Текст книги "Прощальный ужин"

Автор книги: Сергей Крутилин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

11

Молодежи нашей, веселившейся в ресторанах, стало душно. А может, молодые люди разошлись настолько, что им стало тесно танцевать меж столов и они решили перенести веселье на палубу. Радист включил динамики, находившиеся на баке, и вот шумная музыка «битлов» загрохотала над палубой. Молодежь из всех ресторанов и баров высыпала наверх. Смех, выкрики, оживленные разговоры… Одним словом, уединение наше было нарушено; пропало очарование ночи, и главное – прервано было грустное повествование, которое, не знаю чем, меня заинтриговало.

– Давайте спустимся в ресторан, выпьем еще по маленькой, – предложил Иван Васильевич.

Я согласился. Протискиваясь сквозь поток разгоряченных людей, спешивших на палубу, мы сошли вниз. Ресторан был пуст; столы в беспорядке сдвинуты; тарелки, фужеры, торты, фрукты – сам черт ногу сломит. Мы прошли к своему столику у стены и сели. Иван Васильевич раздобыл чистые рюмки, но ни вина, ни водки поблизости не оказалось. Нина, видимо, заметила нас. Гляжу, идет от раздаточной с бутылкой водки.

– Ниночка! Золотце! – восторженно встретил ее Иван Васильевич. – Посиди с нами, Ниночка. Что-то грустно. Расстанемся ведь завтра.

– Рассиживаться-то некогда, – отозвалась Нина. – Надо убрать столы, помочь девчатам помыть посуду. Нам на всю ночь дел хватит! – Однако она все-таки присела рядом со мной, и, когда Дергачев наполнял рюмки, Нина наблюдала за ним, как мне показалось, с виноватым выражением на лице. Но Иван Васильевич нарочно не смотрел в ее сторону; он делал все сосредоточенно, не подымая на нее глаза.

Мы выпили по рюмке; и Нина выпила. Выпила и, морщась, потянулась за яблоком. Она откусывала яблоко, а сама все из-за прищуренных век смотрела на Ивана Васильевича. Я понимал, что Дергачев хотел выказать перед Ниной характер, но мне очень хотелось, чтобы они помирились. Сославшись на занятость, Нина ушла.

Иллюминаторы были открыты. С палубы доносился смех, говор; слышны были топот ног и звуки музыки, которые раздражали. Иван Васильевич привстал, захлопнул иллюминатор, наполнил еще по одной рюмке. Наполнил, но выпить не спешил. И я понял, что он хочет продолжить рассказ о Халиме.

– Что ж, вы так и расстались? – спросил я, подталкивая его на продолжение рассказа…

– Да так мы и расстались… – подхватил Дергачев. – Утром теплоход пришел в Мурманск. Халима с мужем сошли по трапу, взяли такси и поехали в аэропорт, чтобы улететь в Ташкент. А я со своим чемоданом забрался в автобус и поехал на вокзал. Московский поезд уходил вечером. Билеты на обратную дорогу у нас были, делать нечего, я сдал свой чемодан в камеру хранения и пошел бродить по городу. Накрапывал мелкий дождь; было сыро, грустно; и дома, и небо – все было одинаково серо. Иду так и слышу ее голос: «Все мужчины до вас говорили со мной только об одном: о том, какая я красивая». Дурак, ругал я себя. А о чем я с ней говорил?! Иду, и вдруг мне показалось, что где-то впереди, в толпе, мелькнула ее яркая тужурка. Я прибавляю шагу, почти бегу. Догоняю женщину – нет, не Халима… Я становился сам себе смешон. Мне все казалось, что она где-то тут, в городе, наблюдает за мной, как я мечусь, страдаю. Царица! Королева! К чему изводить себя, если я даже не знаю ее фамилии?!

Я вернулся на вокзал мокрый и усталый. Уже началась посадка. Поезд вскоре тронулся. Я попил чаю, забрался на верхнюю полку и уснул. В Ленинграде многие мои товарищи по купе сошли – предстояла поездка в Кижи. Но я не сошел – так захотелось в бригаду, к своей братве.

