Текст книги "Прощальный ужин"
Автор книги: Сергей Крутилин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)
3
В наши дни редко кто из посетителей Манежа останавливается перед полотнами Глеба Николаевича Маковеева. А еще лет десять назад его картины неизменно пользовались успехом на всех выставках. Имя художника Маковеева не сходило со страниц газет.
Наибольшую известность Глебу принесла серия картин «Покоренная целина».
После окончания института Маковеев, как и многие молодые художники, бедствовал. Главная беда его состояла в том, что у него не было своей темы. Глеб ездил по стране; чаще всего он ездил с друзьями, за компанию: на Онегу, в Новгород, в Суздаль. Он рисовал северную деревню, чахлые березки, сельских баб с лентами. Но больше всего он привозил из этих поездок этюдов, на которых изображались церкви: заброшенные колокольни с покосившимися крестами, монастырские часовенки с облупившимися ликами святых. Все это писалось не раз – живописцами, жившими в прошлом, и его же товарищами. У многих из них все это получалось лучше – колоритнее, красочнее. Художественные советы, снисходя к Глебову трудолюбию, кое-что из его работ брали для выставок. Однако этюды его терялись среди десятков полотен, на которых изображены были те же колокольни и северные избы.
Глеб дежурил у своих картин, надеясь услышать похвалу посетителей. И с грустью замечал, что у полотен его никто не останавливается: ни молодежь, ни старушки – истинные ценители искусства. Самолюбие Глеба страдало. Неудачи в искусстве усугублялись еще и семейным его положением, у него родилась дочь; однако заработки были мизерны, и жил он в доме жены на правах бедного родственника. Правда, его никто не упрекал в нахлебничестве.
Лев Михайлович Северцев уступил молодым лучшую комнату. Но все было хорошо, терпимо, когда Маковеев был студентом. Теперь же он художник, глава семейства, и выходить три раза в день на кухню к общему столу, который содержал Лев Михайлович, было Глебу в тягость. Мастерской у него не было, работать негде, привести друзей некуда, оттого он и ездил. Он привозил этюды, складывал их на полати, которые сам же смастерил в кладовой; ел котлеты, купленные в «Кулинарии», и день за днем аккумулировал в себе злость, неудовлетворенность миром, без чего, по его убеждению, нельзя стать большим художником.
На целину Глеб поехал, как ездил он на север, в Суздаль или в Новгород, за компанию. Группа подобралась хорошая – все друзья по институту.
Были в той первой, мартовской поездке в Казахстан разгульное буйство, неповторимый порыв. Песни. Красные полотнища на вагонах. Духовые оркестры и горячие речи на станционных перронах. Сонные степные городки и полустанки, наверное, за вековую свою историю не видывали такого.
С громоздкими этюдниками, с подрамниками, со стопками картона, связанного крест-накрест, художники прилетели в Кокчетав. Их поместили в лучшем номере гостиницы. Однако начальству было не до художников. Транспорта живописцам не предоставили, и они целыми днями слонялись по городу. Днем группой стояли на вокзале в ожидании прихода эшелона с добровольцами, а едва стемнеет, складывали этюдники и мольберты и отправлялись в ресторан ужинать. И хотя содержание получено было ими хорошее, но и оно быстро кончилось. Написав по два-три этюда, художники заказали билеты на самолет и улетели обратно.
Друзья улетели, а Глеб остался. У него был грандиозный замысел. Маковеев явился в областной военкомат. Глеб всю войну просидел в военкомате и хорошо знал, как надо подойти к начальству. Он показал свое командировочное удостоверение дежурному, и его немедленно провели к военкому. Маковеев поделился с полковником своими творческими замыслами. Он сказал, что хочет создать эпическое полотно: приезд демобилизованных солдат в целинный совхоз. «Разумеется, вы не будете в обиде, – сказал Глеб полковнику. – Для вас серия портретов и авторское повторение картины». Маковеев держался с достоинством, выражался изысканно. Он знал, что на военных это всегда действует неотразимо.
Полковник горячо заинтересовался замыслом. Он осведомился о том, какая помощь нужна художнику.
