Текст книги "Прощальный ужин"
Автор книги: Сергей Крутилин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)
22
Олег знал все это, знал, что дедушка Лева – большой оригинал. Будучи от природы человеком острого ума, не лишенный в какой-то степени актерского таланта, Олег решил быть достойным Льва Михайловича: он начал игру в оригинала.
Олег малость выпил, конечно, не так, как с Акимом Акимовичем, и не коньяку, а шампанского. Выпил сам и заставил выпить Льва Михайловича, который очень следил за своим здоровьем и потому избегал употребления алкоголя. Выпитое вино придало Олегу храбрости; в манере его появилась игривость, а в словах и суждениях необычайная легкость.
Колотов сидел на своем излюбленном месте, с торца стола и, дымя сигаретой, поглядывал на Северцева. Во взгляде его и в той поспешности, с которой он отвечал на каждую реплику Льва Михайловича, была выражена почтительность. Однако за этой внешней почтительностью нет-нет да и сквозила плохо скрываемая ирония.
– Наша наука, особенно за последнее десятилетие, совершила великий скачок, – сказал Олег, продолжая разговор, возникший еще в самом начале беседы. – Телевидение, ракеты, спутники…
– Я бы не сказал так: великий, – возразил Лев Михайлович. – Кое-чего добились наши инженеры. Но инженерия – это, мой юный друг, еще не наука.
Северцев сидел в некотором отдалении от стола. Он сидел так, в некотором отдалении, потому что к шестидесяти годам у Льва Михайловича был уже изрядный животик. Судя по всему, дедушка Лева любил поесть вдоволь. Серая, грубого сукна толстовка сидела на нем свободно, а узенький ремешок, которым был подпоясан Лев Михайлович, затянут чуть-чуть, для виду. Ремешок то и дело соскакивал с живота, вернее, скатывался вниз, и дедушка Лева изредка подправлял его руками.
Под стать всей могучей его фигуре была и голова: она не сидела, а п о к о и л а с ь на широченных плечах. Огненно-рыжая борода, которой Лев Михайлович очень гордился и которую втайне холил, расчесывая и брызгая духами, широченным веером расходилась во все стороны. Когда он наклонялся, чтобы взять еду вилкой, борода касалась стола. Проглотив кусочек картофельной котлеты, начиненной грибами, Лев Михайлович гладил пухлой ладонью бороду и усы и снова устремлял свой взгляд на собеседника. При каждом взгляде старика Олег спешил отклониться назад – его поражали широкий лоб и обилие растительности. Несмотря на годы, волосы у Льва Михайловича были густые и слегка курчавились; борода – лопатой; брови – широченные, сросшиеся на переносице. И из-под этих рыжих бровей цепко и пристально выглядывали черные зрачки глаз.
– А полет человека в космос! Разве это не говорит о достижениях науки? – настаивал на своем Олег.
– К этому эксперименту, можно сказать, ученые мало причастны, – Лев Михайлович собрал бороду в ладонь и, погладив, вновь распушил ее. – Отрегулировать и запустить ракету – дело инженеров. Наука – это теория, мой юноша! Наука должна опережать развитие инженерной мысли. В этих экспериментах с ракетами мы пользуемся пока идеями Циолковского. А нам пора заглядывать вперед.
На лице Олега кротость и внимание. Он изображал послушного и очень смышленого ученика. Все это очень нравилось Льву Михайловичу, и он продолжал свою лекцию:
– В своем проникновении в космос мы зачастую действуем без достаточного научного обоснования. Наука уже сегодня должна дать четкое объяснение галактике: ее пространственности, происхождению и возрасту планет, законам их движения. Между тем во всей мировой науке изучение проблем галактики находится в запустении. Есть ряд интересных работ у французов. Но французы – они популяризаторы. У американцев ничего нет. Американцы полностью во власти практицизма, во власти инженерии. Да-да! А объяснение галактики – это не дело инженеров, это предмет философии. Философия – мать всех наук. Она подготавливает скачки вперед. Гегель с его «отрицанием отрицания» открыл дорогу не только Марксу, но Эйнштейну. Его теория относительности осветила путь науке на сто лет вперед.
