Текст книги "Тайная Миссия (ЛП)"

Автор книги: Уильям Хорвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 34 страниц)

В норе стало вдруг сумрачно: Тайм явно слабела и уходила от них все дальше и дальше… Даже Маррам, присоединившийся к прочим, не выдержал и– хмуро сказал:

– Сделайте же что-нибудь! Она ведь помирает прямо у нас на глазах!

– Семь! – еле слышно отозвался Триффан. – Нужно, чтобы нас было семеро.

И не замеченный никем, этот седьмой явился. Он, вернее, она, озадаченная и настороженная, наблюдала за происходящим. Она появилась за их спинами и стала подкрадываться, чтобы выследить и наказать. Вначале разъяренная, она теперь замерла: неведомое чувство смиренного почтения охватило ее, хотя она всеми силами противилась ему, как чему-то запретному. Сликит. Это была она – тайный агент, черная, злая сила. Из всех прочих Камень избрал именно ее.

Первым ее присутствие почуял Триффан.

– Коснись ее – и она исцелится! – обернувшись, крикнул он. – Ее хворь – это наша хворь, ее исцеление – это и наше с тобою исцеление!

Теперь и другие заметили ее, но в них не было страха.

– Коснись ее, – закричали все, включая Алдера и Маррама, которые тоже больше не боялись.

Но Сликит лишь молча смотрела перед собой, застигнутая врасплох внезапным поворотом событий, не предусмотренным суровыми годами шпионской подготовки, обескураженная и бессильная что-либо предпринять.

– Стань седьмой! – выкрикнул Спиндл, едва понимая сам, что имеет в виду.

И Сликит, как завороженная, подняла лапу и протянула ее над сотрясаемой ознобом Тайм.

– Дотронься до нее, пусть числом нас станет сколько требуется! – воскликнул Пенниворт. – Помоги же нам!

Сликит продолжала смотреть в пространство. Все затаили дыхание.

Тут сама Тайм, сделав последнее, отчаянное усилие, повернула голову и, глядя прямо в глаза Сликит, прошептала:

– Во имя любви, что познала ты однажды, сделай это ради меня – той, которую ты никогда не знала.

И Сликит прерывисто вздохнула, и рыдание вырвалось из ее груди, ибо вспомнила она о том, что и ее любили когда-то; и ее лапа коснулась больной, и дружный вздох облегчения последовал за этим – как бывает, когда страшная гроза проходит стороной.

Тайм вдруг перестала дрожать и лежала теперь совсем спокойно.

– Ну вот: это было первое Семеричное Действо, – произнес Триффан. – Независимо от того, кто мы есть, были или станем, нами положено начало исцелению народа кротов. Мы, семеро, собрались здесь из разных краев, каждый со своими печалями и надеждами, каждый – со своею верою. Да, это оно и есть – первое Семеричное Действо!

Наступило короткое молчание, а затем все как-то померкло и стало как прежде, словно и не было никакого Семеричного Действа. Все снова разбились на группы: стражи разошлись по своим постам, Пенниворт остался возле мирно спящей Тайм, Спиндл и Триффан отправились в свой угол, и лишь Сликит стояла в одиночестве. Властная, суровая и рассерженная, она снова превратилась в прежнюю грозную Сликит из Службы Тайной Разведки.

– Эй, ты! – резко бросила она, глядя на свою с острыми когтями лапу, словно сама изумленная тем, что минуту назад эта лапа кого-то ласково касалась. – Вот ты! – указала она на Триффана.

– Да? – отозвался тот.

– Кто ты такой?

– Знахарь.

– Из каких мест? – продолжала допрос Сликит. Она будто твердо решила предать полному забвению то, чему, наряду с остальными, только что была свидетелем.

– Жил чуть восточнее Файфилда. Ваш охранник уже допрашивал меня, и я ему все рассказал.

– Верно, рассказал. Только мне твой рассказ не нравится. Что тебе известно о Камне?

– Очень немногое.

– Способен ли ты пренебречь им?

– Думаю, это случалось не раз.

Сликит холодно посмотрела на него.

– Можешь ли сказать, что поносил его? – повторила она настойчиво.