Ребята встретили меня хорошо. В одно такси все мы не поместились. Взяли две машины и поехали в общежитие.

И завертелась, и закружилась, и покатилась колесом наша обычная, суетная жизнь! Подготовка «нулевого цикла», монтаж, отделка, сдача объекта. Получение документации, ругань с начальством из-за нехватки плит, из-за задержки металла и цемента, беготня по строительной площадке, одним словом, началась работа. А я люблю работу – дело, которым занимаюсь! Люблю высоту, простор, легкую шею крана над головой. Вот я стою наверху, на бетонной плите, которой через какое-то время суждено стать полом новой квартиры. И по этому самому месту, где стою я, всего через три-четыре месяца будет ползать малыш… Когда я думаю об этом, поверьте, я волнуюсь. Каждый раз, выйдя за забор стройки, оглядываешься: дом поднялся еще на один этаж. Идешь по городу вечером – абажуры, люстры, тысячи люстр в окнах. И это я зажег в этих окнах свет, думаешь. Вы даже представить себе не можете, сколько моя бригада построила в Москве домов, школ, магазинов… Жизнь топала быстро. Я поступил в институт, а потом вдруг женился. Все было, как у всех. Роман с девушкой-отделочницей, регистрация, дворец бракосочетания, вечер в кафе, потом свадьба в общежитии, потом квартира, а с ней новые заботы: занавески, столы, гарнитуры – известная круговерть. Скажу только, что все было, как бывает в хорошем романе, которые ваш брат пишет, а наш брат не читает или читает без особой охоты… Мы вели монтаж телевизионной башни. Корреспондентов всяких у нас перебывало – не счесть. Блоки поступают не по графику; ветер там на верхотуре, а им – знай позируй! А я фотографироваться не люблю: улыбка у меня глупая и щель в зубах. И все-таки какая-то моя фотография попала на обложку журнала «Огонек». Вышел журнал, ребята поздравляют, рады. Вдруг получаю письмо от Халимы из Ташкента: «Увидела, обрадовалась, решила написать…» Письмо большое, очень хорошее. И подпись: «Твой лучший друг». Не поверите, ни обратного адреса, ни фамилии, только если осмотреть конверт повнимательнее, то наверху, где ставится штамп «Заказное», можно прочитать: «Горпроект». А-а, думаю, значит, Халима все-таки имеет отношение к стройке!

Иван Васильевич помолчал, видимо, вспоминая что-то.

– Ну что ж, рюмки налиты, – сказал он, встрепенувшись. – Давайте выпьем.

– Прошло три года, – продолжал Иван Васильевич. – Была весна. Мы заканчивали монтаж универсама возле Речного вокзала. Рабочий день у строителей начинается рано, ездить далеко. Нас возили автобусом. Многие ребята из бригады – холостяки, жили в общежитии. Автобус забирал их, потом они заезжали за мной, и мы ехали на объект. На объекте обычное дело: раздевалки, вагончики с инструментом, электрощитовая, тракторы. Все спешат к своим местам. И в это утро было так же: мы подъехали к объекту, и ребята, лениво позевывая, стали выбираться из автобуса. Вчера была получка, и у многих после вчерашнего «обмывания» получки болела голова. Вдруг вижу, из прорабской бежит диспетчер.

– Иван Васильич! – окликает она меня. – Звонил Кочергин. Просил, чтобы вы немедленно всей бригадой, не выходя из автобуса, ехали к нему.

Я, признаться, крякнул, почесал затылок. Кочергин Федор Федорович – это начальник нашего треста. Кто связан со строительством, тот фамилию эту слыхал. Он хоть и хороший мужик, но жизненный опыт научил: если зовут к начальству, будь настороже. Вдруг перебросят на новый объект, вроде Останкинской башни. А это тоже, знаете, какая работенка?! Ой-ой… Передаю слова Кочергина ребятам. Что делать – снова в автобус полезли. Едем в центр.

– Ребята, признавайтесь, как на духу, – говорю, – вчера с получки никто не нашкодил?!