От теории относительности Лев Михайлович перешел к изложению своего учения о галактике. Он категорически отрицал доводы ученых, считающих, что планеты образовались из мелких твердых частиц. Солнечная система, утверждал Северцев, образовалась в результате сгущения вращающегося газового облака. Сгущаясь, облако разделилось на несколько частей, которые затем стали солнцем, планетами, спутниками. Галактика тоже, по его утверждениям, образовалась в результате сжатия газа, но в ином масштабе: начальное газовое облако было в миллиард раз больше. Сжатие продолжалось миллионы лет, а при сжатии произошло сплющивание, так что в конце концов галактика приобрела форму диска.
Олег, начавший беседу исключительно из вежливости, чтобы только поддержать разговор со стариком, был немало озадачен потоком такой научной информации, к восприятию которой он не был подготовлен. Однако, не желая показать свою неосведомленность, он поддакивал, кивал согласно головой, задавал вопросы.
– Простите, Лев Михайлович, – перебил Олег своего собеседника. – Я хотел спросить вас. Разрабатывая свою гипотезу о галактике, вы, видимо, исходите из своих конкретных наблюдений? У вас, видимо, есть свои приборы? Скажем, подзорная труба или телескоп?
Дедушка Лева сощурил глаза, и по этому прищуру можно было догадаться, что он язвительно усмехнулся, услыхав про подзорную трубу и телескоп. Реплика эта с головой выдала Олега; было ясно, что он ничего не понял из рассуждений Северцева о чистой науке. В душе своей Лев Михайлович, конечно, презирал молодого человека, но, будучи философом, он лишь снисходительно улыбнулся. Из-за бороды, обложившей все лицо деда, было не так-то легко заметить эту ухмылку. Олегу, конечно, невдомек, но Марина сразу все поняла и незаметно под столом носком туфли коснулась ноги Олега, ткнула, предупреждая. Олег вскинул взгляд на Марину и, заметив, что она делает ему какие-то знаки, решил исправить свою оплошность.
– Насчет подзорной трубы это я пошутил, конечно, – невозмутимо проговорил Колотов. – Видимо, у вас блат в какой-нибудь обсерватории и вы ходите туда, чтобы наблюдать за вселенной.
Лев Михайлович очень обиделся, услыша, что его обвиняют в блате. Он поерзал, еще больше отодвинулся от стола.
– Юноша! – с чувством нескрываемой иронии заговорил Северцев. – Да будет вам известно, что в телескоп, а тем более в подзорную трубу я за планетами не наблюдаю. Это дело астрономов. И они это делают хорошо. В последнее десятилетие астрономы сделали ряд изумительных открытий: выявлена периодичность взрывов на солнце и их взаимосвязь с некоторыми явлениями на земле. Доказано, что наша вселенная постепенно расширяется. Обсерватории всего мира обмениваются меж собой научной информацией. Я изучаю эти работы и, опираясь на них, строю свою научную концепцию.
Марина знала слабость отца: излагать свою концепцию всем, кто готов его слушать. Лев Михайлович мог говорить об этом и день и ночь. Вся беда в том, что у Олега не хватит терпения и он начнет перебивать старика всякими наивными вопросами, вроде «подзорной трубы» или «блата» в обсерватории, и тогда все пропало! Тогда уж ничто не поможет, расположение Льва Михайловича к Олегу будет подорвано навсегда.
Опасаясь этого, Марина решила переключить собеседника на другую тему.
– Деда у нас философ, – сказала она. – Даже наш развод с Глебом он объясняет взрывами на солнце.
– Оно так и есть, Мариночка! – Лев Михайлович улыбнулся. – И ваша любовь, и ваш развод. Все это вспышка… Солнечная активность оказывает свое влияние на все: и на любовь, и на смертность, и даже, как это ни парадоксально, на появление произведений искусства. Да-да!