Триффан вздохнул: он понял, что дальнейшая уклончивость бесполезна.

– Разве что непреднамеренно.

– Ты считаешь, что рожден Камнем?

– Да. Так же, как ты и все другие кроты.

Сликит усмехнулась, и ее глаза сверкнули.

– А как же Слово? – тихо произнесла она.

– Слово? А что это такое?

– Ах так! – Сликит сощурилась. – Действительно, что это такое?

– Мне о нем неведомо.

– Оно милостиво. Ко всем и каждому милостиво. Ты можешь приобщиться к нему. Тебя посвятят. И приятеля твоего тоже. Оно всех принимает.

– Предположим, меня посвятят. Но я же все равно останусь, как и был, – камнерожденным, разве нет?

– Конечно нет! – воскликнула Сликит.

– Ты уверена?! – повысил голос и Триффан.

– Слово и Камень несовместимы. Согласен ли ты отступиться от Камня?

– Если бы я и согласился, боюсь, что Камень не отступится от меня, как, впрочем, и от любого другого, будь это даже ты, Сликит.

Ею внезапно овладело бешенство, и это почувствовали все, хотя и не понятно, по каким признакам, поскольку она по-прежнему казалась бесстрастной.

– Твое настоящее имя, крот?

– Триффан. Родом из Данктона, – ответил он.

Сликит облегченно вздохнула, словно именно этого ответа она от него все время и добивалась.

– Я уже встречала много подобных упрямцев. Тот, кого вчера казнили, был как раз одним из них, – произнесла она. – Завтра ты предстанешь перед элдрен Феск. Не знаю, пожелает ли она тебя выслушать. Скорее всего, нет. Но если все же изъявит такое желание, советую держать себя поскромнее и говорить более обдуманно, чем сейчас со мной. Теперь о вас, – сказала Сликит, обращаясь к Марраму и Алдеру. Оба они выглядели несчастными и насмерть перепуганными. Очевидно, они не сомневались: после всего, что они допустили, им не миновать казни. Однако Сликит, видимо, решила иначе, потому что всего лишь вновь приказала до утра не спускать с пленников глаз.

– Будет выполнено! – поспешно отозвался Маррам.

Сликит окинула их тяжелым взглядом, еще раз озадаченно посмотрела на свою лапу и, скороговоркой проговорив: «Не идите против Слова, и оно пощадит вас, да будет оно благословенно!» – покинула их.

– Ну и ну! – вырвалось у Спиндла.

– Слышал, что она сказала?! – рявкнул Маррам. – «Не противьтесь Слову, и оно пощадит вас!» Не шляться у меня тут и не думать ни о каких побегах! И – никакой болтовни!

– А спать можно? – проронил Триффан.

Он устроился поудобнее, положил голову на вытянутые лапы и спокойно закрыл глаза. Стражи отошли. Некоторое время Спиндл и остальные, напуганные посещением Сликит, продолжали молча глядеть на Триффана.

Наконец Спиндл не выдержал: он подполз и стал его тормошить.

– Триффан, проснись, Триффан! – взволнованно запыхтел он. – Что нам делать?

– Полагаю, что спать.

– Но ведь завтра…

– Завтра Камень не даст нас в обиду, если будет на то воля его, – отозвался Триффан, снова прикрывая глаза.

Все вокруг успокоились, затихли и улеглись: Пенниворт – возле сестры, Спиндл – рядом с Триффаном, а также оба стражника – каждый на своем посту.

– Теперь я сам буду нести караул! – нарочито сурово произнес Маррам.

Однако его никто не услышал: один за другим они уже погрузились в глубокий, здоровый сон. Его голос глухо прозвучал в тесной норе. В ней по-прежнему было неуютно и грязно, но она больше не казалась унылой.

Сон объял место, где было совершено в первый раз Семеричное Действо. Он сморил наконец и стража Маррама: тот даже не заметил, как в отверстии тоннеля снова появилась Сликит. Она долго стояла, всматриваясь в глубину норы, при этом ее взгляд дольше всего задержался на Триффане. Не слышал Маррам и того, как она наконец удалилась потихоньку, словно считала богохульством нарушить царивший здесь покой, причем богохульством по отношению к чему-то более значительному, чем благословенное Слово, в которое ее приучили слепо верить.