Глеб все подробно объяснил. Спустя час после беседы с военкомом к гостинице подкатил «газик». Солдат-шофер помог Маковееву снести вниз, к машине, его поклажу, и они поехали. В кармане у Глеба лежал пакет с корявыми нашлепками сургучных печатей. Но печати эти были так, для важности: Глеб хорошо знал содержимое пакета. В нем было рекомендательное письмо облвоенкома своему другу, директору совхоза «Красноармейский», с просьбой оказывать художнику Маковееву всяческое содействие в его работе.
Директор встретил Глеба радушно. Художник был зачислен на полное довольствие. Ему выделили теплую армейскую палатку, раскладушку с комплектом спального белья, кирзовые сапоги, стеганые брюки, ватник. Обед он получал вместе со всеми из походной армейской кухни.
В степи создавалось новое хозяйство: строились дома, поступала техника, влюблялись и справляли свадьбы новоселы. Все это захватило и его, Маковеева, и он работал наравне с новоселами, даже больше их. Он писал этюды, портреты, пейзажи; писал первые палатки на берегу озера, первую свадьбу, первую борозду.
Вместо двадцати дней, определенных командировкой, Глеб пробыл в совхозе три месяца. Он привез с целины столько картин и полотен, что пришлось с аэродрома везти их на грузовике. На осенней выставке работы Глеба Маковеева повесили на самом видном месте. И хотя некоторые полотна его были рыхловаты по композиции и однообразны по цвету, однако они привлекали внимание, О Глебе заговорили. В обзорах выставки Маковеева назвали художником актуальной темы. Газеты охотно публиковали его этюды, особенно портреты героев целины, которые вполне заменяли фотографии. Вскоре Маковеев устроил персональную выставку в Доме художника. Экспозицию расхвалили на все лады, а «Огонек» воспроизвел серию его картин «Первая борозда».
К Глебу Маковееву нежданно-негаданно пришла слава. А следом за славой, как это всегда бывает, подоспело и бытовое благополучие. Ему дали мастерскую на Масловке и вот эту квартиру из двух комнат; он стал членом всех художественных советов и закупочных комиссий.
Марина купила себе пеньюар, завела кошку и собаку, и, как вершина благополучия, в доме появилась домработница.
4
Глеб Маковеев стал модным художником. В киосках продавались альбомы с его работами, открытки с изображением его полотен. В доме и особенно в мастерской постоянно толкались друзья, однокурсники по институту, девицы-редакторши. Глебу все это очень нравилось. Однако, несмотря на славу, он еще года три-четыре кряду продолжал ездить в «свой совхоз». Понятно, что теперь эти поездки обставлялись по самому высшему классу. В Кокчетаве у трапа самолета Маковеева поджидала машина; ему предоставляли самый лучший номер в гостинице; в честь его приезда местные коллеги устраивали приемы. Вся эта суета отнимала много времени, и в результате в «свой совхоз» он попадал под конец командировки; и жил в «Красноармейском» уже не три месяца, как бывало, а всего лишь какую-нибудь недельку. В степи все быстро менялось – и пейзаж, и поселок, и люди. Весной вспаханная целина однообразно черна; поселок нового совхоза уныл и грязен; старых знакомых, первых целинников оставалось все меньше и меньше, и ничто уже не напоминало о тех мартовских днях, овеянных песнями и легендами. Писалось раз от разу все трудней и трудней. Теперь Глеб не привозил больших полотен. За поездку он нехотя рисовал несколько пейзажей да два или три портрета, но и те зачастую оставались недописанными.
И хотя Маковеев привозил мало работ, но каждое его возвращение с целины выливалось в семейный праздник. Готовился хороший обед; приглашались друзья, кое-кто из секретарей Союза художников, дедушка Лев Михайлович. Правда, Северцев уже не директорствовал в музее, а состоял на пенсии, но у него была импозантная внешность атланта с окладистой огненно-рыжей бородой и его приглашали.
Как-то на один из самых последних семейных вернисажей явилась и Лариса Чернова – высокая девица с челкой.