Незаметно разговор принял иное направление – заговорили об искусстве. Лев Михайлович принялся корить современных живописцев и Маковеева в том числе. Северцев отстаивал ту мысль, что в современной живописи преобладает копиизм, фотографичность. Художники мало задумываются над сущностью, духовностью; их мало волнует существо живописи – цвет. На смену колориту, богатству красок, уверял он, пришел рисунок. Однако одного сходства для искусства мало.
– Вот, к примеру, хоть ваш портрет. – Лев Михайлович кивнул поверх головы своего собеседника на портрет, висевший на стене. – На нем довольно точно воспроизведено ваше лицо. Глядя на него, я узнаю ваши черты. Но допустим на минуту, что эту картину приобрел Эрмитаж. Допустим далее, что перед ней остановится посетитель через сто лет. Надолго ли он задержится перед вашим портретом? Думаю, что нет, ненадолго. Почему? Во-первых, потому, что полотно бедно и однотонно по цвету. Во-вторых, в нем не выражена философия времени.
– Просто не тот оригинал, – пошутил Олег.
– В любом оригинале должен присутствовать художник, – не отвечая на шутку своего собеседника, продолжал Северцев. – В этом суть искусства.
– Но все-таки, когда нарисована красивая женщина, это всегда смотрится.
– Не всегда. Рембрандт написал свой «Автопортрет с Саскией» четыреста лет назад. Сколько с тех пор рисовано красивых женщин! Помним ли мы их? Волнуют ли они нас? А Саския волнует и поныне.
– О да! – Олег закурил очередную сигарету.
– Значит, вы знакомы с произведениями Рембрандта? – Глаза Льва Михайловича засветились радостью. – Как вы к ним относитесь?
– К кому? К Рембрандту?
– Да.
– Типичный представитель фламандской школы! – Олег затянулся и, запрокинув голову, пустил кольца дыма в потолок. – Много мяса и мало интеллекта.
Лев Михайлович улыбнулся невежеству своего собеседника и молча покачал большой гривастой головой. Марина очень расстроилась.
– Папа! – заговорила она горячо. – Ты не должен судить Олега так строго! Понимаешь, он никогда не занимался искусством. Он водитель. Олег любит быструю езду. Он возит алмазы с приисков.
– Да, конечно…
Дедушка Лева, покряхтывая, вылез из-за стола. Он не желал беседовать дольше с невеждой, даже если он и любит быструю езду.
23
Веселее всего прошла встреча с сослуживцами. Марина пригласила самых близких подруг: Лиду Паршукову, Веру Усольцеву и Катю Санкину. Лида и Вера – брошенные, как и Марина, а Катя – еще незамужняя. Все молодые, беззаботные, оттого, знать, и застолье было на редкость веселым. Лида Паршукова принесла с собой магнитофон. У нее были записаны чудесные песни! Танцевали и дурачились до полуночи.
После того, как ушли гости, Марина принялась мыть посуду. Стоя возле раковины она вдруг подумала о том, что вот такой же – веселой и радостной – должна быть их свадьба. Олег сидел тут же на кухне за столом, заваленным посудой. Он уже успел переодеться в свой роскошный халат и теперь сидел в углу возле холодильника, курил, стряхивая пепел в тарелку с остатками закуски.
– Олежка! – Марина перестала тереть посуду мочалкой, обернулась к нему. – Ты знаешь, о чем я сейчас подумала?
– Что ты меня любишь.
– Нет, я серьезно! Я очень хочу, чтобы наша свадьба была такой же веселой, как сегодняшняя вечерушка.
– Угу! – обронил Олег, пуская дым колечками.
Это «угу!» оброненное сквозь зубы, не располагало к продолжению разговора. Марина замолкла и с еще большим ожесточением стала тереть мочалкой.
– Я пошел на боковую, – сказал Олег.
– Иди. Я тоже скоро приду.
Олег ушел.
Марина грустно вздохнула. «Ничего! – тут же успокоила она саму себя. – Все само собой придет. Только не надо быть назойливой».
Она снова перестала мыть посуду, задумалась.