Молчат. Ну, думаю, порядок. Ребята у меня в бригаде дружные, честные; если бы кто нашкодил, признался бы. Других бы не стал подводить. Свернули с улицы Горького в переулок, где находится контора треста. Весь переулок забит автобусами. Машины разных строительных управлений, подрядчиков, отделочников. Захожу вместе с ребятами в зал для совещаний. Полно народу, мужики смеются, курят… Появляется Кочергин. Не один, с ним еще человека три, кое-кого я знаю: партийные работники, не строители. Вид у тех, кто на помосте, в президиуме, неторжественный, а скорее – озабоченный.

Говор в зале затихает.

– Товарищи! – заговорил Кочергин. – Сегодня ночью в Ташкенте произошло землетрясение. Город серьезно пострадал. Имеются жертвы. Московский комитет партии решил оказать пострадавшему городу немедленную помощь. Мы посоветовались вот тут с товарищами (он кивнул на своих спутников) и решили послать на помощь столице Узбекистана лучшие молодежные бригады. У кого есть причины для отказа, скажите об этом начальникам строительных управлений. На сборы и на все согласования – четыре часа. Первый самолет вылетает из аэропорта Шереметьево в тринадцать ноль-ноль. Есть вопросы?

Вопросов не было. Все молча стали подыматься со своих мест. Откидывающиеся сиденья кресел стучали, словно рушились кирпичные стены. Халима! Я не мог сдвинуться с места. Все вышли, а я все стоял посреди зала.

– Иван Васильевич! У тебя скоро летняя экзаменационная сессия. Может, мы тебя заменим? – Гляжу, рядом со мной Кочергин.

– Нет! Нет! – говорю.

И пошел из зала к автобусу.

«Халима… Жива ли Халима?!»

12

Дергачев налил себе еще рюмку; не чокаясь со мной, выпил, ткнул вилкой какую-то закуску и тут же положил вилку обратно на стол.

– Вы бывали когда-нибудь в Ташкенте? – спросил он.

– Да.

Мне пришлось рассказать немного о себе, о том, как я попал в Ташкент. В войну меня ранило на фронте; я долго скитался по госпиталям. Потом меня комиссовали, отправили в отставку. В родном селе были немцы, и я поехал в Ташкент, поступил в университет и год занимался в университете.

– В университете?! – удивленно подхватил Иван Васильевич и внимательно поглядел на меня, словно ожидая подтверждения моим словам: мол, не оговорился ли я?

– Да, в университете. На историко-филологическом факультете. А что?

– Да так. Наши палатки стояли в сквере перед университетом.

– В сквере! Перед университетом?! – Теперь наступило время удивляться мне. Я не сдержался, толкнул Дергачева в плечо. – Так чего же ты замолчал, рассказывай! Как он там, университет, цел, невредим?

– Главный корпус дал трещину. Помните, он был надстроен? Надстройка сделана из шлакоблоков. Они-то и не выдержали. Да что там шлакобетон?! Помните, какие были в городе тополя? Многие старые деревья расщепило, разодрало, как в грозу от удара молнии. Целый месяц все мы, кто пришел на помощь пострадавшему городу – строители, солдаты, колхозники ближайших районов, – только и заняты были тем, что разбирали завалы, дома, которые оказались в аварийном состоянии. Поверьте, спали мы по три-четыре часа в сутки, ели, как на фронте, из котелков; знали только одно: как можно быстрее разобрать завалы, подготовить площадки для начала строительных работ.

