Текст книги "Прощальный ужин"
Автор книги: Сергей Крутилин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)
28
На Песчаную Олег вернулся поздно, усталый и грустный.
Марина встретила его молчаливым вопросом: мол, где это ты пропадал весь день? Олег прочел этот вопрос в ее глазах, но ничего не сказал. Переодевшись, он прошел на кухню, подсел к окну. Посуда со стола еще не была убрана: Марина с дочерью недавно поужинали.
Олег достал из кармана халата пачку «дымка», но Марина опередила его.
– Обожди закуривать, – сказала она. Я купила вина с получки. – Марина открыла холодильник, достала бутылку «Шипки». – Налей, и я выпью. Наташенька перешла в десятый класс.
– О! А где же виновница?
– Убежала с подругами. Гуляют.
Олег налил рюмки. Чокнулись.
Марина выпила, а Олег только пригубил свою рюмку и тут же отставил ее.
– Ты чего?
– Не хочется, – Олег достал сигарету, закурил.
– Без меня пьешь, а со мной брезгуешь, – Марина отставила пустую рюмку, встала из-за стола.
Олег взял ее за тонкое запястье.
– Сядь, старуха!
– Мне некогда рассиживаться! Завтра Ната уезжает на дачу к деду. Надо собрать ее.
– Успеешь, соберешь. Посиди минуту, поговорить надо.
– Ну, говори. – Марина присела к столу.
– Вот какие дела, – Олег не спешил заводить речь о главном. Пососав сигарету, он стряхнул пепел, разумеется в тарелку. Марина тотчас же придвинула ему пепельницу. – Спасибо, – обронил Олег и снова стряхнул пепел в тарелку. – Значит, такие дела, старуха: не осилил я крутого подъема.
– Что, что? Какого подъема? – Марина рассмеялась.
– Думал, вытяну на третьей скорости. А подъем оказался крут, мотор заглох.
– Олег, брось чудить!
– Я серьезно.
– Тогда переведи на человеческий язык. Я не понимаю.
– Ну что ж! – Олег вновь стряхнул пепел в тарелку. – У меня к тебе большая просьба: раздобудь мне денег на обратную дорогу.
– Я так и знала! – Марина резко встала. – Ты с самого начала не думал ни о чем серьезном. Побаловался, пожил месяц в свое удовольствие – и был таков! А еще Глеба обзывал подонком!
Олег, не отвечая на ее упреки, сунул сигарету в тарелку, гася ее, подошел к Марине обнял ее за плечи.
– Не ругайся! Мне надо не так уж много – всего лишь триста рублей.
– Триста рублей! Ты с ума спятил!
Олег улыбнулся – точно такие же слова сказал ему и Пашка Хохлов. После долгих блужданий по новому микрорайону, строящемуся на месте бараков и старых дач, Олег отыскал Павла на пятом этаже дома-башни, в который еще въезжали новоселы. Друзья обнялись, расцеловались.
«Понимаешь, какой случай подвернулся! – радостно возбужденный новосельем рассказывал Хохлов. – Сколько лет я мотался по свету: вербовался на север, мерз в этой чертовой тундре, копил деньги, обивал пороги жилотдела. И вдруг бумага: «Уважаемый товарищ Хохлов, в связи с застройкой нового квартала ваш барак подлежит сносу». И, пожалуйте, вот вам новая квартира!»
Ободренный тем, что все у Павла так хорошо обернулось, Олег осмелел, заговорил о том, чтобы тот одолжил ему денег. Хохлов помрачнел, узнав, какая сумма нужна другу. «Триста рублей?! – вырвалось у него. – Ты с ума спятил!»
– Триста рублей! – повторила Марина. – И это ты считаешь немного?
– Ерунда! – возразил Олег. – У Наташи двое дедушек. С носу по сотне – уже двести. Да Надежду Павловну разорим на сотню.
– А зачем тебе уезжать? – Марина решила попытать его лаской. – Оставайся, живи, найдем тебе хорошую работу.
– Шофером такси?
– Ну почему? Папа наш со связями. У него много друзей. Похлопочет.