Думая так и этак о теперешней своей жизни, Марина утешала себя тем, что с Олегом все же лучше, чем одной. Мало того, иногда ей казалось, что с Олегом даже лучше, чем с Глебом. С мужем-художником постоянно приходилось быть начеку: то он раздражителен и надо постараться выведать, почему, то вдруг за ужином заговорит о выставке Петрова-Водкина, а Марина не видела картин и потому молчала, не зная, что сказать. Одним словом, с Маковеевым Марина редко бывала сама собой, с ним надо было притворяться. Может, это не то слово – притворяться, – во всяком случае, постоянные разговоры о высоких материях – о мазке, о пейзаже, о цвете – заставляли ее все время держаться в каком-то напряжении. Казаться умной, начитанной перед мужем и перед его друзьями было порой в тягость Марине. С Олегом же все куда проще. Он не заводил разговоров о вещах возвышенных. Его интересы сводились к одному: хорошо поесть, вдоволь полежать на тахте, предаваясь лености и бог весть каким размышлениям. В обращении с Мариной Олег был ровен; не сюсюкал, не егозил перед нею, как, бывало, егозил Маковеев; о чувствах своих к ней он говорил просто, даже, пожалуй, грубовато, но после высокопарных речей Глеба такая мужская грубоватость Олега даже нравилась ей.
Олег не жеманничал, говорил ей то, что чувствовал.
Вот хоть теперь. Помыв посуду, Марина переоделась в ванной и вошла в спальню. Олег еще не спал, но и не курил, а просто мечтал о чем-то при уютном свете торшера.
Марина скинула халат и, стоя перед зеркалом, босая, в ночной рубашке, принялась накручивать локоны на бигуди. Олег молча наблюдал за ней. Смотрел-смотрел на нее, а потом вдруг искренне, словно только сейчас увидел впервой ее, сказал:
– Старуха! – сказал он. – А знаешь, фигурка у тебя ничего! Грудки, конечно, маловаты, но с этим уж ничего не поделаешь. – Потянулся, заложил руки под голову и принялся сочинять (да, да, сочинять! Марина уже знала его слабость). – Первой весной на целине, это уже вернулся я с больницы… Бригадный стан разбит был в красивом месте, на берегу озера. Жили все в большой армейской палатке. По одну сторону девушки, по другую ребята. Потеха, да и только! Там целуются, там плачет кто-то. Был у меня в ту пору роман с одной девицей. Шикарная была баба! Груди – о! Не груди, а колокола.
– Что ж ты не женился на ней?
– Жадна была до денег. А я не люблю жадных.
– Маловаты, говоришь? – Марина оглядела себя в зеркало. – Значит, критикуешь? Ну, я тоже тебя могла бы кое за что покритиковать.
– Есть за что, критикуй!
– Хотя бы за то… – Марина замялась. – Ну, хотя бы за то, что говоришь глупости. – Она подошла и села с краю постели.
– Правильно! – Олег заулыбался. – Критику признаю. Исправлюсь.
Некоторое время они лежали при свете. Потом Олег щелкнул выключателем и, зевнув, повернулся набок. Марина долго ворочалась, не могла заснуть. Она думала о том, что жизнь ее снова налаживается. С Олегом ей было хорошо, спокойно. Лишь одно обстоятельство не давало ей почувствовать себя окончательно счастливой – связь со студентом. Марина опасалась, что Анатолий не сдержится и позвонит ей. И, что самое страшное, он может позвонить когда она будет на работе. А если вдруг он явится сюда? Тогда будет скандал.
Марина знала, что лучше всего объясниться бы, но у нее не поворачивался язык сказать Олегу про студента. И теперь, ворочаясь с боку на бок, она в душе ругала себя за нерешительность. Сколько раз она думала рассказать ему все при удобном случае. Однако всякий раз, когда такие случаи подвертывались, Марина почему-то не решалась. Она понимала, что такое объяснение могло быть с человеком, которого любишь, в котором ты уверена. Уверена, что чистосердечным признанием не отпугнешь его. В Олеге она не была уверена, поэтому она не решалась рассказать ему о студенте.