У нас зачастую можно услыхать такую лихую полунасмешливую присказку: мол, ломать – не строить! Скажет наш мужик и с маху ударит заступом. Но за месяц, пока мы сносили пострадавшие от землетрясения дома, я понял, что эта присказка не по мне. По моему характеру – строить лучше, чем ломать. Когда я строю, то устаю, выматываюсь. Но я счастлив. Ложусь и просыпаюсь с хорошим настроением. Каждый раз, возвращаясь с работы, оглянешься назад – четкими рядами стоят блоки. Их не было, когда ты шел сюда утром. Прошла неделя – высится уже этаж! Глядишь, стоит красавец дом. Его не было на этой улице, когда ты пришел впервые… А ломать – бог ты мой, сердце кровью обливается. На тросе вместо ковша «баба». Крановщик – в поту, в пыли – бьет этой «бабой» по стене, а на стене портрет. Обрушилась лестница; висят вышедшие из пазов балки; отскочила штукатурка с потолков, а эта жиденькая рамка с поблескивающим кусочком стекла уцелела. Крикнешь крановщику: «Стой!» Вскочишь на балку, снимешь портрет со стены, поглядишь: не Халима ли? Нет, не Халима. Постоишь наверху в забытье… Сверху, через забор, которым отгородили пострадавший дом, видна мостовая, а за ней тротуар той, противоположной, стороны. На тротуаре полно народу. Снуют туда-сюда люди. У них свои заботы, свои обязанности. Может быть, и Халима идет в этой толпе. А может, уже и не идет… Ну, зачем же так, возразишь сам себе. Может быть, она вообще никогда по этой улице не ходила?! Ну, если не по этой, то по Пушкинской-то она наверняка ходила! Пушкинская улица мне нравится. И Халима мне нравится. «Чудак!» – так и слышу ее голос.

За месяц, пока мы расчищали завалы, со всей страны в пострадавший город шли эшелоны. Все, что надо для развертывания строительных работ: доски, цемент, кирпич, блоки сборных домов. В Ташкенте много старых домов, и как раз старые дома, особенно в центре, не выдержали подземных толчков. Время подсказывало: строить так строить! Строить так, чтобы город стал еще краше, еще лучше, чем он был. И вот совещание строителей. Понятно, разговор об одном – как лучше, как быстрее восстановить город. Совещание было в театре, который, к счастью, не пострадал. Съезд, а не совещание! Ведь в Ташкент съехались строители со всех концов страны. И все больше молодежь. А молодежь теперь, знаете, какая – лохматые головы, борода, усищи! Одним словом, п и ж о н ы. Пижоны-пижоны, а на работе – звери! Вы воевали. Вы знаете, почем фунт лиха. В бою случалось и не есть сутками, и не спать по две-три ночи кряду. Так и мы в Ташкенте. И теперь я смотрю на ребят: исхудали, глаза ввалились. Только шевелюры отросли еще пуще; отросли и запылились. Редко-редко среди этих кудлатых запыленных голов мелькнет седая голова пожилого человека – на совещании были директора научно-исследовательских и проектных институтов, ученые-строители, начальники главков… Начало что-то затягивалось. Оглядываю зал. Вдруг вижу, в партере, не то в третьем, не то в четвертом ряду, мелькнула женская головка. Кос я не увидел сразу, но мне показалось, что блеснули серебряные украшения. Неужели Халима?!

На сцене появился президиум, совещание началось. Слушаю, что-то записываю даже, а сам поглядываю туда, в партер. Почему-то ее голова прикрыта черным платком. На улицах мне уже встречались женщины в таких платках. Неужели Халима? Вы поймете мое состояние: не могу ни сидеть, ни слушать. Не помню, как дождался перерыва. Как только объявили перерыв, я опрометью бросился вниз, к партеру. Пробрался вперед. Успел! Женщина тоже сидела не с краю. Она встала и, поджидая, когда выйдут соседи, туже затянула платок. Я приглядывался к ней. Вот женщина повернулась… У меня все так и оборвалось внутри – Халима! Она не видела меня и, потупясь, шла меж кресел за каким-то лохматым парнем. Я не спускал с нее глаз. Боже, как она изменилась! Лицо осунулось; большие черные глаза будто погасли; нос заострился; губы поблекли. Я не очень был уверен, что совладаю с собой – вдруг брошусь обнимать ее на людях. Поэтому я заранее обдумал, что сказать ей. «Скажу, – решил я, – Халима, вот мы и встретились! Что с вами?» Но, когда кудлатый парень вышел и нас ничто уже больше не разделяло, я шагнул ей навстречу и прошептал:

– Халима!