Марина встречала Ларису и раньше на выставках и банкетах. Но не обращала на нее внимания. И вот однажды Маковеев привел девицу с челкой в дом. Представляя ее, Глеб назвал гостью известной искусствоведкой. Марина вспомнила, что Глеб как-то приносил журнал и показывал статью о его выставке. Статья была восторженная. В ней на все лады восхвалялись картины Маковеева. Под статьей значилась подпись: «Л. Чернова, искусствовед».
Пожимая руку гостье, Марина пристально посмотрела на Ларису. Глеб любил поволочиться за красивыми девицами, поэтому каждую новую знакомую мужа Марина встречала настороженно. Однако оглядев искусствоведку, она тут же успокоилась. Лариса не отличалась красотой. Судя по морщинам у рта, искусствоведка была девицей не первой молодости. Правда, у нее красивая шея и гордая осанка, но Марина усмехнулась про себя и подумала, что Маковеева на осанке не проведешь.
Этюды, привезенные Глебом, были развешены на стенах. Гости переходили от одного полотна к другому, разглядывали. Работы были однообразны: все те же портреты, которые выглядели, как фотографии; гусеничные тракторы на черном пахотном поле; палатки, на растяжках которых сушится белье. Однако друзья хвалили. То и дело раздавались возгласы: «Ах, какой чудный пейзаж!», «Поглядите, поглядите, как тонко передано настроение!»
– А мне чертовски нравится вот этот парень! – сказала Лариса Чернова, указывая на портрет Олега Колотова. – Такое одухотворенное, открытое лицо на фоне горящей степи. Замечательно!
– О, это чудесный парень! – подхватил Глеб; он был тут же, рядом с Ларисой. – Правда, портрет не завершен. Я еще поработаю над ним. Олег собирается в отпуск, обещал заехать.
– В нем так и чувствуется целеустремленность! – не унималась Лариса.
– Да, особенно в этих залысинах, – съязвил кто-то из ребят.
Тем временем Светлана и тетушка Серафима тут же в гостиной накрывали на стол. Вкусно пахла жареная индейка с яблоками; блестела заливная рыба, горой высился салат; бутылки с коньяком отражали свет люстры.
– Прошу к столу! – пригласила хозяйка.
Застолье было веселым. Без конца раздавались тосты за здоровье Глеба, за его вклад в искусство, за хозяйку дома, чьими заботами выпестован маковеевский талант.
Глеб сидел на самом видном месте, рассказывал всякие забавные истории, услышанные им на целине. И, конечно, о людях, которые ему позировали.
– Парень этот ленинградец. – Глеб указал на портрет Олега Колотова. – Шофер, а стал заместителем директора совхоза. Вот рост! Олег возил какого-то начальника на персоналке. Услыхал про целину, первым откликнулся. Но отряд их направили не в новый, а в старый совхоз. Запихнули ребят в самое глухое отделение. Глинобитные кошары, три-четыре домика, а кругом степь. Привезли. Куда поселить ребят? Освободили одну из кошар, поставили посредине буржуйку – живите! Директор повертелся, уехал; сказал, что пришлет хлеб и вагончики. Проходит неделя, другая – ни хлеба, ни вагончиков. Холод. Деньги на исходе. Ребята посылают ходоков на центральную усадьбу. Во главе Олег. Как назло, закрутил буран, ударил мороз.
– Может быть, парня так и надо было изобразить – на фоне бурана? – Лариса повернула свою гордую головку на длинной шее в сторону портрета.
Ребята пили и закусывали, и никто даже не поглядел на этюд.
– Может быть, – соглашался Глеб. – Я еще над ним поработаю.
– Извини, Глеб, я перебила тебя.
– Да, холод, вьюга!
