Текст книги "Фельдмаршал Борис Шереметев"

Автор книги: Сергей Мосияш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 37 страниц)

Глава шестая
АТАКА ЛЮБЕКЕРА

Генерал Любекер с своим корпусом переправился через реку Сестру с намерением исполнить приказ короля – взять и сжечь Петербург. Но его встретила такая артиллерийская канонада, что он был вынужден отказаться от этого намерения.

Обойдя Петербург, он переправился через Неву и пошел в Ингрию, где, по его сведениям, были запасы продовольствия.

Армия голодала, расчет на скорый захват Петербурга с его хлебными амбарами подвел шведского генерала.

Предупрежденный царем генерал-адмирал Апраксин Федор Матвеевич уже подготовил Ингрию к встрече незваных гостей – вывез оттуда все продовольствие, а что не успел – сжег. Жолквинская стратегия – томить и изнурять неприятеля – была применена и здесь.

Одновременно к крепости Кроншлот на острове Котлин подошла шведская эскадра из двадцати двух линейных кораблей ^{206} под командованием адмирала Анкерштерна. В задачу эскадры входил захват крепости, но шведам не дали даже приблизиться к берегу. Дружный огонь открыли бастионы и почти все корабли, стоявшие на рейде. А их было немало: двенадцать линейных с тремястами семьюдесятью двумя пушками, восемь галер, шесть брандеров ^{207} , два бомбардирских корабля ^{208} и более трехсот малых суденышек.

Вице-адмирал Корнелий Крюйс, стоявший на одном из бастионов крепости с подзорной трубой, наблюдал за боем и притопывал ногой.

– Так их! Так их мать!

А когда на одном из шведских кораблей рухнула сбитая мачта, Крюйс сказал коротко:

– Ура нашим герой!

Это означало, что стоявшим позади адмирала штабным офицерам должно дружно кричать «ура!». И они закричали как-то нестройно и вразнобой. Крюйс передернул брезгливо плечами, что было равнозначно его презрительному «пфуй», и офицеры тут же подтянулись, сладились и уж концовку дотянули громко и весело:

– Ура-а-а!

А в это время шведский адмирал Анкерштерн стоял на мостике и, глядя в подзорную трубу на крепость и порт, кишевший малыми суденышками, бормотал в изумлении:

– Черт побери, откуда все это у них взялось?!

Он оглядывался на стоявшего невдалеке капитана, словно требуя ответа, но тот был безмолвен.

– Капитан, что же вы молчите? – подхлестнул его Анкерштерн.

– А что говорить, адмирал? Все равно пушки красноречивее нас.

– Но есть приказ короля взять крепость.

Капитан пожал плечами столь выразительно, что адмирал и без слов понял: попробуй, мол.

– Но они же не дадут высадить десант и перетопят нас как котят.

«Вот бы его сюда самого, – подумал адмирал о короле. – Это не саблей на коне махать. Приказать всегда легче всего. А попробуй… Однако, в самом деле, когда эти русские успели совсем безлюдный остров превратить в морскую крепость?»

Повернувшись к капитану, Анкерштерн скомандовал:

– Курс на зюйд-вест, – и отправился в свою каюту пить горячий кофе.

В одиночестве, попивая горячий напиток, адмирал ворчал:

– Как бы и нам того не было, что Штромбергу.

Генерал Штромберг первый сделал попытку угрожать Петербургу и вышел со своим корпусом из Эстляндии, но ему не то что Петербурга, а и Нарвы увидеть не довелось. Словно снег на голову свалилась на него конница Апраксина и вырубила без остатка два его полка. Сам генерал едва ноги унес, загнав двух коней.

Именно после конфузии Штромберга решено было ударить и с моря и с суши одновременно. Теперь адмирал Анкерштерн убедился, что с моря русских уже не возьмешь.

– Пока король с триумфом покорял Европу, Россия тоже не дремала, – сказал громко сам себе адмирал и добавил сердито, обескураженно: – Что-то там Любекер поделывает? Поди, тоже улепетывает от русской конницы.