Произнести ее имя в полный голос у меня не хватило сил. Но она услыхала, что кто-то произнес ее имя, остановилась и огляделась. Видно, и я здорово сдал и изменился, ибо она не сразу узнала меня.

– Иван!

Платок спал с головы на плечи, и я увидел, что это та самая Халима, которой любовался когда-то в Тромсе. – Халима…

– Давно вы тут?

– С первого дня.

– О-о! – Она взяла меня за руку, и мы вместе пошли к выходу.

Но мы не сделали и двух шагов – дорогу Халиме преградил какой-то высокий мужчина в очках.

– Халима, у меня к вам дело! – сказал он. Халима встретила его без особой радости.

– Познакомьтесь, Гафур Султанович, – кивнула она в мою сторону. – Москвич, Иван… Приехал помочь нам.

Мужчина не протянул мне руки, а только раскланялся.

– Очень приятно. А вы давно знакомы?

– Да, – сказала Халима. – Мы вместе плавали на пароходе в Северную Норвегию.

Гафур Султанович еще раз раскланялся и оставил нас.

Мы вышли в фойе.

– Что это за человек? – спросил я.

– А-а! Это Умаров, мой начальник.

В фойе было много народу. Один искал знакомых по тресту, управлению; другой тыкался лицом к соседу – прикурить сигарету. Дым, сутолока, все те же споры, которые шли в зале.

– Душно! – вырвалось у меня; был конец мая, и в городе плавился и липнул к ногам асфальт на тротуарах. – Может вообще уйти отсюда? Тут и без нас хватает умных голов. «Сейсмическая стойкость сборных конструкций!..» – передразнил я спорщиков. – Как решат умные головы, так и будет.

– Я не могу уйти, – обронила она. – Я только и жива этим – делом.

Но, хоть и не на долгое время, мне все же удалось увести ее из душного фойе на улицу. Перед театром был небольшой сквер. Цвела акация, пахли листья молодых тополей. Я усадил Халиму на скамью, сел рядом; взял ее руки в свои и только тогда сказал:

– Ну, а теперь рассказывайте все по порядку!

Халима уткнулась в мое плечо – как тогда в автобусе, когда мы возвращались с метеостанции – и заплакала. Она не рыдала, не причитала, а плакала тихо, беззвучно, только плечи ее подрагивали. Я не знал, что делать. Гладить, ласкать эти вздрагивающие плечи? Успокаивать, говорить какие-то ласковые слова? Все это грубо, глупо. И я какое-то время молча сидел рядом. Потом не удержался и погладил ее. Ладони у меня в те дни были корявые от мозолей и ссадин. Не ладони, а чугунные сковороды. Она почувствовала это, а может, ее напугала моя решительность: она вздрогнула, отпрянула; потом, будто вспомнив, кто рядом, взяла мои руки и долго глядела на них сквозь слезы. Вздохнула, провела своей бархатной ладошкой по моей, словно не веря, что такими жесткими могут быть ладони человека.

– Сабир?! – сказал я.

