был посвящен в летописцы. Я был рад служить ему. Потому что и сам был новичком. Правда, он был уже в годах, когда принял сан. Родом он из Бакленда, что лежит к северу от Аффингтона. Он быстро сумел сделаться отличным писцом и ученым – у него были прекрасные стиль и почерк. Он великодушно позволил и мне научиться немного грамоте, так что я смог помогать ему во время его занятий в Библиотеке, хотя другие писцы отнеслись к этому с неодобрением. Правда, я не очень бегло умею читать, да и пишу неважно, однако вполне достаточно для того, чтобы мог делать выписки для Брейвиса и подыскивать ему книги. И это мне очень помогло после того, как чудовища-грайки завершили свое черное дело.

Итак, я выполнял то, что мне было велено, и, хотя многие другие были умнее и делали работу лучше, Брейвис никогда не жаловался и не ругал меня. Один летний месяц сменялся другим, я привязался к моему господину и полюбил свои занятия, которые были разнообразны и включали путешествия в разные концы Аффингтона с поручениями от Брейвиса. Я по натуре любознательный; особенно меня интересовало устройство здешних тоннелей, у нас я таких не встречал – поэтому я за это время хорошо изучил здесь все ходы и выходы. Это, а также то, что я служил не кому-нибудь, а именно Брей-вису, впоследствии спасло мне жизнь.

Спиндл умолк и печально вздохнул. Было очевидно, что рассказ дается ему с трудом: он оживил память о наставнике, которого Спиндл глубоко уважал и успел полюбить, воскресил воспоминания, вытесненные долгими месяцами одиночества. Триффан хорошо понимал эти чувства – ведь он и сам очень привязался к Босвеллу за время их совместных странствий.

Между тем Спиндл продолжил свой рассказ. Теперь он повел речь о том, как вести о грайках впервые достигли Аффингтона, об их появлении и учиненной ими жестокой расправе.

❦

Первые слухи о надвигающейся угрозе дошли до Аффингтона в августе. Их принесли кроты-путешественники с севера. Они подтвердили то, чего все давно опасались: после изнурительной чумы их ожидала новая напасть в виде полчищ чудовищных грайков.

Уже в период Великого мора среди аффингтонцев образовалось два лагеря. Одни говорили, что с древних времен первейшей задачей сословия писцов было врачевать душевные раны. Их дело, мол, показывать другим пример своим бесстрашием, путешествовать, как и прежде, оказывать помощь несчастным и проповедовать учение о Безмолвии Камня. Другие же – и они оказались в большинстве – полагали, будто роль обитателей Священных Нор состоит в том, чтобы являть другим пример благочестивого поведения. По их мнению, мор, чума и другие напасти были ниспосланы как наказание за утрату веры в последние десятилетия. Писцам не следует ничего предпринимать, говорили они, и да будет на все воля Камня:

Брейвис, господин Спиндла, был приверженцем первого лагеря и считал необходимым путешествовать и помогать другим кротам; однако последнее слово принадлежало главе Священных Нор по имени Медлар. Он был уже стариком и теперь, в минуту опасности, не желая осложнений, затягивал с принятием решения. Настала летняя жара, а с ней Аффингтон охватила нерешительность, начались бессмысленные споры, и в конечном счете наступило полное бездействие. В августе до Священных Нор стали доходить зловещие слухи о том, что вслед за мором с севера к Аффингтону быстро приближаются кроты-проповедники давным-давно запрещенной секты Слова. Три из Семи Систем – Кейер Карадок, Стонхендж и Роллрайт – уже были захвачены ими. В Аффингтоне крепла уверенность, что их окружили кольцом.

Этих кротов-захватчиков именовали грайками, но никто, даже самые ученые из аффингтонских писцов, не знал ни происхождения, ни значения этого названия. Из хроник было известно, что у них черный мех и черные морды, что они хитры, ловки и очень сильны; что нрав у них мрачный и они наделены непомерным, пугающим самомнением; что говорят они бесстрастно и необычайно упорны. Они не терпят противоречий, в любую минуту готовы вступить в бой и всегда считают себя правыми.

Говорили, будто грайки не верят в Камень и презирают всех, кто почитает Его. Они называли себя последователями Слова, почитали непременным долгом обращать в свою веру всех других кротов и не гнушались никакими методами, чтобы доказать иноверцам их глупость.