Но генерал Любекер был занят другим, не менее важным делом. Он рыскал по Ингрии в поисках продовольствия. Он орал на фуражиров, грозил им плеткой, виселицей, разгонял во все стороны, но они возвращались с одним и тем же:

– Все сожжено, все вывезено, генерал.

Армия голодала. Что уж говорить о солдатах, если даже штаб неделю пробавлялся кониной, не имея крошки хлеба.

Зрело в полках недовольство, готовое в любой момент вылиться в бунт. И Любекер, едва узнав о появлении где-то русского отряда, посылал туда конный полк, обольщая сладкими посулами:

– Разобьете, возьмете обоз, пообедаете досыта.

Обед был главной и самой желанной наградой для солдат. И хотя Любекер искал этих мелких стычек, идти на Петербург не хотел, колебался.

Когда дозоры донесли ему, что у берегов появился флот, Любекер помчался к морю. С флагманского корабля за ним прислали шлюпку, и он отправился на ней якобы на совет с адмиралом. Едва явившись в адмиральскую каюту и обменявшись с Анкерштерном приветствиями, Любекер попросил:

– Адмирал, распорядитесь, пожалуйста, пусть подадут обед… да побольше чтоб хлеба.

А когда наконец обед подали, генерал так жадно набросился на него, что для разговора просто не было времени.

– Судя по вашему аппетиту, – заметил ехидно Анкерштерн, – Петербург устоял, генерал.

– Простите, адмирал, а пофему же фы не на Котлине? – давясь, обжигаясь и косноязыча, ответил Любекер на колкость.

Анкерштерн улыбнулся, глотнул кофе.

– Увы, генерал, Котлин уже не просто остров, а неприступная крепость. Более того, там флот по меньшей мере вдвое больше моего. Мы, Георг, запоздали с приходом лет на пять. Русские так вросли в эти берега, что я не рискую предсказать результат нашей экспедиции.

Любекер только кивал головой, продолжая трудиться над обедом и не рискуя снова заговорить с набитым ртом: не хватало еще подавиться. Наконец он покончил со всем, что было принесено вестовым адмирала, запил большим бокалом вина и блаженно откинулся на спинку стула.

– Да-а, господин адмирал, у вас здесь рай. Вам можно позавидовать.

– Нет, Георг, завидовать нечему. Я, как и вы, не смог выполнить приказа короля и не ведаю, что за сим последует, хорошо, если просто отставка. А что, если… «Топор», – хотел сказать адмирал, но не решился искушать беса и судьбу.

Впрочем, Любекер понял недосказанную мысль. Он знал, в Швеции не принято было жалеть неудачников.

– Может быть, стоит попросить на помощь Левенгаупта, – сказал не очень уверенно Любекер, которого вдруг потянуло на сон.

– Вы что, генерал, с ума сошли?! Его корпус со дня на день должен пойти к королю. Именно там решается главная задача всей кампании. А нам с вами выпала незавидная роль – пытаться увлечь русских с главного театра.

– Сдается мне, что нам это не очень пока удается. У меня уже было несколько стычек с русскими, и из показаний пленных и захваченных документов я знаю точно, что с нами дерутся местные партии. Я ожидал прихода корпуса Боура, он тут рядом, под Дерптом, но, по сведениям лазутчиков, не собирается в Ингрию.

– А вы не допускаете мысли, генерал, что у Апраксина достаточно сил противустоять нам самостоятельно? А у Боура, видимо, другая задача – следить за Левенгауптом.

– Возможно, возможно, – согласился Любекер и не удержался от сладкой зевоты. – Черт побери, адмирал, в ваших райских кущах меня потянуло на сон.

– Это не от райских кущ, генерал, от мадеры, – сухо заметил Анкерштерн, опасаясь, как бы гость не напросился вздремнуть на его кровати. Именно поэтому он поднялся из-за стола, намекая на конец аудиенции, и сказал: – Я был рад нашей встрече, генерал. И обмену мнениями. Будем вместе бить врага, где его увидим.

– Ах, где ж его увидишь, адмирал. Русские боятся высунуть нос на поле брани, позасели в городах, огородились пушками. Дня три тому прихватили мы под Ямбургом их кавалерию во главе с бригадиром Фразером, так этот немец едва выскользнул. Если б не туман, я б от его отряда ни рожек ни ножек не оставил.