– Да… – Она обернулась и впервые посмотрела на меня. – И самое страшное, за что я казню сама себя: он погиб из-за меня. – Халима краем платка вытерла слезы. – Он оказался смелее, мужественнее, чем я о нем думала. Иногда его медлительность меня раздражала. А тут, когда это случилось, все решали считанные секунды. И он не растерялся. Как раз болел Рахим, наш мальчик. У него была корь, он часто вскрикивал среди ночи и просил пить. Я спала с ним в детской. Какой сон, когда рядом больной ребенок?! Рахим вскрикнул. Я встала, дала ему попить. Через некоторое время он забылся. Я задремала. Вдруг слышу какой-то странный гул. Такого странного гула я ни разу в жизни не слышала. Гроза?! Бомбежка?! Уже занялся рассвет. Но в комнате было темно. Я включила ночник – какой-то единый миг свет еще горел. И в этот единый миг я увидела, что стена дома треснула и щель растет, ширится – так бывает, когда течет вода. Из щели, из паза торчит конец деревянной балки – вот-вот обрушится потолок. Я в ужасе вскрикнула: «Сабир!» Гляжу, все двери – как живые, ходят из стороны в сторону. Не помня себя от ужаса, я метнулась из комнаты. Грохот, треск. Свет то гаснет, то вспыхивает вновь. Выбежала на лестничную площадку. Люди с третьего этажа – в ночных сорочках, в халатах – бегут вниз. Крики, плач детей. Выскочил и Сабир и сразу: «Где Рахим?» – «Он там!» – крикнула я и хотела было вернуться в детскую, но Сабир с силой оттолкнул меня вниз. Он, видимо, понял, что случилось. Я побежала вниз, на улицу, а Сабир – в детскую. Не помню, как я очутилась в сквере перед домом. Помню, когда я бежала вниз по лестнице, то падали и рушились перила. На улице пыль, песком и дымом затянуло все, не видать деревьев в сквере. Из окон нашего дома летят на землю какие-то узлы. «Рахим!» – кричу я и, обезумевшая, снова бегу в подъезд. Лестница уже обрушилась, и наверх вбежать нельзя… Этот кошмар, как потом выяснилось, продолжался всего лишь три минуты. Но за эти три минуты я, наверное, тридцать раз бросалась к подъезду с криками: «Сабир! Рахим!» Но люди уже пришли в себя – удерживали, не пускали меня в обрушившийся дом. «Вон твой Рахим! Зачем кричишь?!» Кто-то отвел меня в сторону. Гляжу, на земле завернутый в одеяла и подушки, лежит мой мальчик, плачет.

– Живой?! – воскликнул я.

– Живой… – сказала она чуть слышно. – Сабир закатал его в постель и выбросил в окно. А сам выпрыгнуть не успел – в это время потолок в детской рухнул…

13

– Первый дом, который моя бригада строила, выходил фасадом на улицу Свердлова. Будете в Ташкенте, обязательно взгляните на него. С этим домом связано столько радостей и мук! Через дорогу, слева, сквер, в котором чернели пни – остатки поломанных тополей. Если бы тополя не поломало при землетрясении, то за их вершинами не видно было бы двухэтажного особняка с белыми колоннами, где помещался институт Горпроект, в котором работала Халима. Особняк уцелел, только осыпалась штукатурка с колонн, но все это мелочи. Проектировщики знали, какие хоромы себе выбрать… – пошутил Иван Васильевич. – Но я не об этом, собственно. Я обмолвился об особняке только потому, чтобы вы знали, что мы с Халимой работали близко друг от друга. Работали близко, а встречались редко. Институт, в котором служила Халима, снабжал строительные участки технической документацией. А таким участком, по сути, стал весь город. Конечно, и у Халимы хватало дел. Но все же институт – не монтажная площадка, где каждая минута на счету. В институте вечером можно пораньше уйти, да и днем при необходимости отлучиться на какое-то время. Примерно так рассуждал я. У меня почему-то была надежда, что поскольку мы теперь работаем рядом, то будем часто встречаться. Правда, поначалу оно так и было: Халима раза два заходила ко мне вечером и провожала меня до палатки. Город нет-нет да и потряхивало, и мы предпочитали спать в палатках.

Строители начинают рабочий день рано. И, пока на монтажную площадку поступают плиты перекурить даже нет времени. Лишь в обед можно выкроить четверть часа для передыха. Еду нам привозили – щи, кашу, котлеты. Ребята быстро опоражнивали миски, оставалось еще время, чтобы почитать газету или постучать костяшками домино… Вот, пообедали, значит, ребята освобождают стол и – за домино. А я бегом в институт, к Халиме. Но что такое? Как ни приду, ее нет. Сотрудники сидят за столом пьют чай. А Халимы нет. И вчера я ее не застал. Не утерпел, спрашиваю. Говорят: «Халима на объект уехала». – «А когда будет у себя?» Переглядываются. Кто-то не очень охотно отзывается: «Через час, не раньше». Любезно отвечаю: «Спасибо!» А внутри у меня все клокочет от какого-то недоброго подозрения. Пока шагаю обратно на объект, думаю, что завтра нарочно явлюсь пораньше.