В Аффингтоне о Слове знали. Хотя последователи этого вероучения, по-видимому, считали, что оно божественного происхождения, ученые мужи Аффингтона еще много десятилетий назад установили, что его основателем был злокозненный отступник, живший в период раннего средневековья, по имени Сцирпас. Темным, необученным юнцом, движимый верой в Камень, проделал он нелегкий путь от одной из отдаленнейших северных систем в Аффингтон. Здесь он научился писать и сделался выдающимся ученым, чей комментарий к трактату о Звуке Устрашения стал образцом для такого рода сочинений. Однако постепенно его интересы сосредоточились на темных, мало изученных сторонах культа. Это увлечение захватило его целиком и увело в глубины, куда не проникал свет истинного учения. Хроники повествуют о том, как Сцирпас стал все чаще выражать свое разочарование и несогласие с тем, как обучали в Аффингтоне. Он заявил, будто ему ниспослано было откровение, результатом которого стало создание его нашумевшего труда под названием «Книга о Слове». Ее странный, непонятный текст представлял собою смесь фанатичной любви и темных пророчеств и по сути своей являлся не чем иным, как надругательством над верой. В нем объявлялось, будто Слово есть начало начал и конец всего сущего; что Звук Безмолвия на самом деле есть Звук Устрашения; что отрицание Слова есть отрицание Истины и подлежит суровому наказанию и что первейший долг каждого – нести веру в Слово во благо всем прочим, независимо от того, хотят они этого или нет.

К несчастью, он сумел к этому времени занять в Аффингтоне очень влиятельное положение – главным образом благодаря тому, что вошел в доверие к тогдашнему главе обители, Данбару, который славился своей непредсказуемостью. Пока Сцирпас не стал известен как автор черной «Книги о Слове», Данбар пользовался непререкаемым авторитетом за свою необычайную ученость и мужество. Он много и долго странствовал, был, как и Сцирпас, выходцем с севера, что, вероятно, немало способствовало их сближению.

В течение нескольких недель, последовавших за тем, как Сцирпас преподнес в дар Библиотеке свою книгу и призвал всех принять участие в ее обсуждении, Данбар, несмотря на бурю негодования, которую она вызвала среди ученых мужей Аффингтона, хранил странное молчание. По свидетельству хроник, Данбар ни разу не высказался открыто с одобрением книги, однако и не потребовал ее немедленного изъятия из Библиотеки. По словам одного из историков этого бурного времени, он лишь произнес следующее:

– Дайте ему высказаться, собратья, ибо смятенные и злобные сердцем нуждаются в любви и сочувствии. Все несчастья ваши проистекают от недостатка милосердия; но коли вы не в силах полюбить его, то не останусь я тут более, уйду от вас навсегда.

Когда же потрясенные писцы – ибо за всю историю Аффингтона не случалось такого, чтобы крот, избранный главою обители, оставил свой пост, – спросили, куда именно он собирается направить стопы свои, Данбар ответствовал, что намерен пойти со Сцирпасом и попытаться убедить того в неправоте, если же это ему не удастся, то он станет ничем и уйдет в никуда.

Верный слову своему, почтенный Данбар покинул Аффингтон вместе со Сцирпасом, не переставая дискутировать с ним по поводу Звука Устрашения и Слова. Авторитет Данбара был настолько велик, что многие присоединились к нему и последовали за ним, покинув Аффингтон. Среди них были и кроты почтенного возраста, и совсем юные послушники.

Судя по записям той поры, основанным на свидетельстве одного из писцов, бывшего в этой группе, но затем оставившего ее и по прошествии нескольких лет вернувшегося в Аффингтон и раскаявшегося, Сцирпас унес с собой несколько копий своей «Книги о Слове» и комментарий к трактату «О Звуке Устрашения». До Роллрайта, что севернее Данктона, они как будто оставались вместе. К тому времени Сцирпасу удалось переманить на свою сторону многих из тех, кто пошел за Данбаром. В Роллрайте произошел решающий диспут, а за ним – настоящая схватка, из которой почтенному Данбару удалось выйти невредимым лишь благодаря беззаветной преданности своих немногочисленных учеников. В этой суматохе сумел сбежать и сам рассказчик, однако вскоре он потерял из виду Данбара и продолжал скитаться уже один.

История о том, куда ушел Данбар с горсткой своих последователей, оставалась тайной; она открылась лишь спустя несколько столетий, когда наиболее предприимчивые из летописцев в ходе своих дальних странствий установили, по свидетельствам очевидцев, что Данбар или некто, очень на него похожий, проследовал на восток – в край, которому они предпочли дать название «Пустой Угол»; истинное же название этого места – Вен, что на древнем наречии обозначает злокачественный нарост на теле или дереве. Это опухоль, которая развивается сама по себе, высасывая жизнь из существа, на котором укоренилась. Нарост этот не только злокачествен и паразитирует на жертве, но еще и распространяет отвратительное зловоние. Запах Вена считается губительным для крота.