А может, в тот день ей довелось услышать звуки Безмолвия, и она испытала страх и робость, справиться с которыми ей не могла помочь вера в Слово?

Глава одиннадцатая

Триффан проснулся, когда в тоннеле, выходящем на поверхность, уже брезжил рассвет. Остальные пленники еще крепко спали – их тела своей неподвижностью и бесформенными сочетаниями напоминали бугорки земли в туманное утро. Правда, полусонный Маррам уже неторопливо приводил себя в порядок.

Пенниворт прикорнул в самом темном уголке; Спиндл лежал рядом с Тайм, вытянув лапы в ее сторону, а ее голова покоилась на его боку.

Триффан удовлетворенно поглядывал на них, думая о том, как все-таки хорошо, когда ты не один, и радуясь за Спиндла: бедный служка в Священных Норах прошел тяжкое испытание одиночеством.

Триффан искренне считал, что, поскольку он писец, которому к тому же предстоит вести за собой других, то времяпрепровождение обычного крота не для него: он не вправе обзаводиться подругой… как, к примеру, может однажды поступить Спиндл.

Тайм повернулась, застонала во сне и более удобно пристроила голову на бок Спиндла; тот успокаивающе погладил ее и сонно вздохнул.

Триффан вдруг ощутил, как сердце его непроизвольно сжалось от горечи. В эту минуту он понял всю меру одиночества, на которое обречен истинный писец, и невольно вздрогнул всем телом. Он беспокойно огляделся: может, это просто утренний холодок добрался до него? Но нет: это было нечто совсем иное. Ему вспомнилось замечание Босвелла. Тот как-то объяснял, что в действительности писцы одиноки не более, чем остальные: перед Камнем каждый одинок. Просто писцы отказываются от жизненных соблазнов и таким образом сами обрекают себя на одиночество.

Он понимал, что добровольно выбрал себе именно эту судьбу. Вспомнил, как еще очень давно, в Данктонском Лесу, когда вокруг него резвились сверстники, он вдруг ощутил, что перестал быть ребенком. Тогда он оставил поселение и ушел за луга, где находились временные норы. Триффан стал жить там, вслушиваясь в звуки ночи и следя за сменой красок дня. Родителей это неприятно удивило: его любили, в нем нуждались, а он без всякого объяснения покинул их. Когда через несколько кротовьих лет он вернулся, то обнаружил, что товарищи его детских игр уже остепенились и разбрелись кто куда. Триффан отыскал дорогу к Данктонскому Камню, где в первый раз и встретился с Босвеллом. Для него эта встреча стала началом новой жизни.

Лежа сейчас в баклендской норе среди своих крепко спящих спутников, Триффан внезапно подумал, что в жизни крота безопасность и риск всегда идут рука об руку. Однако право последнего выбора принадлежит, как правило, ему самому, за исключением одного случая – появления на свет.

«Как странно! – размышлял Триффан. – Всего минуту назад я вспомнил свою первую встречу с Босвеллом и подумал, что именно с того момента началась моя настоящая жизнь. Но разве не появление на свет положило ей начало? А может, она начинается именно теперь, когда путешествие с Босвеллом уже позади и период обучения закончен? Мне предстоит новая деятельность, и, хотя рядом со мною Спиндл, я совсем один. Быть может, боязнь риска на самом деле не более как страх перед одиночеством, с которым всегда связаны крутые перемены в судьбе?»

Триффан снова взглянул на Спиндла и Тайм, которые сладко спали в объятиях друг друга. Ему вспомнился недавний разговор со Спиндлом о потребности в подруге для каждого взрослого крота, и он задумался о собственном, казалось бы, само собой разумеющемся решении – навсегда оставаться бобылем. Спиндл вроде как решил последовать его примеру. И между тем… Триффан грустно усмехнулся: что ж, одно дело – быть писцом, и совсем другое – когда ты свободен от обетов… Он вздохнул, и снова одиночество овладело им. Пожалуй, с желанием обзавестись подругой оно было связано менее всего. Это было одиночество того свойства, которое ощущает каждый крот перед Безмолвием Камня, когда приходит к решению не убегать от него.