– Нет! – Олег поморщился от слова «похлопочет». – Это не по мне. Не умею я жить, считая каждую копейку, и ходить по узкой половице, которую тебе указали. Я только что от одного своего приятеля. Замерзали вместе в пургу. Ели, выковыривая по очереди ножом тушенку, из одной консервной банки Да если б он у меня, салага, попросил деньги взаймы, я б последнюю рубаху продал, а одолжил бы.
– Давай продадим шубу.
– Зачем? Носи на здоровье! – искренне вырвалось у Олега. – Я завербуюсь в более доходное место, чем эта якутская дыра. Подамся в Находку. Поступлю на корабль, который ходит в загранку. Заколочу деньги. Приеду, и тогда уж мы гульнем с тобой, старуха!
– И за какое же время ты думаешь «заколотить деньгу»?
– А какое это имеет значение? Год, два, три…
– Хорошо. Но обо мне-то ты подумал? Подумал, в какое положение ты меня-то поставил?! Все знают о наших отношениях – и родители, и на работе. Что они-то скажут? Я тебе… я тебе не девка… – Марина закрыла лицо ладонями и заплакала.
– Не надо устраивать сцен, киса! Я не люблю. – Но все ж, стараясь смягчить неприятность, Олег обнял ее.
– Оставь! – Марина неприязненно повела плечами. – Видите ль, он уезжает. А я что, должна ждать тебя, пока ты нагуляешься?
– Ты больше ждала. А тут от силы год-два.
– Я уж платье свадебное заказала! Со свидетелями договорилась! У меня дочь взрослая! – выкрикивала Марина.
Не известно, чем бы все это кончилось, не явись тут Наташа. Олег открыл дверь, поздравил с окончанием учебного года. И пока он с ней разговаривал, Марина успела привести себя в порядок. Через минуту-другую, расхаживая из угла в угол в просторной спальне, Олег слышал, как мать и дочь на кухне живо разговаривали и смеялись чему-то.
29
И снова – уже в который раз! – Олег пожалел о том, что он сменил мебель в Марининой квартире. Эта затея с тахтой во всю комнату обошлась ему боком. Он ухлопал уйму денег, но не получил взамен того блаженства, на которое рассчитывал. Судьба сыграла с ним жестокую шутку: теперь ему негде было укрыться от слез и обличительных речей Марины в эту долгую, мучительную для него ночь. Если бы в квартире была старая, маковеевская мебель, Олег лег бы теперь один на диване – и дело б с концом! Марина пошмыгала бы носом, лежа в своей постели, произнесла бы две-три обличительные речи да, глядишь, успокоилась бы. А теперь – пусть широка и просторна тахта, но она одна и некуда Олегу уйти от Марининых укоров и от горячих, обжигающих щеку слез ее. Марина то укоряла его, говоря, что он опозорил ее, воспользовавшись доверчивостью; то принималась ласкать его, уверяя, что он самый хороший на свете человек, и что она любит его до безумия и, если он уедет, она повесится или сойдет с ума.
Олег перенес все это поистине стоически.
Не помнил он, в каком часу заснул.
Но вот наступил новый день, а с ним и новые заботы.
Марина – тихая, робкая и вяло-послушная – поднялась чуть свет, собрала Наташу, и они ушли. До работы Марина должна была успеть еще отвезти дочь к Льву Михайловичу, чтобы она с ним могла уехать на дачу.
И как только мать и дочь ушли, Олег встал и еще в ночной пижаме, заспанный и небритый, прошел на кухню, опустился на колени и стал рыться в углу за газовой плитой, куда он ставил пустые бутылки из-под вина. Олег повыкатывал все посудины на середину кухни, потом помыл их под раковиной и сложил в рюкзак. Набросив на плечи плащ, он вскинул увесистую ношу на плечо и спустился вниз. На углу Песчаной улицы и Чапаевского переулка стояла не очень опрятная палаточка, где принимали стеклотару. Олег думал, что он будет первым, быстро сдаст посуду и к завтраку купит себе бутылку водки. Но когда он подошел к палатке, то увидел, что возле нее толпится народ. Десятка полтора мужчин, наспех одетых, с опухшими от перепоя лицами, стояли в тенечке. Только у двух-трех из них были сумки с посудой, большинство же держали пустые бутылки в руках.
– Кореш, скинемся! – предложил Олегу один из очередников.