А в это время в Адмиралтействе в Петербурге Апраксин распекал незадачливого бригадира:

– Кто вам разрешил идти к Ямбургу, бригадир?

– Но я считал свой долг проявлял инциатив, – оправдывался Фразер.

– Хороша инициатива, едва не погубили всю нашу кавалерию. И потом, зачем вы уничтожили провиант под самым Петербургом?

– Чтоб не достался враг. Вы сами, адмирал, давал такой приказ.

– Верно, давал. Но где? В Ингрии, а не за огородами Петербурга. – Апраксин помолчал, пожевал недовольно вялыми губами и продолжал: – Я вам дам для связи своего офицера, господин бригадир, и попрошу его мнения не отвергать, ибо он моим гласом станет.

– Вы не доверяйт мне, господин адмирал, – обиделся Фразер.

– Если б я вам не доверял, Фразер, я бы немедленно отстранил вас от командования. Я просто даю вам помощника.

Лукавил Федор Матвеевич, лукавил. Была б его воля, он бы уже выгнал Фразера, но назначением высших офицеров ведал царь. И поэтому, едва Фразер покинул кабинет, адмирал тут же взялся за письмо к Петру. Описав свои подозрения и основания к ним, заключил так: «…Для того прошу, ваше величество, прислать в конницу доброго командира, и лучше из русских».

Затем Апраксин вызвал своего более способного адъютанта и сказал ему:

– Посылаю тебя, братец, к Фразеру. Будешь неотлучно при нем состоять и наш интерес блюсти. Где увидишь противное отчине нашей, немедленно шли донос мне. А коли точно узришь, что бригадир к неприятелю переметнуться умыслил, бери под караул его. И вот еще…

Адмирал притянул лист бумаги, написал на нем несколько строк, запечатал в конверт, приложив собственную печать. Вышел из-за стола, приблизился к адъютанту:

– О сем пакете ты да я ведаем. Более никому знать не должно.

– И Фразеру? – спросил адъютант, взглянув на адрес, где значилась фамилия бригадира.

– Ему в первую голову. Коли случится меж вами и шведами лихая баталия, с которой вам ретироваться доведется, сунь этот пакет нашему убитому солдату, а еще лучше офицеру, ежели такой попадется.

– Значит, сей пакет для Любекера?

– Верно, братец мой, верно. Но смотри ж сотвори так, чтоб швед не почуял обмана.

– Сотворю, ваше превосходительство, – вытянулся адъютант, смутно начиная догадываться о задуманной хитрости адмирала.

Но в подробности вникать не посмел, знал, что и так ему много доверено. И уже в дверях Апраксин взял офицера за рукав, заглянул ласково в глаза, сказал тепло, по-отечески:

– И еще, Ваня: сразу после того смотри в оба за оборотами неприятеля. И по тому, что он творить начнет, сообразуй наши действия.

– Хорошо, Федор Матвеевич, буду сообразовывать.

– Ну и с Богом, братец, с Богом!

Адъютант вышел. Апраксин перекрестил его вслед, потом осенил крестом себя и воротился за стол.

Бригадира Фразера возмутило требование приставленного к нему капитана-советчика атаковать один из полков Любекера.

– Это есть безумий. Едва начнем бой, к нему явится сикурс. А разве мы можем противостоять армии Любекера?

– Атаковать надо, господин бригадир, во имя исполнения царского указу, в котором велено томить неприятеля.

– Но это там, на главный театр… А у нас совсем другой дело.

Капитану надоело упрямство немца, и он сказал:

– На атаку есть приказ генерал-адмирала.

– Я, конечно, выполняйт приказ, – скуксился Фразер. – Я военный, я понимайт дисциплин, но я снимайте себя всякий вина.

– Хорошо, бригадир. Дайте мне два эскадрона, я сам поведу их.

Фразер дал требуемые эскадроны, капитан сам повел их в бой, который, как и предсказывал бригадир, закончился поражением русских.