«Хорошо, пусть так, – рассуждал сам с собою Триффан, – но разве не могу я встретить другого, такого же, как я, или другую, чтобы она встала возле меня у Камня, гам, у порога Безмолвия? Неужели не вправе я надеяться, что Камень пошлет мне это утешение? Неужели это невозможно? Если писец найдет себе такую подругу по сердцу, то почему бы Камню не позволить им любить друг друга?»

В обете, который он произносил вслед за Босвеллом в Аффингтоне, безбрачие не упоминалось, хотя сам Босвелл, как и все известные ему писцы, придерживался этого ограничения. После некоторого размышления Триффан решил для себя, что если когда-нибудь он встретит подобную подругу, то… он поступит так же, как все кроты. У него сразу отлегло от сердца. «Правда, для этого она должна быть…» Тут он одернул себя: ему ли ставить какие-то условия? На все воля Камня. Это ему решать. Она будет такая, какую ниспошлет ему Камень, а покуда… покуда от него требуется неустанно бороться с препятствиями и стремиться вместе со Спиндлом к выполнению таинственной миссии, суть которой им не вполне ясна, помимо того что она должна подготовить всех кротов к восприятию Безмолвия.

Что же до новых периодов жизни, то Босвелл оказался прав, когда говорил, что это происходит каждый день, буквально всякую минуту. Однако лично для него настоящая жизнь все же началась с того первого момента, когда он осознал, что лежит в теплых материнских объятиях. И недавно, когда он смотрел на Алдера, и сейчас, глядя на Спиндла, он испытывал к ним то тепло, каким одарили его в любви своей Ребекка и Брекен. Это с их помощью он научился смотреть на мир; их глазами он видел все вокруг. Начало же заключал в себе Камень, из которого они все вышли и к которому каждый из них снова искал свой собственный обратный путь.

А что же Босвелл? Старый Босвелл, Белый Крот Босвелл, касавшийся Триффанова плеча своею лапой, чьи уроки всегда будут жить в его памяти? Триффану представлялось, будто Босвелл существовал даже в те времена, когда не было самого Камня, будто он воплощал в себе ту самую любовь, что была до Камня и пребудет после.

– Будь благословенно имя твое, Босвелл! – прошептал Триффан. – Да вернешься ты домой целым и невредимым!

Стало светло. Уже проснулся, потягиваясь, Алдер, и Триффан тихонько окликнул Спиндла. Тот моментально очнулся, в немалом замешательстве и не без усилий высвободился из объятий Тайм и встревоженно спросил:

– Что случилось?

– Пока ничего, – ответил Триффан, – но нужно быть готовыми ко всему: скоро за нами придут.

– Скажешь тоже – ничего! – пробурчал Спиндл. – За исключением того, что Сликит уже наверняка доложила обо всем Феск. Тебе не следовало называть свое имя и признаваться, что ты последователь Камня…

Тут он замолчал и сморщил лоб, стараясь вспомнить подробности вчерашних событий.

– Думаешь, Сликит доложила ей и про то, как сама приняла участие в Семеричном Действе? – проронил Триффан. – Должен тебе заметить, Спиндл, что последователи Камня немногого смогут добиться, если будут скрывать, кто они есть.

Спиндл лишь недоверчиво фыркнул. Он не одобрял вранья, однако годы, проведенные среди писцов, научили его, что против некоего умолчания Камень ничего не имеет… С другой стороны…

– Ладно, Триффан. Ты у нас ученый – тебе и решать, – сдался он.

– Мне показалось, Камень хочет, чтобы я назвал себя, – оправдывающимся тоном сказал Триффан: в холодном свете наступавшего дня он и сам подумал, что зря, пожалуй, это сделал. – Во всяком случае, я не нарушил приказ Босвелла и не признался, что писец.

– Зато выболтал все остальное! – продолжал бурчать Спиндл.