Олег опустил рюкзак на землю, ничего не ответил.
Стеклотару еще не принимали. Наконец мужчины, стоявшие возле самого окошечка, задвигались, оживились. Олег пододвинул рюкзак поближе к стойке и начал выставлять из нее посудины.
– Гражданин, эти не принимаем! – грубо сказала приемщица.
– Почему?
– Ты что, с неба свалился?! Иностранные бутылки не принимаем.
Оказалось, что чуть ли не половина всех бутылок, которые он так старательно мыл, вытирал и приволок сюда на своем горбу, была из-под импортного коньяка, и посудины эти, очень красивые на вид, почему-то не принимали. Обозлившись, Олег повыбрасывал их в мусорный ящик, стоявший за палаткой. Причем, бросая, старался, чтобы они угодили друг в дружку, чтобы бутылки раскололись. И они кололись, и осколки фейерверком взлетали над мусорным ящиком, и какой-то небритый мужчина все пытался остановить Олега, говоря: «На Петровке и эти принимают. Не бей… не бей».
Однако, хотя половину посудин пришлось выбросить, оставшихся тоже было немало, на бутылку «столичной» хватило с лихвой. Олег купил поллитровку и, поддерживая рукой отяжелевший карман, поднялся к себе. Бросив рюкзак на пол, он снял плащ и чуть ли не бегом метнулся на кухню. Вынул из кармана брюк поллитровку, достал рюмку. Руки у него тряслись, и во всем существе, напряженном ожидании, было лишь одно желание: скорей, скорей открыть бутылку, налить водки в рюмку и выпить!
И вдруг, глядя на свои трясущиеся руки, Олег подумал: «Э-э, черт возьми, что же это я?! Так ведь вконец спиться можно».
Он опустился на стул и отставил рюмку. Обхватил руками голову.
С того самого дня, как Олег покинул детский дом, и вот до этого утра, он мало задумывался над тем, как он живет и зачем он живет. Жил легко, как оно жилось: работал, получал деньги, когда мало, когда много; тратил их. На что, не думал; зарабатывал снова и снова тратил, И вот только теперь первый раз за всю жизнь Олег задумался: а, в сущности, зачем он все это делал? Зачем зарабатывал? Зачем тратил? Ведь за всю жизнь он никого не осчастливил: ни своей работой, ни щедрыми подарками, вроде той же чертовой тахты. Не осчастливил и не сделал никого ни добрее, ни лучше.
И едва он подумал об этом, как щемящее чувство справедливой обиды ожгло все внутри: купырь. «Да! Да!» – твердил Олег сам про себя, вспоминая, тот телефонный разговор. Олег почему-то все больше и больше укреплялся в сознании, что обозвать его мог лишь человек, хорошо его знавший. И он стал припоминать всех, перед кем он раскрывал свою душу, не рисуясь, а запросто. И сколько он ни припоминал людей, встреч, выпивок, опять все сходилось на Глебе Маковееве. Именно с ним, с Маковеевым, он был более всего откровенен. Объяснялось это многими обстоятельствами. Во-первых, бездельем. Когда Олег позировал Глебу, то делать ему было нечего, кроме как точить лясы. Он рассказывал о своих увлечениях женщинами, о пристрастии к мотовству, к красивой жизни. Помимо безделья было и еще одно: Олегу хотелось выказать себя. Ну как же! Его рисовал художник, маслом, на полотне. Возможно, портрет повесят где-нибудь в Русском музее и (представьте себе!) даже сто лет спустя посетители музея будут останавливаться перед полотном и говорить с восторгом: «Какое умное лицо! Какая искренность во взгляде!»
Олегу хотелось быть и умным и искренним, поэтому он болтал без устали. Он не знал, чем угодить художнику.