Опасаясь неприятностей, Марина стремилась к тому, чтобы Олег как можно меньше бывал дома. И теперь, уже засыпая, она вспомнила вдруг, что не придумала еще, чем занять его завтра. Но тут же придумала и, ласкаясь к нему, сказала:
– Олежек, ты не сиди завтра дома, а лучше сходи по делам.
– А какие у меня дела? – отозвался он.
– Как какие?! А кто обещал мне на этой неделе сходить к начальнику паспортного стола и разузнать насчет прописки?
– А-а! Схожу как-нибудь.
– Сходи завтра, дорогой!
– Что-то нет настроения… – Олег снова зевнул, затих и через некоторое время раздался его глуховатый храп.
Марина вслушивалась в его мерное дыхание. Как всегда при бессоннице, в голову лезли всякие мысли. Вспомнились слова матери. «Мариночка, – поучала ее Надежда Павловна. – Ты загляни как-нибудь в его паспорт. Он пойдет в ванну, а ты сделай вид, что убираешься в комнате. Возьми его пиджак и, прежде чем повесить в шкаф, отыщи его паспорт. Проверь, не женат ли он, выписался ли он из Хандыги? А то он, может, решил позабавиться, провести весело отпуск. Поживет месяц – и был таков!»
В паспорт Марина не стала заглядывать, а решила попытать его хитростью. Как-то за ужином она заговорила о том, что-де приходил участковый, интересовался, почему Олег проживает без прописки. Марина стала возмущаться соседями: мол, суют нос во все дыры, доглядывают! Какое им дело, живет, ну и хорошо. Никакой участковый, конечно, не являлся, но Марина возмущалась так искренне, что Олег не на шутку забеспокоился. «Я завтра же схожу до начальника отделения милиции, – сказал он, – и подыму скандал. Кто дал право участковому являться в дом? Я… я… – он порылся в боковом кармане пиджака и достал паспорт. – Фу, черт! – вырвалось у него. – А я, знаешь, старуха, позабыл выписаться с Хандыги. Но ты не волнуйся. У меня есть справка об отпуске».
Оттого-то Марина и волновалась. «Ехал, чтобы вступить в законный брак, – думала она, – и не выписался. Позабыл?! Смешно». Матери, правда, она об этом не сказала, и, видимо, еще и потому, что не с кем было поделиться своими сомнениями, всякие тревожные мысли одолевали ее все чаще и чаще.
24
– Олег, я пошла! – сказала Марина. – Завтрак на столе. Поспи еще. Я позвоню.
Наклонившись, она поцеловала его в щеку и вышла. Еще миг, и звякнула защелка английского замка на входной двери.
Олег остался один.
Этот миг – миг, когда Марина закрывала за собой дверь и он оставался в квартире один (Наташа уходила в школу раньше), был самым счастливым для Олега. Сознание того, что наконец-то он может распоряжаться в квартире, как ему вздумается, наполняло все его существо радостью. Он не мог больше спать. Он тут же вставал с постели, распахивал занавески и открывал балконную дверь. Набросив на плечи халат, выходил на балкон. Яркое солнце слепило, и он, щурясь, смотрел вниз, на сновавших по тротуару людей. Он находил в толпе Марину. Направляясь к троллейбусу, она то и дело оглядывалась и, увидя его, махала ему рукой. Олег ответно кивал ей головой и улыбался. Иногда очередь была очень большой и Марина пропускала машины три подряд, поджидая троллейбус посвободнее. И тогда Олег стоял на балконе еще минуты две-три и все махал ей рукой и посылал воздушные поцелуи. Наконец троллейбус подбирал остатки очереди и Олег, убедившись, что Марина уехала, спешил с балкона на кухню. Первым делом он открывал холодильник. На дверце холодильника в карманах для бутылок всегда стояло три или четыре посудины с вином. Все были откупорены, едва начаты или выпиты наполовину. Оглядывая их, он размышлял, какого вина отпробовать.
Сегодня взгляд остановился на фиолетовой этикетке югославского «рубина». Олег вынул холодную посудину, наполнил рюмку, выпил и, бросив в рот ломтик лимона, пососал. Потом он завернул крышку, поставил бутылку на место и захлопнул холодильник.