Между тем проснулась и Тайм. Она сладко потянулась. Спиндл немедля отодвинулся еще дальше и сделал вид, будто занят исключительно своим туалетом. Пенниворт с величайшим изумлением воззрился на сестру и, словно не веря собственным глазам, проговорил:

– Похоже, тебе лучше?

– Да, – подтвердила она и зевнула. – Гораздо лучше! По-моему, я поправилась. И есть очень хочется!

В нору проникли первые лучи солнца, и все принялись чиститься и приглаживать мех. Никто не заговаривал о событиях предыдущего вечера. Двигались тихо и говорили мало, словно никому не хотелось нарушить атмосферу, которая возникла во время Действа. Молчали даже стражи. Они ничего не сказали и тогда, когда Спиндл стал рыться в почве, пытаясь добыть свежих червяков. Все кроты так или иначе старались держаться ближе к Триффану. Спиндл и раньше замечал: в поведении его товарища было нечто, побуждавшее кротов к объединению, укреплявшее чувство родства между всеми ними. Нора, которая до появления в ней Триффана была просто жалким пристанищем для чужих друг другу существ, теперь стала вполне сносным, даже не лишенным уюта жилищем.

Однако спустя совсем немного времени, когда в нору проник первый солнечный луч и, судя по глухому топоту, на пастбище вышло стадо, из внутреннего тоннеля появились два охранника. Они были большого роста и держались бесцеремонно. Это были грайки, мускулистые и широкоплечие. Один хранил полное молчание, другой, наоборот, говорил без умолку. Это был один из тех двоих, с которыми Триффан со Спиндлом столкнулись в общем зале.

– Слово да пребудет с тобой! – крикнул он Алдеру.

– И с тобой! – по привычке откликнулся тот.

– Тут порядок?

– Порядок!

– А дальше что надо сказать?!

– И Слово не унижено! – виновато пролепетал Алдер: у него совсем вылетела из головы формула обычного приветствия при проверке постов.

– Эй, вы! Подтянитесь! Распустились! Где тут новички?

Алдер подвел их к Триффану и Спиндлу.

– Который из них Триффан?

– Я, – отозвался Триффан.

– Ладно. Сейчас элдрен Феск будет давать вам свои указания. Так что ты и твой помощник заткнитесь и следуйте за мной. Или думаете, она сама сюда к вам явится?

– Мы так не думаем, – отозвался Триффан.

Охранник огляделся и, видимо, для того, чтобы лишний раз показать свою власть, отрывисто бросил:

– У вас тут беспорядок! Вы, оба? Чтобы к концу дня все здесь разгрести!

Затем, оглядев Триффана со Спиндлом, подозрительно произнес:

– Где-то я вас уже раньше видел! Вы мне еще тогда не понравились, да и сейчас нравитесь не больше. Ишь, носы задрали! Идите за мной.

Они не успели даже как следует попрощаться с Тайм и Пеннивортом: их пинками выгнали из норы и погнали той же дорогой, которой они пришли накануне. Перед тем как они покинули свое временное прибежище, Алдер шепнул: «Притворитесь полными дураками, поменьше говорите и делайте что велят». Тайм же коснулась каждого по очереди, чуть подольше задержав лапу на плече Спиндла, чем одновременно и сконфузила и порадовала его. Однако он ничего не успел сказать, потому что тут же второй грайк больно ударил его когтями. Скоро они оказались в том же зале, где побывали накануне, только теперь в нем почти никого не было. В дальнем конце, где торчали древесные корни, они увидели элдрен Феск и Сликит. Вдоль стен и у всех выходов стояли стражники. Вид у них был весьма устрашающий. Они не скрывали своей враждебности к вошедшим. Многие ковыряли в зубах, будто появление пленников прервало их трапезу.

– Давай их сюда, – сказал шедший впереди, а второй пинками заставил их подойти совсем близко к Феск и Сликит.

Обе кротихи, чуть приподнявшись на задних лапах, смотрели на них сверху вниз.

– Это они и есть? – спросила элдрен.

– Мы имеем все основания считать, что да, – ответила ей Сликит. – Вот этот, – указала она на Триффана, – тот самый Триффан, которого мы разыскивали с того дня, как захватили Босвелла. Он выдает себя за лекаря. Судя по тому, что я видела, может, так оно и есть. Второго зовут Спиндл, он из Аффингтона. Они неисправимые камнепоклонники – я в этом сама убедилась.