Рассказывали, будто там, далеко на востоке, есть такое место, где кроты не могут выжить из-за постоянного шума и бесчисленных опасностей; будто сам воздух там отравлен, кругом бродят двуногие и другие хищники огромных размеров. Все самые страшные сказки для маленьких кротов были связаны с этим краем. Ко всему прочему, именно там водились ревущие совы.

– Где же оно находится – это самое место? – спрашивал, бывало, какой-нибудь малыш, боязливо оглядываясь – ибо все страхи таятся для крота где-то в близко подступающем мраке.

На это всегда следовал один ответ: на восток от самой восточной из Семи Систем, где-то за Данктонским Лесом лежит край Вен, но лучше никогда не приближаться к его пределам. И такого ответа было более чем достаточно для любого юного крота.

Именно в том направлении, по словам храбрых писцов, собиравших сведения со всех концов кротовьих владений, удалился Данбар, унеся с собою «Книгу о Слове». Проследить его путь до восточных окраин оказалось достаточно просто. Далее, однако, доподлинные сведения не простирались, и остались лишь темные слухи о том, что он проследовал дальше на восток. Что в конце концов сталось с ним и с его приверженцами – не известно, но никто не сомневался, что его конец был горек и страшен и что злосчастная «Книга», а также содержавшейся в ней тайны исчезли навсегда.

В легендах о Данбаре ничего не говорилось о том, зачем он вообще взял с собою этот труд и были ли при нем еще какие-либо другие документы. Однако в одной из наиболее распространенных версий этой истории глухо упоминалось, будто он надеялся схоронить злосчастную книгу в самом сердце Вена, «пока ересь не изживет себя». Когда же это произойдет, то именно из Вена явится крот, с приходом которого во всех подземных системах наконец-то наступит мир и появится надежда на возрождение подлинного учения.

Итак, имя Данбара перестало упоминаться в хрониках и осталось жить лишь в сказках и легендах. В них он выступал как основатель новой породы таинственных кротов царства Вен – существ, которые живут в местах, где не может жить обычный крот, где сам воздух несет смерть. Разумеется, о Вене всегда существовало много легенд. Общим для них было то, что это край таинственных созданий, откуда должен явиться спаситель кротовьего рода в тот самый момент, когда грозные тени сгустятся над всеми и когда в спасителе наступит самая острая необходимость. Не известно, насколько правдивы были все разноречивые толки о Данбаре, однако связанные с его именем упоминания о расколе и ереси, очевидно, имели под собой реальные основания, поскольку, по общему мнению, именно с мятежа Сцирпаса и таинственного исчезновения Данбара и начались брожение умов и упадок веры в Камень.

О судьбе самого Сцирпаса, этого мрачного гения кротов, было тоже кое-что известно.

После стычки с Данбаром он направился к северу – туда, откуда пришел. Будучи личностью сильной и одержимой, он сумел увлечь за собою многих. Его поход на север стал победным маршем. Он увел свою паству в край, что лежит за Темной Вершиной в непроходимые болота, где до этого не жили кроты. Это было место огромных тоннелей, гремящих вод и неслыханных опасностей. Этот край не имел названия, но впоследствии его стали называть так, как в сказках именовалось место обитания гигантских надменных кротов, – системой Верн.

Там Сцирпас основал свою первую общину, которая вскоре стала известна строгостью своего устава и суровостью наказаний. Именно там он опробовал свои идеи, впоследствии составившие Свод Правил, или, как он назвал его, Закон Слова, который, по его замыслу, следовало ввести во всех системах. Эти правила устанавливали строгую иерархию, основанную на полном подчинении – что уже само по себе противоречило учению Камня, – а также вводили смертную казнь для преступивших Закон через протыкание носа, о чем никогда не помышляли последователи истинной веры.

Утверждали, будто, находясь там, Сцирпас заново переписал свою «Книгу о Слове». Он включил в нее еще ряд мрачных предсказаний о конце эры Камня и о наступлении эры Слова. «И придет глад, и распри; и начнутся шатание и раскол; за ними же всех обуяет страх, и придет конец учению Камня, – говорилось там. – И придет время Великого мора, и Аффингтон будет разрушен, и наступит для кротов час Покаяния; тогда явится новый предводитель, и под его началом вера в Слово спасет их всех».