– Я говориль вам, – торжествовал Фразер. – Я говориль при свидетель: шведы побьют вас. Я буду писать государь о вашем управстве.

– Ничего, бригадир, – отвечал устало капитан. – Цыплят по осени считают.

И думал: «Пакет адмирала на месте. Что-то должно произойти. Но что?»

После обеда прискакали дозорные, неотступно следившие за действиями противника.

– Ваше превосходительство, швед садится на корабли.

– Какой швед? Какой корабль? – не мог взять в толк Фразер этого сообщения, полагая некий подвох в чужом языке. – Он что? Бежал?

– Так точно, ваше превосходительство, бежит швед. Бежит.

– Вот теперь, – взглянул Фразер на капитана с нескрываемым презрением, – вот теперь его можно маленько щипать, капитан.

И, надев шляпу, вышел из шатра отдавать распоряжения к атаке.

«Эх ты, петух спесивый! – думал капитан. – Если б не пакет адмирала, еще б неведомо, кого б общипали. Но что же написал там Федор Матвеевич?»

И действительно, когда русская кавалерия явилась на прибрежные холмы, откуда хорошо просматривались море и берег, все увидели, что «швед» на самом деле бежит. Между берегом и флотом, стоявшим в миле от него, курсировало десятка три лодок, которые увозили на корабли солдат, густо толпившихся у воды. Рядом с нетерпеливой толпой солдат возбужденно кружился многотысячный табун уже расседланных коней, оттуда неслись ружейные и пистолетные выстрелы.

– Они убивают коней… – закричали сразу несколько человек. – Надо отбить их! Отбить!

– Рано, – отвечал Фразер на поднявшийся за спиной ропот. – Пусть больше сядет на корабли, тогда мы пойдем атака.

Фразер был прав, это понимал и капитан, но каково было смотреть конникам на избиение несчастных животных. И с правого фланга вдруг без всякой команды ринулись вниз, к берегу, кавалеристы, не менее эскадрона.

– Куда-а? – вскричал Фразер. – Стой! Стой, подлецы!

Куда там, конники неслись к берегу, а оттуда навстречу хлопали ружейные выстрелы, шведы пытались выстроить каре. Однако, как оказалось, русские и не думали на них нападать, эскадрон скакал в охват табуна, дабы завернуть и отогнать его от берега.

Группа солдат, занятая по приказанию Любекера уничтожением коней, была внезапно атакована и разбежалась. Огромный табун лошадей русские кавалеристы завернули и погнали от берега.

– Скорей, шорт вас побьери, – ворчал милостиво Фразер, довольный столь богатой добычей.

Более четырех тысяч лошадей было спасено русскими. А когда на берегу осталось около двух тысяч солдат, Фразер приказал атаковать, предупредив:

– Убивать только тех, кто с оружием. Остальных в плен на русский каша.

Через два дня капитан стоял перед генерал-адмиралом Апраксиным и докладывал о поспешном бегстве шведов из Ингрии.

– Ну что ж, с Божьей помощью проводили гостей, – перекрестился Апраксин. – А ныне надлежит тебе, капитан, скакать к государю с важной ведомостью. Левенгаупт выступил из Риги с обозом из восьми тысяч телег с провиантом и порохом. Идет на юг на совокупление с главной армией. Сей сикурс надлежит пресечь. Впрочем, государь сам знает, что делать. Ну а заодно поведаешь ему о нашей виктории, пусть сердце его хоть о сем не болит.

И, подойдя к капитану, Апраксин потрепал его ласково по плечу:

– Скачи, Ваня. Сколько можно скорей скачи.

– Федор Матвеевич, дозволь спросить тебя?

– Ну, спрашивай, чего уж.

– Что было написано в том пакете, что я Любекеру подбросил?

– А-а… – улыбнулся Апраксин. – Да всего три строки, братец. Я Фразера просил в том письме всякими силами попридержать неприятеля, пока-де я с сикурсом в сорок тысяч человек к нему не приду.

– И все?

– И все, братец. Любекеру и этого достало сообразить, что с его двенадцатью тысячами голодных солдат никак не устоять супротив сорока тысяч. Спасибо, поверил моей сказке. За это б от нас ему презент полагался, да, вишь ты, далеко, поди, уплыл уж.