– Признаетесь? – проронила Феск.

Триффан не отвел взгляда, но Спиндл не выдержал: слишком неприятные у нее были глаза – серые, все в желтых крапинках – и отвратительное, морщинистое рыло – самое острое и длинное из всех, какие ему когда-либо приходилось видеть.

– Ну? Отвечайте!

Голос у элдрен был такой же противный и злой, как внешность.

Триффан коротко взглянул на Спиндла и затем снова перевел взгляд на Феск. Он медлил с ответом, потому что обдумывал, как бы ему изловчиться и разузнать что-нибудь о Босвелле. Стражи по обеим сторонам от него, да и Спиндл замерли в ожидании. Сликит прищурилась, глаз ее почти не стало видно.

– Отвечай элдрен, крот! – рявкнул один из охранников, но Феск сделала предупреждающий жест. Спиндл заметил, что когти у нее обесцвеченные и растрескавшиеся, какие бывают только у бесплодных самок.

– Я действительно был с Босвеллом в Аффингтоне, – медленно ответил Триффан. – Со Спиндлом я почти не знаком. Мне только известно, что он принял Слово.

– Да ну? – прошипела Феск. – Эй, узнайте-ка у него самого!

Раньше, чем кто-либо из них двоих понял смысл приказа, верзила-охранник наклонился и полоснул Спиндла когтями по боку. Брызнула кровь. Спиндл пошатнулся и оперся на Триффана. Тот, одной лапой поддерживая Спиндла, повернулся, чтобы в свою очередь перейти в атаку. Однако грайки с обеих сторон вцепились в него мертвой хваткой, и он не смог предотвратить второй удар. Спиндл застонал от боли, но храбро выкрикнул:

– Я поклонялся Камню и всегда буду поклоняться!

– А он, оказывается, не трус! – зловеще произнесла Феск.

Оставив в покое Спиндла, она снова все внимание обратила на Триффана, который воскликнул:

– Вот, значит, в чем сила вашего Слова – мучить и терзать невинных!

– Мы не желаем причинять зла ближнему, – отозвалась Феск. – Но вынуждены противостоять Каменной напасти и готовы, если нужно, применить для этого силу. Вы, как вижу, камнепоклонники.

Триффан лишь мрачно улыбнулся.

– Вы уже видели, как с ними поступают здесь?

– Да, видели. Видели своими глазами черное дело, которое творит Слово.

– Поскольку ты друг Босвелла, то у тебя может быть полезная для нас информация. Однако по тому, как ты держишься, я очень сомневаюсь, что ты передашь ее нам добровольно. Не думаю, что вас можно заставить внять голосу рассудка и принять покаяние и подчинение Слову. Что ж, у нас есть и другие средства убеждения…

Феск и Сликит переглянулись. Похоже, они уже приняли решение, как с ними поступить. Но тут элдрен, видимо, пришла в голову новая мысль: она расслабила когти и даже улыбнулась, если только эту мстительную гримасу можно было назвать улыбкой, и Триффан мгновенно насторожился.

– Я вижу, ты хоть и погряз во грехе, но далеко не дурак, Триффан. Скажи мне, пожалуйста: с какой целью Босвелл предпринял путешествие из Данктона в Аффингтон?

– А разве он сам вам не сказал? – осторожно спросил Триффан.

– Он говорил много и охотно, но мы бы хотели быть уверены, что он не солгал.

– Что же он сказал? – снова спросил Триффан. Он облегченно вздохнул про себя: из слов Феск было ясно, что они не знают про Камень Покоя, ясно было и то, что Босвелл им не поддался. Самым же важным из сказанного Феск было то, что Босвелл пока жив.

– Зачем он направлялся в Аффингтон? Отвечай, иначе твоему приятелю придется худо! – отбросив притворную любезность, крикнула Феск и кивнула охраннику, который снова ударил Спиндла когтистой лапой.

– Обо мне не беспокойся! – выдохнул Спиндл.