В ту пору Олег жил с Галей Мищенко. Галя была, в общем-то, неплохая девушка: красивая, разговорчивая. Глаза черные, брови черные, косы черные. И статью видная. Несмотря на красоту, а может быть, именно из-за этой самой красоты жизнь у Гали сложилась не очень складно. В пятнадцать лет, сразу же после окончания школы в родном селе на Полтавщине, она уехала в Донецк и поступила в ФЗО. Работала на стройке штукатуром. Рано выскочила замуж, но не удачно. Муж, тоже строительный рабочий, пил, дебоширил. Она решила бросить все и уехать на целину. Первую весну работала в тракторном отряде прицепщицей, потом на стройке. Будучи завхозом, Олег сошелся с ней и устроил ее в столовую подавальщицей. Черноокая Ганна приносила обед, накрывала стол, одним словом, прислуживала им. Обедали они не спеша, как и подобает людям, хорошо поработавшим: пили вино, закусывали, вели умные разговоры. После обеда Галя собирала грязную посуду и убегала обратно в столовую, а Олег и Маковеев, разомлев от сытной еды, отдыхали часик-другой. Маковеев, как и подобает гостю, приваливался на тахту, а Олег садился напротив в кресло. На столе появлялись еще одна бутылка вина и кое-какая закуска, и они пили – тихо, без тостов, кто когда хотел – и все говорили и говорили.
Они говорили о женщинах. И, что редко случается у мужчин, говорили откровенно.
– Девчата у нас бедовые! – рассказывал Олег. – Ребят не стесняются. Быт такой – вся жизнь на виду. В первую-то весну – помните, как было? – уедут, бывало, в степь. Парень – тракторист, а прицепщицей у него девушка, вроде моей Ганны. День и ночь вместе. Спросишь иную: «Как жизнь, Маша?» А она: «Ничего, сходимся характером!» А сама смеется.
– Женщина – это ни с чем не сравнимое чудо природы, – вкрадчиво тихим голосом говорил Маковеев. – Самое высшее наслаждение в жизни – это миг обладания женщиной. Столько полотен, столько стихов и песен посвящено женщине. Но художника волнует и само созерцание тела, особенно если оно прекрасно! Ведь художник – все равно что врач. Помню, как все мы волновались, когда перед нами, студентами, предстала первая натурщица. Но потом привыкаешь. И все-таки когда перед тобой обнажается женщина, да если она к тому же хорошо сложена, то невольно испытываешь волнение, равное вдохновению.
– Ну, и вы много писали натурщиц? – нетерпеливо спрашивал Олег.
– Приходилось. Без натуры не может быть мастерства. Писать тело – самое трудное в искусстве. Во все времена все великие художники писали женщину: Рафаэль, Рембрандт, Веласкес, Гойя.
– Натурщица, наверное, стесняется?
– Когда как. Но есть натурщицы-профессионалы. Конечно, хорошо, когда художнику повезет. Когда жена или подруга красива и изящна. Тогда можно рисовать ее одну всю жизнь. Твою Ганну, к примеру…
– Ну, а ваша жена? – перебил его Олег.
– Гм-м! – этот вопрос озадачил Маковеева. – У моей Марины нет таких данных. Она женщина не яркая. У меня, признаться, были женщины поинтереснее ее. Но Марина помогла мне стать на ноги и за это я ей очень благодарен. Я хочу, чтобы ты познакомился с ней. Поедешь в отпуск, обязательно заходи!
Вспомнилось все ясно-ясно. И, вспомнив эти дружеские, откровенные разговоры с Маковеевым, Олег испытал вдруг какое-то непонятное для него самого волнение.
«Все-таки мы с Глебом друзья, – решил он. – А мужчин друзей не должна разъединять женщина. Какая бы она ни была, даже клад! – с иронией и к себе и к Глебу подумал он. – Уехать, не повидавшись с ним, было бы свинством с моей стороны!»
30
Мастерская Глеба помещалась в большом неуютном доме, похожем на старый, заезженный грузовик. Дом был такой же громоздкий, нескладный, обшарпанный. Острый запах скипидара и масляных красок ощущался тут повсюду, даже в вестибюле.
Сторож мастерских – благообразный высокий старик, сидевший в углу возле тумбочки с телефоном – приподнялся навстречу Олегу.
– Вы к кому, товарищ?
Но Олег на ходу бросил:
– Привет! – и, не задерживаясь, поспешил к лифту.
Он поднялся на четвертый этаж, прошел коридором. Полы в коридоре были выщерблены и неприятно поскрипывали под ногами.
Олег бывал тут не раз, поэтому сразу же нашел мастерскую Глеба. Он постучал. Но дверь была обита дерматином и вышел не стук, а словно кто-то царапал обивку. Олег постучал еще раз и, не услыхав приглашения войти, приоткрыл дверь.