Апраксин тихо засмеялся и опять по-отечески добродушно похлопал капитана по плечу:

– Скачи, Ваня. Для государя весть сия суть наиважнейшая есть.

Глава седьмая
ДОБРЫЙ ПОЧИН У ДОБРОГО

Наконец-то король вышел из Могилева, простояв там почти месяц. Не по его воле задержка произошла, армия голодала. Многие в штабе, в том числе и Пипер, настаивали выступить навстречу Левенгаупту с его огромным продовольственным обозом.

Карл тоже понимал, что именно этот обоз в семь тысяч подвод поможет его армии дойти до Москвы, но не захотел ждать его в Могилеве, где солдаты умудрились съесть все живое, не брезгуя кошками и собаками.

Отправив в Ригу Левенгаупту приказ о выступлении на соединение с главной армией, Карл пошел сначала по направлению на юго-восток, но, дойдя до Долгих Мхов и забравшись в непролазные чащобы и болота, свернул на восток.

Дороги лесные были узкие и грязные. Голодные, выхудавшие кони едва волочили по ним телеги и пушки.

Много хлопот доставляли армии беспрерывные казачьи налеты. Казаки появлялись внезапно, словно падали с неба, с гиком и свистом налетали на растянувшуюся колонну, сверкая палашами, вихрем проносились и также внезапно исчезали, оставляя после себя десятки убитых и раненых шведских солдат.

Карла раздражало в этих налетах не столько появление казаков, сколько их быстрое исчезновение. Не успеют солдаты и ружей зарядить, а казаков и след простыл.

– Нет никакого удовольствия биться с русскими, – говорил король с нескрываемым презрением. – Потому что они не сопротивляются, как другие, а бегут.

Он старался не замечать того, что «бегущие» вырубали в колонне его солдат, почти не оставляя своих трупов.

Лесные дороги так выматывали силы, что у села Доброго было решено сделать дневку, тем более что солдатам посчастливилось здесь напасть на яму с припрятанным хлебом.

Конечно, сами бы они яму вряд ли обнаружили, поскольку находилась она в стороне от дороги. Но солдатам удалось поймать в лесу прятавшегося там местного жителя. И поскольку он не признавался, где спрятан хлеб, его стали пытать. Способ пытки солдат был один – много раз проверенный и очень действенный: они обмотали несчастному сухой травой босые ноги и подожгли ее. Такое «поджаривание» всегда веселило солдат, потому что пытаемый падал на спину и, задрав вверх ноги, начинал выделывать ими такие коленца, что солдатский хохот покрывал его отчаянные крики и стоны. Солдаты называли его «пляской по небу». Не выдержал «пляски» и житель села Доброго, рассказал о яме.

Местность для дневки представлялась королю удобной еще и потому, что от русских их отделяли две заболоченные речушки, перейти через которые кавалерии было невозможно.

Но Петр думал иначе. Остановка шведов, их растянутость на многие версты давали прекрасную возможность попытать боевого счастья регулярному войску. Еще с вечера он вызвал к себе командира Семеновского полка князя Михаила Михайловича Голицына.

– Вот что, князь Михайла, бери восемь батальонов и ныне в ночь пройди болота и Черную Наппу, дабы заутре ударить по шведу. Отсюда он нас не ждет, да и туман поутру тебя прикроет. Атаку начнешь штыком, ну а далее как Бог попустит. Порох и пули лучше сберечь для отхода. В долгий бой не втягивайся, там, почитай, вся армия. Потревожишь неприятеля – и того довольно. Отходи порядком, если станет наседать конница – стройся в каре.

– Сикурс будет? – спросил Голицын.

– В сикурс драгун Флюка пошлю, но ты на них не надейся, зело болота топкие, могут завязнуть. На себя надейся, князь Михайла, да на Бога. Вспомни Орешек.

Голицынские батальоны выступили еще в темноте, пороховницы солдаты вешали под самое горло, дабы не замочить порох при переходе речки Черная Наппа. Запрещено было разговаривать и даже кашлять или чихать.