Бегу назавтра примерно за полчаса до обеденного перерыва. Только я выхожу из ворот стройки, вижу, Халима. Быстро промелькнула между колонн и свернула за угол дома. В руках у нее хозяйственная сумка и вид озабоченный. «Все-таки она живет у сестры, – подумал я, – и ей приходится делать покупки». Я решил помочь Халиме и, прибавив шагу, пошел за ней. Оглядел улицу за углом – нет нигде Халимы. Расталкиваю прохожих, бегу сначала в одну сторону, потом в другую. Вижу, мелькнул вдали ее черный платок. Толкаю прохожих, извиняюсь, а сам бегу, и мысль, конечно, об одном: куда она спешит? Тут и магазинов-то поблизости нет!

Гляжу, из-за угла выползает трамвай. Халима легко прыгает в вагон, и вот ее черный платок мелькнул за стеклом. Трамвай звякнул и, поскрипывая колесами, загромыхал вдоль бульвара… Я растерялся, не знаю, что делать: ехать за Халимой следом или возвращаться на объект? Подходит еще один трамвай. Народу много, но я спокойно, безо всякой сутолоки подымаюсь на площадку… В Ташкенте, как и во всех больших городах, многолюдно. Однако после землетрясения, заметил я, что-то сделалось с людьми: ни ругани, ни толкотни в очередях, все внимательны стали и учтивы. И на этот раз я спокойно вошел и встал около двери. Мне почему-то казалось, что я увижу Халиму на следующей остановке, у гастронома. Непременно встречу, уверял я сам себя, и помогу ей управиться поскорей с покупками. Поэтому я не отхожу далеко от двери и все выглядываю в окно, чтобы успеть сойти, если увижу Халиму. Но на остановке у гастронома ее не видать. Я еду дальше. Однако и на следующей остановке ее нет. Как дурак, еду до кольца и возвращаюсь.

Ребята смотрят на меня удивленно: куда это наш бригадир мотался? Я делаю вид, что ничего особенного не случилось. Подхожу к Ахмеду Курматову, сварщику. Вместе с ним мы осматриваем швы сварки, которые он сделал без меня. Напоминаю Ахмеду еще раз: «Смотри, Ахмед, вари аккуратней!» От Ахмеда спешу к монтажникам. Суечусь, а в голову лезут глупые мысли, покоя мне не дают. Думаю: «А может она к любовнику ездит! – И тут же сам себе возражаю: – С хозяйственной сумкой?!»

Вечером я закрываю ворота стройплощадки. Все уходят, и прораб тоже, а я должен все осмотреть, подумать о завтрашнем дне: как лучше расставить людей, сократить простой крана. Я, это, запираю ворота, слышу, кто-то окликнул меня:

– Иван!

Оглянулся – Халима.

Я так обрадовался, что не мог удержаться, взял ее под руку.

– Пойдемте, Халима! Я провожу вас на Текстильную! (Она жила у младшей сестры, в поселке текстильного комбината.)

Халима с радостью согласилась, и мы пошли. Это, если вы помните, прогулка через весь город. Но мы шли и шли, не замечая ни вечерней духоты, ни усталости. В городе было много новых людей – солдат, строителей, связистов, – и я замечал, как прохожие любовались Халимой. Некоторые останавливались, подолгу смотря нам вслед: мол, надо же, какой счастливчик – вдет под руку с такой красивой женщиной! Но я не думал о том, что иду рядом с самой красивой женщиной в мире. Я не задумывался о наших отношениях. Да никаких отношений и не было. Было просто дружеское участие. Халима, шагая маленькими своими шажками, рассказывала мне о Сабире, о том, какой он был хороший. Она вспоминала, как они ездили за город и что говорили при этом, мечтали о том, кем станет их мальчик – Рахим.

Я слушал и невольно думал про сегодняшнее: рассказать, что я, как влюбленный мальчишка, следил за ней и ездил по всему городу на трамвае? Но что-то удерживало меня от этого и вместо рассказа про свое мальчишество я спросил про Рахима:

– А как поживает малыш-то?