Так писал Сцирпас в своей «Книге», однако со временем память о нем и его мрачных предсказаниях потускнела и стерлась. Иногда – обычно это случалось после больших эпидемий – с севера являлись последователи Сцирпаса и объявляли, что наступило время Слова. Некоторые из них даже создавали свои собственные системы поселений. Ходили слухи, что в этих Сцирпасских общинах проповедуется учение о Слове и практикуются запретные ритуалы, связанные с Камнем. Поколение за поколением летописцы самоотверженно собирали сведения об этом новом движении; мы не случайно говорим о самоотверженности, ибо многие из них так и не возвратились домой. Наконец во времена блаженной памяти Арнольда из Эйвбери, того самого, кто дольше всех пробыл главою Аффингтона, против этих общин был предпринят поход. Он успешно завершился изгнанием сцирпазианцев. Они были снова оттеснены к самому Верну, к его голым бесплодным высотам. Выжил ли кто-нибудь из них и добрались ли они в результате до Верна – если таковой на самом деле был, – осталось не известно, поскольку желающих следовать за ними туда не нашлось.

В этом как будто и не было нужды, поскольку век шел за веком, они не давали о себе знать и о них наконец вовсе забыли. Не вспомнили о мрачных пророчествах Сцирпаса даже и тогда, когда вера действительно начала ослабевать. Лишь немногие как-то связывали периодические эпидемии с пророчествами гибели всего кротовьего рода. Ослабевшим от болезней и неурядиц в повседневной жизни не до воспоминаний о злокозненном деятеле, жившем в средние века, и о его «Книге», все экземпляры которой считались давным-давно утраченными.

Поэтому, когда вести о грайках достигли и без того переживающей нелегкое время Аффингтонской обители, никто вначале не связал их с последователями Сцирпаса, хотя и говорилось, что грайки проповедуют Слово.

Однако в конце августа Аффингтон получил точные сведения о методах грайков от непосредственных очевидцев: одной из них оказалась преданная почитательница Камня из Лавелла – поселения на северном берегу Темзы, другим – юноша из Бакленда – родины Брейвиса, которому каким-то образом удалось-таки добраться до Священных Нор. По утверждению обоих, грайки уничтожали всех, кто отказывался следовать Слову; те же, кто из страха соглашался принять новую веру, подвергались жестоким обрядам Покаяния, вплоть до избиений.

Когда грайки вступили в Бакленд, они многих поубивали, обратили в свою веру наиболее слабых, а затем отправились в Хэрроудаун – небольшое поселение, известное своей преданностью истинному учению. Там, в знак окончательного утверждения новой веры, они истребили все население, наколов на проволоку, что ограждала Хэрроудаунский Лес. Юнцу удалось спрятаться и затем бежать в Аффингтон, который представлялся ему последним надежным убежищем. Однако воспоминания об увиденном и услышанном не покидали его ни на мгновение: он постоянно дрожал и не мог оставаться один. Спустя три недели после прихода в Аффингтон он умер.

Естественно, эти рассказы потрясли аффингтонцев, но более всех – Брейвиса. Он, а с ним еще шестеро, решили пренебречь распоряжением Медлара не покидать обитель и самим отправиться на разведку в разных направлениях. Они договорились вернуться в конце сентября и представить Медлару полный отчет о том, что, собственно, происходит. Больше ни о ком из них, за исключением одного, никто ничего не слышал. Этим единственным оказался все тот же Брейвис…

Однако еще до возвращения Брейвиса и до того, как в Аффингтоне осознали наконец всю серьезность опасности нашествия грайков, в обитель пришли два странника, и появление их имело последствия, которых в то время никто не мог предвидеть.

Как явствовало из рассказа Спиндла, они назвались вымышленными именами, и ни о чем не подозревавшие аффингтонцы, всегда готовые принять всякого, кто хотел поделиться впечатлениями о внешнем мире, встретили их со свойственным им радушием. Впоследствии историки утверждали, будто в момент их появления Поющий Камень издавал громкие предупреждающие звуки, хотя Спиндл такого не упомнил. Однако, возможно, так оно и было, поскольку один из пришельцев, Уид, на самом деле оказался шпионом и главным советником предводителей грайков; вторая же, Сликит, – самой коварной, пронырливой и хитрой из всех особ женского пола, которые когда-либо были рождены под землею или на земле.

По их словам, они совершали паломничество и принадлежали к одной из систем к северу от Священных Нор. Глава обители принял их и остался ими весьма доволен. Уид умел писать, хотя и довольно неуклюже; он сказал, что его обучил этому писец из Аффингтона, который жил в их поселении и там скончался. Однако у некоторых летописцев возникли кое-какие сомнения относительно пришельцев. Спиндл сам слышал, как они говорили, что стиль Уида им подозрителен: в нем встречаются отклонения от принятых норм и странные непонятные выражения. Не будучи сам летописцем, Спиндл не мог точно объяснить, в чем они заключались, хотя однажды, когда ему по роду обязанностей попался текст, нацарапанный Уидом, он сам обратил внимание на жесткость стиля и почерк с непривычным левым наклоном – чем-то похожим на Звук Устрашения повеяло тогда на Спиндла от того листа.