Маковеев продолжал рассказ. В этом рассказе Олег Колотов представал юношей решительным и мужественным. Ходоки явились на центральную усадьбу. Видят, в хозяйстве полнейший развал. Директор и бухгалтер пьяны, техника к весне не готова, семян нет. Олег раздобыл продукты, ребят отправил обратно, а сам решил поехать в район, чтобы рассказать о положении дел в совхозе. До Кзыл-Ту Олег добирался неделю: пешком, на попутных тракторах, в распутицу, по бездорожью. Вошел в кабинет к секретарю райкома, начал рассказывать и упал. Вызвали врача. Тот определил, что у парня воспаление легких. Олега уложили в больницу. Через десять дней – исхудавший, с воспаленными глазами – он вновь является в райком. И что же? Он узнает, что за развал в хозяйстве директора лишь слегка пожурили. Возмущенный Олег едет в Кокчетав, добивается приема у секретаря обкома. Директора снимают с работы, исключают из партии. Колотов возвращается к друзьям героем. Он становится бригадиром, а затем заместителем директора совхоза.
Слушая рассказ Глеба, все поглядывали на этюд. Портрет как портрет: молодой человек, русоволосый, с большими залысинами, внимательно смотрит с полотна. Ворот рубахи расстегнут нараспашку, рукава засучены по локоть. Поглядишь на такого парня и ни за что не подумаешь, что он способен к самопожертвованию во имя товарищей: в пургу, в непогоду пробираться необжитой степью; падать от изнеможения; вставать и вновь идти, пока есть силы.
По мысли Глеба, основную идейную нагрузку должен был нести фон. За плечами целинника вешняя степь, охваченная всполохами огней.
Как-то в свой первый приезд в Казахстан Глебу довелось видеть палы. Ранней весной скотоводы поджигают прошлогодний ковыль, чтобы он не мешал расти молодой траве. Поджигают одновременно в нескольких местах, и огонь, раздуваемый ветром, мчится по степи. Землю лижут огненные языки. Всякая живность – птицы, мыши, суслики – мечется по степи в поисках убежища.
Палы – зрелище красочное и величественное. Глеб решил, что огненные всполохи – лучший фон для портрета первого целинника, прошедшего все огни и воды.
– Шикарный портрет! Элита! – воскликнула Лариса Чернова.
– Ничего! – согласился Андрей Хилков, однокашник Маковеева по институту. – Но огненные блики должны падать и на лицо.
– Олег приедет в отпуск, и я его еще попишу.
Маковеев предложил выпить за их, военное, поколение. Среди друзей его было немало фронтовиков. И хотя сам Глеб не воевал, он очень кичился своей принадлежностью к военному поколению.
Обрадованные переменой разговора, гости оживились. Тосты следовали один за другим.
Вечеринка закончилась в полночь. А наутро с тяжелой от похмелья головой Глеб еще раз осмотрел полотна, прикидывая, что и куда можно сбыть. Это полотно он оставит для осенней выставки. Эти три небольших этюда пойдут на лотерею. Палатку с бельем, развешанным на растяжках, он продаст через закупочный комбинат.
Позавтракав, Глеб вызвал такси и, тщательно упаковав этюды, повез их в мастерскую.
5
Если бы не Марина, то и портрет Олега Колотова наутро был бы увезен на Масловку и продан по лотерее; и какой-нибудь слесарь или строитель-монтажник выиграл бы его за рубль и повесил в своей новой квартире где-нибудь в Черемушках или в 35-м квартале Юго-Запада.
Но по счастливой случайности портрет остался в квартире Маковеевых.
В то утро, стоя под душем, Марина взглянула в окно, выходившее из ванной на кухню, и, к удивлению своему, встретилась взглядом со Светланой. Домработница рылась в шкафу, висевшем над раковиной. Видимо, искала крупу или лавровый лист, хранившиеся в этом шкафу, и случайно взглянула в ванную. Но, как бы там ни было, случайно или преднамеренно, Марина испугалась. Глеб – мужчина несдержанный, иногда, когда она мылась, он заходил, чтобы потереть спину. «Увидит домработница, стыда не оберешься», – подумала Марина. Не долго думая, она взяла картонку с недописанным портретом целинника и приколотила ее над шкафом.
Окно было заколочено наглухо.