Халима вдруг остановилась, пристально на меня посмотрела. И был такой миг, когда мне показалось, что в глазах у нее мелькнул испуг.

– Ничего… А что?!

– Да так… – Я понял, что разговор о Рахиме ей почему-то неприятен, и, помолчав, поспешил перевести разговор на другое.

Я заговорил о деле. Все последние дни одолевала меня какая-то тревога. Даже не могу и теперь сказать, почему. Видимо, потому что я русский. А русские не могут жить спокойно, они обязательно придумают трудности, чтобы потом радоваться, преодолевая их. Казалось бы, чего мне волноваться, беспокоиться? Я не инженер-проектировщик и не прораб даже. Я всего-навсего бригадир. Бригада у меня дружная, ребята работящие: только давай блоки да раствор! И все же я стараюсь не оставлять их без присмотра. Особенно я донимаю сварщиков. «Ахмед, шов! Шов!» – то и дело твержу я. Курматов старается. Все мы видели развалины. Но вот что меня удивило: новые – блочные и крупнопанельные – дома выдержали тряску. Больше всего пострадали старые постройки, с балочными перекрытиями. Правда, в некоторых блочных домах образовались щели, особенно там, где плохо были сварены швы. Вот почему я так строго следил за сваркой.

Теперь в Ташкенте немало и домов повышенной этажности, собранных из крупных панелей. А в первое время, помню, даже наши стандартные пятиэтажки боялись строить. Наш дом по улице Свердлова планировалось построить трехэтажным. Столько семей без крова, а они в землю бутят больше железобетона, чем его над землей, подумал я. Когда мы завершали «нулевой цикл», я приказал ребятам по всему фундаменту сделать полуметровую обвязку из монолита. Ну, сказал. У меня в бригаде порядок: приказал бригадир – выполнено. Приехала комиссия принимать «нулевку». «А бетонная подушка зачем?» – спрашивает инженер. Я пояснил, что расход металла на эту  п о д у ш к у  незначителен, но на нее можно спокойно ставить пятиэтажку. Инженер хмыкнул себе под нос: «А кто вам даст документацию на строительство пятиэтажки?!» Я хоть и студент-заочник, но понимал, конечно, что без документации строить нельзя. Но было так заманчиво! В то время, когда в городе тысячи семей остались без крова, живут во времянках и палатках, мы строим дома пониженной этажности. Подними наш дом лишь на этаж выше – и еще тридцать семей будут жить в отличных современных условиях. Это только один наш дом! А мало ли строится в городе таких домов!

– Вот если бы убедить Умарова! – говорю я теперь Халиме. – Подписал бы он документацию на строительство пятиэтажки, и мы такой бы дом отгрохали!

– Не подпишет Гафур Султанович, – отвечает Халима. – Не возьмет он на себя такую ответственность.

Я знаю, Халима относится к моей задумке сдержанно. Я хорошо понимаю ее состояние. Она своими глазами видела, как из стены вываливалась балка… А что, если через пять – десять лет при очередном толчке сверху полетят железобетонные плиты?! Но она работала в том самом институте, от которого зависело все: документация, подписи, смета. После долгих раздумий я решил уговорить Халиму помочь мне. Начал я с малого.

– Халима! – сказал я. – Помоги мне составить расчеты: сколько стоит один квадратный метр жилой площади? сколько добавочной площади даст лишь один этаж? сколько сейчас по городу в заделе блочных домов?

– Зачем вам?

– Надо! Это пока что секрет. У вас же есть секреты от меня? Есть?

Она потупилась и молча продолжала шагать рядом.

– Ну вот… Значит есть. А это мой секрет! Ясно?

У меня мелькнула мысль показать эти расчеты начальнику нашего строительного треста Кочергину. Федор Федорович хорошо знает меня. Знает, что я с пустяковым делом к нему обращаться не буду. Скоро мне придет вызов в Москву, на экзаменационную сессию, и я зайду к Кочергину. Обязательно!