Из этих двоих ведущую роль несомненно играл тот, кого они знали под именем Уида. Внешность у него была самая заурядная, рост небольшой, мех слежавшийся и клочковатый. Вытянутое рыльце было чуть искривлено влево, отчего говорившему с ним казалось, будто он постоянно оглядывается через плечо. Он был улыбчив, и его глаза глядели вроде бы по-доброму; лишь заставший его врасплох – а это случалось крайне редко, в тот момент, когда он полагал, что за ним никто не наблюдает, – заметил бы, что эти глаза темны и холодны, как осколки базальта. И еще за ним подметили любопытную особенность: он поглощал червяка без единого звука – без хруста, без причмокивания, абсолютно бесшумно. Просто в какой-то момент червяк – розовый и аппетитный – исчезал, словно его и не было.

Однако самым тревожащим в отношении Уида, на что все сразу обратили внимание, был тот факт, что его обаянию не могли противиться даже те, кому он был, по существу, неприятен и подозрителен. Его глаза, как бы холодны они ни были, светились умом и насмешкой; он был находчив, с ним было интересно; казалось, он всегда угадывал чужие мысли и соображал в десять раз быстрее, чем любой другой.

Когда Уйду хотелось заставить кого-нибудь разговориться – а Уид, это было очевидно, интересовался любой информацией, будь то факты, сплетни или слухи, – он обычно произносил как-то врастяжку:

– Да-а? – После чего оказывалось просто невозможно удержаться и не рассказать ему все до конца.

– А вот здесь что? Нижний выход на поверхность, да-а? – бывало спрашивал он, поскольку с самого начала обнаружил живейший интерес к структуре Священных Нор. Уид желал знать расположение всех входов и выходов; не стань писцы под началом Медлара столь далекими от всех мирских дел, они без труда распознали бы, что за этим интересом скрыт элементарный шпионаж.

– Да-а?

– Совершенно верно, – обычно говорили ему, – а это вот боковой тоннель, а это – средне-нижний, и так далее.

Когда же наивный крот, полагая, что все объяснил, замолкал, Уид снова произносил свое «да-а?» – и бедняга выжимал из себя еще какие-то дополнительные сведения – только ради того, чтобы прервать ставшее почему-то невыносимым молчание и чтобы этот Уид отвел наконец от него свой, казалось бы, добрый взгляд.

Совершенно иной нрав был у Сликит. Само ее появление в Священных Норах вызвало легкое смятение. Прежде, однако, уже бывали случаи, когда особам женского пола, сопровождаемым мужчинами, разрешалось жить в гостевом комплексе и с соизволения главы обители даже осматривать прочие помещения, а также присутствовать на общих собраниях.

Гладкий, блестящий мех Сликит, ее горделивые манеры и неприятный холодок в голосе отпугивали от нее других кротих, между тем как пораженные ее элегантностью кроты в ее присутствии либо лишались дара речи, либо тенью следовали за нею, стремясь предупредить любое ее желание. Будь они более наблюдательны, они непременно подметили бы то, что она так тщательно пыталась скрыть, – странную смесь холодности и неуверенности в себе. Она была несомненно умна и остра на язык, так что кроты научились в ее присутствии высказываться с особой осторожностью.

Об ее истинной роли как члена тайного отряда грай-ков-соглядатаев, тайных агентов и шпионов тогда никто не подозревал. Между тем летописцы – за малым исключением, – введенные в заблуждение ее наружностью и явным интересом к их занятиям, наперебой рассказывали ей о том, как и над чем они работают. Она же отлично сумела скрыть истинную причину своей заинтересованности – желание дополнить сведения Уида информацией об имеющихся текстах, местах их хранения и внутреннем распорядке обители.

Вскоре стало очевидным, что всюду, где бы она ни появлялась, немедленно начинались споры и раздоры, особенно среди писцов, давших обет безбрачия. Наибольший эффект она оказывала на пожилых. Находясь рядом с ними, она выглядела такой чистой, такой беззащитной, что вызывала в них чувства, которые они, наперебой добиваясь ее благосклонности, возможно, и предпочитали считать братскими, отеческими или родственными, хотя по существу они отнюдь таковыми не являлись.