Только старания Марины были напрасны – Глеб перестал заходить в ванную, когда жена мылась. Марина не сразу заметила эту перемену. Все началось с мелочей. Домработница затеяла стирку. Марина стала собирать грязное белье. Простыни и полотенца сдавались в прачечную, а всякие мелочи – майки, носовые платки, носки – стирались дома. Собрала Марина белье, и показалось ей, что мало грязных носовых платков. «Вот лентяй! – подумала она. – Никогда сам не вынет из кармана грязного платка». Она открыла шкаф, где висели Глебовы костюмы, достала носовой платок из одних брюк, из других. Бросила в таз с грязным бельем и вдруг увидела пятна губной помады. Странно! Марина взяла платки, оглядела. Она стала вспоминать, когда в последний раз красила губы. Кажется, прошлым летом, когда они вместе с Глебом ходили в Манеж на вернисаж. Н-да! Марина сунула оба платка в карман пеньюара и, не находя себе места, стала ходить из угла в угол. Перебрав всех женщин, бывавших у них в доме, она почему-то подумала о Ларисе Черновой.
«Так. Значит, искусствоведка! Ну, ладно! Я тебе покажу!» Привыкшая всем делиться с матерью, Марина хотела немедля позвонить ей, но передумала. Неудобно говорить об этом в присутствии домработницы, к тому же надо все в точности выведать, а потом уже беспокоить мать.
Светлана принялась за стирку, а Марина начала разыскивать Глеба. В мастерских на Масловке был телефон. Он стоял внизу, в уголке возле лифта. У телефона дежурил сторож дед Егорий, который часто позировал художникам.
Марина позвонила и, стараясь сохранить спокойствие, попросила к телефону Маковеева. Дед Егорий помялся, покашлял.
– Маковеев уехал в комбинат, – буркнул сторож.
– Когда он вернется, попросите его позвонить домой, – сказала Марина.
Старик обещал передать.
Однако прошел час, другой, Глеб не звонил. В полдень Марина напомнила деду Егорию еще раз. Сторож отвечал одно и то же. Выведенная из себя, Марина решила позвонить Лиде – жене Андрея Хилкова. Они дружили, делились друг с другом женскими тайнами.
– Лидочка, как ты живешь? – начала Марина издалека. – Ничего? Ты вяжешь? Убираешься. Я тоже. Да, Лидусь, я еще вчера хотела у тебя спросить: кто такая Лариса Чернова?
– Лариса? Как ты заметила, респектабельная девица.
– А что она делает?
– Преподает в художественной школе и пишет отчеты о выставках. Что еще тебя интересует?
– Вчера ее поведение показалось мне странным. И Глеб тоже…
– А ты только вчера заметила? – Лида рассмеялась.
– П-понятно… – боясь разреветься, Марина бросила трубку.
Обедать Глеб не приезжал. В мастерской была электрическая плитка, и в полдень он пил кофе. Зато вечером Глеб приезжал рано и они ужинали всей семьей.
На этот раз Маковеев вернулся из мастерской позже обычного. Глеб был навеселе, а выпив, он становился не в меру разговорчив и ласков.
– Ну, как ты тут, Мариночка? – заговорил он, едва сняв пальто. – Понимаешь, я так работал, так работал! Соскучился по тебе.
Марина с трудом сдерживала гнев.
– Наташа! – позвала она дочь. – Пойди погуляй с Фомкой.
Наташа молча оделась, взяла поводок и вышла с собакой.
– Света! Глеб Николаевич хочет к обеду пива. Сходите, пожалуйста, в магазин.
Выпроводив дочь и домашнюю работницу, Марина подступила к Глебу.
– Ты где таскался весь день?
– Я? Работал, – не очень уверенно отвечал он.
– Не ври! Я звонила весь день. Тебя не было в мастерской.
– Я был у Андрея. Комбинат купил его северный триптих, и мы обмывали. Шашлык был, вино. Я пьян немного, Мариночка. И очень тебя люблю! – Стремясь уйти от неприятного разговора, Глеб хотел обнять Марину, но она резко оттолкнула его.
– А это что такое?! – Марина выхватила из кармана пеньюара носовые платки с пятнами губной помады и, наступая на мужа, повторяла одно и то же: – А это что? А это откуда?
Глеб переменился в лице.
– Не знаю. Кажется, вчера я давал платок Лиде Хилковой, чтоб она не запятнала платья. Видимо, Лида вытерла им губы.