Впереди семеновцев, как всегда, шел князь Голицын, вооруженный шпагой и двумя пистолетами. Именно шпага князя, поднятая им над головой, и будет служить сигналом к атаке. Впрочем, пока князь виден самым ближним солдатам, а к тому времени, когда подойдут к шведам, должно стать светлее.

По болотистой низменности вышли к речке – и сразу вброд, дно вязкое, илистое, вода черная, не зря, видно, речушка Черной Наппой зовется. Вода в иных местах по грудь солдатам, оружие и пороховницы подняты над головой. После речки опять вязкое болото и над ним белесый туман.

«Нет, – думает князь, – сикурсу не пройти здесь. Государь прав. Самому надо управляться».

Но вот болото кончилось, началось повышение местности. Голицын напряг зрение и увидел впереди низкие выцветшие шатры, телеги, коней. Со звоном выхватил шпагу, взметнул над головой, полуоборотившись к батальону, покрутил ею над собой и побежал вперед, выискивая взглядом первую жертву. Ею стал швед, вылезший только из шатра и не продравший еще глаза. Голицын привычным, отработанным движением сделал неглубокий укол под левый сосок, и швед повалился замертво, не успев и вскрикнуть.

Справа, слева послышались стоны, вскрики, лязг железа, испуганный храп рвущихся с привязи коней.

Туман, словно вспугнутый начавшейся резней, быстро рассеялся. И едва стало видно весь лагерь, как вспыхнула беспорядочная стрельба с обеих сторон.

– Господин полковник, пушки!

Голицын бросился на крик и действительно увидел несколько пушек.

– Заряжай картечью, поворачивай на шведа, – скомандовал было князь, но вспомнил, что под рукой у него пехота, а не артиллеристы. Тогда он сам, сунув шпагу в ножны, взялся заряжать пушку. Делу этому Голицын был обучен самим царем еще в потешных баталиях под Преображенским.

Однако и солдаты, ведавшие, что пушка – то же ружье, только побольше, взялись, глядя на полковника, заряжать их.

– Кидай картуз!

– Давай банник…

– Забивай тужее!

– Где картечь?

Пока шведы пришли в себя, русские успели молча перебить несколько сот солдат и захватить полковой обоз со знаменем и пушками. Пушки тут же были пущены в дело. Картечь буквально выкашивала ряды поднимаемых в атаку солдат.

Взошедшее солнце осветило сражение, которое выигрывали русские. Примечательно, что одновременно его видели оба монарха.

Петр, взобравшись на крышу амбара, наблюдал за сражением в подзорную трубу. А Карл находился невдалеке и крутился на коне, от ярости рвал ему трензелями губы, но прийти на помощь своему погибающему правому крылу не мог. Не оттого, что трусил, а просто не с кем было идти в атаку на русских – при нем было всего двадцать драбантов личной охраны.

Из этой свалки вырвался генерал Роос – командир погибающего полка, подскакал к королю и хотел доложить:

– Ваше величество…

– Назад, мерзавец! – перебил его король. – Как ты смел обезглавить полк?!

– Но нужна помощь, ваше величество.

– Я послал уже. Держитесь. Скоро придет сикурс, и я сам поведу его в атаку.

Карл надеялся, что русские наконец-то решились на генеральное сражение, и теперь с нетерпением ждал прихода свежих сил, чтобы лично повести их в бой и добить русскую армию.

– Где эта старая перечница! – злился Карл на Реншильда и слал одного за другим посыльных, требуя немедленного прибытия в его распоряжение драгун.

Но вот воротился один из посланных.

– Ваше величество, драгуны на подходе.

«Ну, сейчас я покажу вам настоящую сечу, – дрожа от нетерпения, думал Карл (он действительно был лучшим фехтовальщиком своего времени). – В капусту. Всех до единого в капусту. Никаких пленных, никаких «языков».

Он хватался за рукоять шпаги, конечно не думая, что это за оружие. Ему было не до воспоминаний о том, как униженно презентовал ему эту тяжелую длинную шпагу поверженный Август II Саксонский, сей жест которого означал отказ не только от сопротивления, но и от польской короны. Август умолчал, что эта шпага принадлежала ранее русскому царю Петру I, с которым они обменялись личным оружием, скрепляя свой военный союз. Карл и не подозревал, что сжимает рукоять царской шпаги.