Олег не любил беспорядка, он соблюдал во всем последовательность. К чему спешка? У него весь день впереди! Пока и одной рюмки достаточно. Это, как он говорил, чтобы «разогреть машину». Коньяк действительно согревал, выводил его из подавленного состояния, которое часто случалось с ним по утрам. Разогрев таким образом «машину», Олег шел в ванную. Брился, споласкивался под душем и через четверть часа, побритый и посвежевший, вновь заглядывал на кухню.
Утром, несмотря на спешку, Марина все же успевала приготовить ему завтрак. Стол был накрыт. Олегу оставалось только подогреть котлеты и заварить себе свежий кофе. Но Олег не утруждал себя даже и этим. Он выпивал еще одну рюмку коньяку, без особого аппетита ел то, что стояло на столе, и, прихватив с собой недопитую бутылку, отправлялся в спальню. Он ставил бутылку на тумбочку, закуривал сигарету, ложился на тахту и предавался размышлениям.
День ото дня размышления его принимали все более грустный характер. Объяснялось это просто: его карман необыкновенно быстро пустел. Не то что быстро, а просто катастрофически! И как ни старался Олег объяснить себе причины такой катастрофы, отыскать просчеты свои и наметить хоть какой-то план на ближайшее будущее, ничего из этого не получалось.
Он привез очень много денег, ну, не настолько много, чтоб беззаботно жить год, но, во всяком случае, никогда столько не привозил. Раньше этих денег ему с лихвой хватало на все: и на вольготное житье в Крыму, и на поездку в Ленинград, и на щедрые подарки. Теперь же он расшвырял их за месяц. Куда, и сам сказать не мог. Балда, ругал он сам себя. И за каким чертом нужен был тебе этот карнавал? Все эти тахты, матрацы, одеяла. Ишь ты, чистоплюйчик! Что с тобой стало б, если ты лежал бы теперь на старом скрипучем диване, но с карманом, полным денег! Ничего особенного! Да на те деньги, что ты потратил на тряпки, можно б было месяц шиковать в Москве, потом прошвырнуться на юг, съездить к сестре в Ленинград. А там, глядь, уже и к зиме дело. Тогда уж, крути не крути, пришлось бы на что-то решиться: либо жениться и стать москвичом, либо снова завербоваться и улететь куда-нибудь на север.
Теперь же из-за этих самых тряпок Олег вынужден был, не откладывая, решать свое будущее. А сделать это не так-то легко. В автохозяйстве Олег взял расчет. Поэтому возвращаться в Хандыгу, к друзьям, которым он в порыве откровенности хвастал, что едет завоевывать столицу, ему не хотелось. Но и эта – столичная колымага – не пришлась ему по душе.
«В столице-то хорошо с деньгами!» – Олег вздохнул, приподнялся, налил рюмку вина, выпил. Надо б было сходить на кухню за бутербродом. Но ему не хотелось отвлекаться: раз уж надумал решать судьбу, то оттягивать тут нечего! Глоток вина обжег все внутри, мозг стал работать острее.
«Может, все-таки обосноваться в Москве? – подумал Олег. – Подыскать себе хорошую работенку – не пыльную, но с приличной зарплатой. А-а! Конечно, было б идеально – пристроиться на руководящий пост. Только где его найдешь? В столице охотников до руководящей работы и без него хоть отбавляй. Н-да… – Он пососал сигарету, пустил кольцами дым; на какое-то время оранжевый колпак торшера, висевший над головой, был не виден из-за сизого облака дыма. Потом, минуту спустя, колпак вновь открылся; и как только он открылся, Олег, округлив губы, вновь наполнил его дымом. Эта игра понравилась ему, и он не заметил, как искурил сигарету. Бросив окурок в пепельницу, Олег вновь предался размышлениям. – Вот ведь как жизнь чертовски устроена! – подумал он. – Рождаются все несмышленышами, а потом один почему-то становиться белоручкой, а другой, как я, всю жизнь должен крутить баранку».