– Видишь, а он беспокоится, да еще как! Очень благородно и очень глупо! С камнепоклонниками так обычно и бывает. Я насмотрелась на это вдосталь!

– Босвелл отправился в Аффингтон, – сквозь зубы проговорил Триффан, поддерживая прерывисто дышавшего Спиндла, – потому что там его родина. Как и все кроты, он желал умереть там, где родился.

– И это все?

– Мне ни о чем другом не известно. Да и о чем еще может идти речь?

– О Камне Покоя, например, – произнесла Феск, и глаза ее алчно блеснули. Сликит придвинулась ближе, пристально наблюдая за выражением его лица.

– О Камне Покоя? – непонимающе переспросил Триффан.

– Да. О том, чтобы доставить его в Аффингтон, – торопливо пояснила Сликит.

– Кто-кто, а я наверняка должен был бы об этом знать. Но в течение долгих лет странствия я не видел его ни разу, – отозвался Триффан. Это, по крайней мере, была истинная правда.

Наступило короткое молчание: похоже, обе размышляли над правдивостью его слов. Потом они пошептались, и Феск снова повернула голову в его сторону.

– Ладно. Мы склонны тебе верить, – произнесла она. – Теперь скажи-ка нам: он на самом деле существует, этот Камень Покоя? Ты в это веришь? Говорят, камнепоклонники его очень почитают.

– Да, я верю, что Камни есть на самом деле.

– Камни?

– Утверждают, что их семь.

– И ты можешь сказать, где они? – спросила Феск, устремляя на него холодный, как зимняя ночь, взгляд.

– Нет. Этого я не знаю, – вполне искренне ответил Триффан: он действительно не знал их точного местоположения.

К его облегчению, Феск не стала допытываться; вместо этого она спросила, известно ли ему, который из них самый важный.

– Об этом знает любой крот. Это Камень Безмолвия, – ответил он и пристально посмотрел прямо на Сликит. Та отвела взгляд.

Феск переступила с лапы на лапу. Похоже, ее опять стали мучить боли, и ей было уже не до допросов.

– На сегодня хватит, – резко произнесла элдрен. – Позднее они станут более разговорчивы. Поместите их в камеру и кормите поменьше. Мы еще побеседуем. Поголодаете, померзнете и поймете сами, что надеяться на помощь Камня не приходится. А сейчас, – заключила она, обращаясь к охранникам, – проведите их по всем галереям, пусть все узнают, кто они такие, и выразят свое отношение к камнепоклонникам, которые посмели своим присутствием осквернить одну из наших систем.

❦

Далее следует наиболее глухой и мучительный для Триффана и Спиндла период пребывания в Бакленде. Историки обычно упоминают о нем очень кратко, возможно, потому, что в дальнейшем обоих друзей ждали гораздо более важные и трудные дела. И все же подробное описание этого периода имеется. Оно было сделано одним из кротов, кто сам стал свидетелем тех мучительных недель, которые Триффан и его верный спутник провели в подземных казематах. Его звали… хотя постойте: лучше мы назовем его имя несколько позже, тогда, когда оно станет известно обоим нашим героям.

После первого допроса их нарочно повели самым длинным путем, чтобы как можно больше кротов могли выразить им свое презрение и нанести удары когтями. К тому времени, когда они достигли камер, расположенных в южной части Бакленда, оба находились в полубессознательном состоянии и истекали кровью от полученных ран. Камеры были устроены в скудных прослойках земли между осколочными породами. Здесь много исков назад двуногие вырубали вместилища для своих мертвецов. Камеры напоминали узкие колодцы, где нельзя было вытянуться в полный рост. К тому же они располагались в бесплодном подпочвенном слое, где было холодно и мокро даже в летние месяцы. В тоннелях возле казематов все время находилась охрана: узники были изолированы друг от друга, так что узнать, кто находится по соседству, было невозможно.