Но что это? Чутким, опытным слухом король уловил, что сражение стихает, идет на убыль. И когда он понял, что русские отходят, то, привстав в стременах, вскричал в бешенстве:

– Трусы-ы! Несчастные трусы!

Генеральная баталия, о которой он мечтал, которую искал, опять уплывала из его рук. Он еще не знал, что русские уничтожили два его полка, а главное, что с сегодняшнего дня военное счастье окончательно отвернулось от него.

Когда измученные голицынские батальоны воротились домой, царь подбежал к командиру. Схватил его, мокрого, грязного, в объятия так, что у того затрещали косточки, звонко расцеловал измазанное, пропахшее порохом и болотом лицо.

– Князь Михайла! Великое тебе спасибо от меня и отчины. Ах, как изрядно ты станцевал сей танец в очах горячего Карлуса! Сколь служу, но такой славной игрушки не видал. А сии шведские штандарты, что приволокли с собой орлы-семеновцы, войдут в Москву. Обязательно войдут за твоим полком, волочась по земле и праху. Спасибо, князь Михайла, за сию викторию. Спасибо. Вот уж истина, под селом Добрым добрый учинился почин.

В тот же вечер по приказанию Петра фельдмаршал Шереметев писал реляцию на награждение князя Голицына орденом Андрея Первозванного. Семья кавалеров прирастала.

От Доброго шведы свернули прямо на север, как и прежде сопровождаемые русской армией, которая ни на один день не оставляла врага в покое.

Почему Карл свернул на север? Уж не собирается ли идти на Петербург? Эти вопросы не оставляли в покое царя Петра, а беспрестанно приводимые к нему «языки» разных рангов не могли дать вразумительного ответа.

Если уж генерал, адъютант короля, затруднялся ответить, то что можно было ждать от солдата или капрала. И, как ни странно, этот маневр короля объяснил русским захваченный ими шведский коновод:

– Очень просто, в ту сторону не выжжен подножный корм.

И хотя царя такое объяснение не удовлетворило, ему пришлось поверить, поскольку другого не было.

Иррегулярные части казаков и калмыков беспрерывно реяли вокруг шведов, нанося неожиданные и дерзкие удары и успевая уходить, скрываться от ответных ударов.

Все эти наскоки выводили Карла из равновесия, он злился на русских, что воюют не по правилам: не хотят скрестить оружия в честном бою. Он жаждал генерального боя, а русские не давали его, оттого у короля сложилось и накрепко закрепилось ошибочное мнение, что русские трусы и воевать не умеют. Даже потеря двух полков на Черной Наппе не поколебала этого мнения. Это казалось ему случайностью.

На подходе к деревне Раевке Карл увидел впереди о правую руку русскую конницу. Решив, что это опять казаки, он приказал:

– Атаковать и уничтожить.

Полк драгун на рысях двинулся на русских. Король, наблюдавший за атакой, с удивлением отметил, что русские не побежали, как обычно, а вдруг, обнажив палаши, двинулись навстречу шведским драгунам.

– Тем лучше, – удовлетворенно хрустнул суставами Карл. – Сейчас мои драгуны вырубят эту ораву.

Два конных полка сшиблись, и начался бой. Вначале трудно было понять, кто берет верх, потому что все смешалось, закрутилось, засверкало лезвиями сабель и палашей. Однако вскоре стало ясно, что драгуны пытаются вырваться из боя, озадаченные столь яростным ответным натиском.

– Мерзавцы, что они делают! – злился Карл. – Как они смеют отступать?!

Увы, драгуны «посмели», обжегшись в короткой схватке, галопом помчаться к своей армии.

Гнев короля обрушился на драгунского полковника. Тот, зажимая рукой разрубленную щеку, оправдывался:

– Но это оказалась регулярная конница, ваше величество.

– Так в чем дело? Разве вы не командир регулярной армии? Смотрите, черт вас возьми, как это делается.