В глубине души Олег был убежден, что по общительности и по своему гибкому уму он призван быть руководящем товарищем. Однако за всю свою жизнь ему лишь однажды посчастливилось состоять в такой должности. Правда, заместитель директора совхоза по хозяйственной части – не очень-то большая шишка. Никто из рабочих даже не именовал его заместителем, а обращались к нему запросто: товарищ завхоз. Но, несмотря на свой небольшой пост, он занимал отдельный коттедж, в любую минуту мог вызвать для себя из гаража машину, позвонить в столовую и попросить, чтобы ему принесли обед домой. И, главное, была у него в то время шикарная баба – Галина Мищенко, Ганна, Галька… Украинка, видная из себя, обходительная; если бы тогда он женился на ней, то теперь их дети бегали бы в школу; Ганна заведовала б столовой, а он, получившись, директорствовал бы. Но Олег возомнил о себе бог весть что. Он стал позировать художникам, давать интервью корреспондентам, делом не занимался. Нагрянула комиссия: там у него недостаток, там нехватка. Пришлось расстаться с руководящей должностью. Еще хорошо, что «дело» не пришили.
Деньжата в ту пору у него были, он решил махнуть в Москву. С робостью переступил он порог квартиры художника Маковеева: ковры, тахты, зеркала. Но когда он узнал, что Глеб бросил семью, у него вдруг родилась мысль: а почему бы ему, бездомному и неустроенному, не осесть в маковеевской квартире? И эта мысль зрела в нем все эти годы. Однако теперь, когда Олег был так близок к цели, он не испытывал от своей победы ни радости, ни удовлетворения. Главное, не было ясности, что делать дальше.
«Может, устроиться таксистом? – подумал Олег. – Он водитель второго класса, примут. Принять-то примут, только что он будет от этого иметь? Сто тридцать рублей от конторы да плюс чаевые… Чаевые?! – Олег поморщился лишь при одном воспоминании об этом слове. – Нет, не опустится он до того, чтобы брать чаевые. Служить таксистом не в его характере. Тому услужи, другому. Извиняйте! Олег Колотов – не слуга вам!».
У Олега остался всего-навсего один аккредитив на пятьсот рублей: берег на обратную дорогу. Подумав, он решил, что этих денег на дорогу слишком много. «Триста рублей на самолет вполне достаточно, – решил он, – а на остальные можно еще пошиковать!» Мысль эта – мысль о том, что, взяв с аккредитива деньги, он может еще хоть на какое-то время отложить решение вопроса о своем будущем – ободрила его. Появилась цель, а когда есть цель, то Олегу всегда хотелось двигаться, действовать.
Он поднялся с тахты, открыл шкаф, снял с плечиков свой костюм, оделся.
Олег был в прихожей; нагнувшись, он зашнуровывал ботинки. Зазвонил телефон. Обычно в это время звонила Марина. Придя на работу, она имела привычку звонить и справляться, как он себя чувствует, поел ли он и чем думает заниматься. Эта каждодневная опека и постоянные нравоучения уже изрядно надоели Олегу, и он хотел было не поднимать трубку. «Опять станет упрашивать, чтобы я пошел к начальнику паспортного стола!» – с неприязнью подумал Олег.
Телефон настойчиво звонил. Завязав шнурки, Олег чертыхнулся про себя, а все-таки не выдержал характера, поднял трубку.
– Алло! – услыхал он мужской голос. – Ирину можно?
– Не понял, Ирину или Марину? – переспросил Олег.
– Ирину.
– Вы ошиблись, тут нет такой.
В трубке молчание.
– А это кто? – нагловато и напористо спросил незнакомец.
– Олег… – неожиданно для себя сказал Колотов.
– Откуда ты взялся, купырь?!
Олега словно током ударило.
– Это ты, Глеб? – спросил он, засмеявшись. Ему захотелось все обратить в шутку, и он добавил: – А, салага, ревнуешь? Сам-то ты купырь, жирный, с белыми цветочками!
– Объедки с чужого стола собираешь!
– Что, что?! – крикнул Олег.
Ответом ему были частые прерывные гудки, доносившиеся из трубки.