– Ах, Лида в ы т и р а л а?! Ты что ж, вчера оба костюма надевал? Вот два платка – и в сером, и в черном. И оба в губной помаде. Ври, друг, да знай меру!
– Марина! – Глеб пытался успокоить ее.
– Что, Марина?! Марина сделала свое дело – вывела тебя в люди. Сделала художником. Теперь, конечно, ты гений! Теперь ты и без Марины проживешь. На меня можно и наплевать! Нужна баба помоложе.
– Марина!
– Хорошо, я не буду тебя терзать. Скажи только, откуда эта помада.
– Не знаю.
– А я знаю! Это ты Ларисе Черновой губы вытирал, прежде чем поцеловать. Нашел с кем целоваться! Да постыдился бы.
Глеб то бледнел, то багровел.
Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы их разговор не прервала Наташа. Погуляв с собакой, она вскоре вернулась. Сели ужинать. Маковеев выпил обе бутылки пива, принесенные Светланой, но аппетита у него не было. Он молча ковырял вилкой мясо и не поднимал глаз от тарелки. Марина за весь ужин не проронила ни слова. Наташа молча переводила взгляд с отца на мать, как бы спрашивая, что случилось.
На другой день Марина позвонила матери и попросила ее приехать сейчас же, утром, пока Наташа в школе. Обеспокоенная тревогой дочери, Надежда Павловна взяла такси и уже через полчаса, по-обычному веселая и шумливая, ввалилась в квартиру.
– Здравствуй, доченька! Здравствуй, родненькая!
Марина обняла мать и заплакала. В квартире лишних не было: Наташа в школе, а домработница ушла за продуктами. Надежда Павловна внимательно выслушала дочь. Ей нетрудно было понять родное дитя. Когда-то и у нее случилась такая же история. Разлад со Львом Михайловичем тоже начался с пустяков. Прямых улик у Надежды Павловны поначалу не было. Но благодаря искусной слежке ей удалось довольно быстро установить, что Лев Михайлович сожительствует с одной из сотрудниц музея. Надежда Павловна тотчас же написала заявление в партком. Партком тянул. Разбирательство жалобы длилось более года. Надежда Павловна написала в министерство. В результате порок был наказан – Льва Михайловича освободили от работы. Он тут же разошелся с нею и женился на своей возлюбленной. Однако Надежда Павловна продолжала преследовать своего бывшего мужа, и года три спустя Лев Михайлович бросил и новую свою подругу.
Но горький опыт ничему не научил Надежду Павловну. Возмущаясь Маковеевым, успокаивая на словах Марину, она все ж решила действовать старым, испытанным способом – шантажом и шпионажем.
Надежда Павловна начала с соперницы. Через неделю она уже все знала о Ларисе.
– Их две сестры, – докладывала она по телефону. – Обе не замужем. Мать работает буфетчицей в ресторане. Одинока. Дочки росли без надзора. У Ларисы был любовник. Любовник. Слышишь? Как появился Глеб, связь оборвалась. Глеб часто с нею встречается – в комбинате, в мастерских, – но пока что между ними ничего серьезного нет. Приглашает ее на пирушки, обхаживает пока.
Надежда Павловна намекнула, что дед Егорий, сторож мастерских, за сравнительно небольшое вознаграждение согласился оповещать Марину всякий раз, когда Глеб и Лариса бывали вместе. Как только Чернова приезжала в мастерскую, дед звонил и коротко ронял в трубку лишь одно слово: «Явилась!»
Выждав определенное время, Марина звонила Маковееву. Сторож звал Глеба к телефону. Начинался долгий беспредметный разговор: о самочувствии, о погоде, о настроении.
– Мне скучно, – говорила Марина. – Ты скоро приедешь? – Этот разговор изводил Глеба. Он нервничал, без конца повторял одно и то же, что он спешит, что у него много дел. – Глеб, у тебя кто-нибудь есть? – неожиданно спрашивала она.
– Нет! Я кончаю холст.
– Ну-ну! – Марина бросала трубку, обрывая разговор на полуслове.
Однако, мучимая ревностью, через четверть часа звонила снова.