Все тут пропахло кровью, испражнениями и безнадежностью. Соседей нельзя было видеть, зато нередко можно было услышать. Зло обитало в этом месте, где полный мрак чередовался с сумерками, и по мере того, как проходили дни – или, может, это были недели? – крики боли, хохот грайков – все слилось воедино. Время от времени, и всегда неожиданно, Триффана водили на допросы, иногда к кому-нибудь из грайков, иногда – к Феск или Сликит. Со Спиндлом он не виделся и не говорил после того, как шепнул ему несколько ободряющих слов перед первым допросом у Феск.

Иногда им кидали еду. Это были не обычные червяки, а личинки, разлагающиеся крысы или гнилые бараньи кишки. Поначалу Триффан отказывался есть, но потом понял, что слабеет, и заставлял себя съедать эту гадость, не обращая внимания на молча глазевших на него грайков. Во всяком случае, это давало ему силы держаться на допросах, и в то же время если не молчать совсем, то хотя бы не выбалтывать лишнего. Очень досаждали блохи, то и дело мелькавшие в сумерках каземата. Вместо воды Триффан был вынужден слизывать со стен стекавшую по ним вонючую жижу.

О бегстве не могло быть и речи: среди осколочной породы хода не прокопаешь, да и охранников было слишком много на одного, даже при условии, если бы ему удалось сохранить прежнюю силу. Он чувствовал, как из-за недостатка воздуха и движения слабеет все больше, однако его решимость выжить и не поддаться увещеваниям элдрен покориться Слову ничуть не ослабла. Пожалуй, она даже возросла: по некоторым случайно оброненным словам, по нетерпению допрашивающих Триффан понял, что Спиндл жив и тоже продолжает сопротивляться. Вероятно, он томился в одной из камер поблизости. Узников было много: до Триффана часто доносились крики охранников, звуки ударов, вопли несчастных, когда их волокли на поверхность, чтобы повесить за нос.

Некоторые из грайков были не очень злобные и не прочь поговорить, и по мере того, как проходили неделя за неделей, Триффану удалось немало выведать о Бакленде и о них самих.

Во-первых, он узнал, что если бы не приближение Самого Долгого Дня и не намерение Хенбейн прибыть в Бакленд, чтобы самой присутствовать на ритуальных повешениях камнепоклонников, то казней сейчас было бы значительно больше.

Во-вторых, подтвердились слухи о том, что из Бакленда хотят сделать центр подготовки и обучения. Узнал он и о том, что в Помойной Яме и в северной части Бакленда продолжаются работы по очистке. Работы эти чрезвычайно опасны, потому что почти все, кто ими занимается, погибают от болезни, название которой – лысуха – произносили со страхом и отвращением. Триффан не знал ни в чем она проявляется, ни как выглядит заболевший, поскольку за весь период своего обучения знахарству о подобной болезни не слыхал.

– Кто организует эти работы? Кто руководит уборщиками?

– Добровольцы Короткой Ночи, – был ответ. – Молодые кроты, готовые отдать жизнь во имя Слова. От них требуется выносливость и религиозное рвение. Выдержат весь срок и останутся живы – их ждет высокий пост; если же нет – что ж, тогда будут прославлены в веках.

– Как это – прославлены?

– Их имена будут высечены на Утесе Верна, где должно быть начертано Слово. Удостоиться этого – самая большая честь для поклоняющегося Слову. Твое имя будет жить вечно – да ради этого и умереть не жаль!

Однако, что это за Утес и где должно быть начертано Слово, Триффану выяснить не удалось, хотя он решил но что бы то ни стало дознаться до истины, если Камню будет угодно сохранить ему жизнь. Он был уверен также, что и Спиндл, по натуре гораздо более любознательный и упорный, чем он, там, где дело касалось фактов, не преминет заняться этим вопросом.

Об узниках, содержавшихся рядом, Триффан не знал ничего – разве что временами до него доносились их жалобные стоны. Переговоры всякого рода запрещались, и выводили заключенных по одному. Иногда сквозь щели ему случалось видеть какого-нибудь несчастного, когда сто вели на допрос, и он знал, что не все возвращаются обратно. В конце концов придет и его черед. Он не сомневался, что дни его сочтены и он умрет – если не от истощения и побоев, то наверняка во время летней церемонии, где будет принесен в жертву Слову в присутствии Хенбейн. И он познал, что такое страх.