Король проскакал в голову Остроготского полка и, выхватив шпагу, крикнул:

– Солдаты, докажите вашему королю, что вы достойны его. За мной!

Два эскадрона лучшего полка армии помчались вслед за своим королем доказывать свою преданность венценосному командиру, свою непобедимость.

Однако и на этот раз русский отряд не обратился в бегство, а, наоборот, помчался навстречу шведам, растягивая крылья и охватывая ими кавалерию врага.

Карл был впереди и опытным глазом рубаки заранее наметил жертву, усатого широкоплечего кавалериста, мчавшегося прямо на него.

Со звоном скрестились на полном скаку палаш русского и шпага короля. Вряд ли догадывался русский, на кого он обрушил свой удар, посмел поднять руку. Телохранители короля, скопом набросившиеся на него, тут же изрубили отважного конника.

Сеча началась. Жестокая и кровавая. Визг и скрежет железа, стоны, вскрики, ржание коней, хрипы сотен глоток – все сплелось в единый неумолчный гул. Все забылось бойцами – мать, родина, жизнь, все устремилось у каждого в одно желание, в одну страсть – убить, убить, убить. Арифметика боя была проста: не убьешь ты, убьют тебя.

Второй эскадрон Остроготского полка рассчитывал вступить в бой не сразу, а несколько позже, оттого даже не обнажал оружия. В считанные минуты полк был окружен, и в сражение принуждены были вступить оба эскадрона почти одновременно.

Битва в окружении, увы, не прибавляет сил окруженным, а, напротив, способствует замешательству в рядах, нередко переходящему в панику. Именно на это рассчитывал генерал Боур, приказав своим кавалеристам окружить шведские эскадроны и уничтожить.

Но паники не было. Шведы, видимо вдохновленные присутствием любимого короля в их рядах, дрались с отчаянной храбростью и мужеством.

Русские не знали, что сам король находится на поле брани, да и как было его узнать в пропыленном простом кафтане, в сапогах с налипшей засохшей грязью. От других этого бойца отличало лишь то, что многие, жертвуя собой, прикрывали его. К чести Карла надо сказать, что он сам не прятался, а кидался очертя голову в любую свалку, великолепно управляясь с тяжелой длинной шпагой.

Под ним убили коня, который, падая, едва не придавил своего седока. Оказавшись на земле, Карл вертелся юлой, отражая, казалось бы, смертельные выпады русских кавалеристов.

Он был бы давно убит, не заслоняй его преданные драбанты. Русские изрубили первый и второй эскадроны. Если б они знали, что среди уцелевшей горстки отбивается сам король Швеции, возможно, в этом бою и закончился бы поход новоявленного Александра Македонского.

Но и русским бой давался нелегко, они тоже потеряли много бойцов. Однако, чувствуя перевес над неприятелем, они дрались с таким воодушевлением, что, когда со стороны шведов показалось большое подкрепление, ведомое адъютантом Хордом и генералом Розеншерном, им навстречу помчался русский полк, уже опьяневший от рубки и крови и потому особенно страшный для врага.

Генерал-адъютант Хорд, скакавший впереди на выручку своего любимого короля, был с ходу разрублен сильным ударом палаша и умер мгновенно. Генерала Розеншерна тоже свалили одним из первых, проткнув ему живот.

Петр I, уловив наметившийся перевес, пустил на фланги казаков с копьями. Те со свистом и визгом налетели на шведов.

Реншильд, видя, что армия вот-вот лишится короля, бросил на выручку еще драгун, наказав командиру:

– Выручите его величество и немедля назад.

Лишь этой группе удалось оттеснить русских, захватить короля и умирающего Розеншерна и отойти, но и то лишь потому, что царь дал русским сигнал к отходу. Если бы он знал, что на поле король, возможно, поступил бы иначе.

Каприз Карла, его неожиданный и не оправданный обстоятельствами наскок на русских, обернулся шведской армии потерей двух лучших кавалерийских эскадронов и двух генералов.

Петр I, как всегда кратко и емко, охарактеризовал этот бой: «Зело счастливая для нас партия учинилась».