– Можно?
– Да-да! – услыхал он голос Глеба.
Маковеев стоял перед мольбертом. В левой руке он держал палитру, а в правой кисть, которой писал. Услыхав скрип открываемой двери, Глеб выглянул из-за мольберта и, как показалось Олегу, попятился от неожиданности.
– А-а! – вырвалось у Маковеева, но в этом «а-а!» невозможно было понять, удивлен или испуган Глеб неожиданным появлением Колотова. Чтобы хоть на какое-то время оттянуть рукопожатие, Маковеев подошел к столу, стоявшему у окна, положил на него палитру и лишь после этого, вытирая руки о фартук, шагнул навстречу Олегу. – Здравствуй!
– Здорово, Глеб! – сказал Олег, стараясь держаться как можно непринужденнее, однако тоже не полез обниматься, как они делали всегда при встрече, да и руку протягивать не спешил.
– Проходи, проходи! – сказал Глеб. – Только ты извини, видишь, руки у меня, как у маляра. Выпачкаю.
– Ничего, я уже не раз мазан! А кто был мазан, тому бояться нечего, – пошутил Олег и, не ожидая, пока Маковеев закончит вытирать ладони, пожал ему руку у самого запястья. И это прикосновение сразу словно бы сняло ту отчужденность, какая была между ними еще минуту назад.
– Да! – воскликнул Глеб и впервые посмотрел из-под очков на Олега. – Я позабыл тебя поздравить.
– С чем?
– Как с чем?! С законным браком!
– А ты откуда знаешь?
– Звонила Марина, просила денег на подвенечное платье.
– Ну, и ты дал?
Ехидная улыбка на лице Маковеева мигом погасла. Он поправил очки и, кивнув на диван, стоявший в простенке, сказал примиренно.
– Садись!
Диван был старый, с высокой спинкой, с массивными валиками, обтянутыми вытертой до желтизны кожей. Пружины кое-где осели, да и кожа, судя по всему, во многих местах была порвана. Чтобы скрасить эти изъяны, диван покрыли ковром.
«Небось подарок дедушки Льва Михайловича!» – подумал Олег присаживаясь. Пружины под ним запели на все голоса, но сидеть на диване все равно было приятно.
– Извини, что помешал, – сказал Олег. – Но я не надолго.
– Ничего!
– Ну, как ничего! – Олег приглядывался к мастерской, отыскивая глазами новые полотна, которые обычно Глеб для просушки вешал на заднюю, глухую стену. – Ты небось созидаешь шедевры.
– Какое там! – Глеб сразу как-то погрустнел. – Шедевры будем создавать потом! Сейчас работаю исключительно для комбината.
Олег взглянул на мольберт. На полотне, почти что завершенном, был изображен Михаил Иванович Калинин. Сидя в тени ветел, Михаил Иванович отбивает косу, готовясь к выходу в луга. Из-за плетня за ним наблюдают деревенские мальчишки: босые, нестриженые, в заплатанных рубахах. Росное утро. Черные крыши изб.
Из рассказов Маковеева Олег знал, что это его дипломная работа. Название картины: «В родной деревне».
– Пишешь повторенье? – спросил Олег, кивнув на холст.
– А-а! – Маковеев поморщился. – Если б повторенье! А то не помню уж, какое, может, десятое, может, двадцатое. Просят. То для детского сада, то для колхозного клуба. Заключил тут договор на картину для юбилейной выставки, но еще не принимался.
– Тогда зачем же это пишешь?
– Деньги нужны! – Глеб снял очки и в лице его появилось что-то бабье: оно стало округлым и потеряло ту многозначительность, которую ему придавали стекла в толстой пластмассовой оправе. – Один в упряжке, а воз вон какой везу! Марине каждый месяц полсотни выложи, а тут жена, теща, дочь. Дачу начал строить. Ухлопал уйму денег, а конца еще не видно.
– Н-да! – протянул Олег сочувственно, хотя он не очень-то вникал в сущность жалоб Маковеева. Его внимание привлекли этюды, висевшие на стенах. Были тут и старые, которые видел Олег, и написанные, судя по всему, недавно. К ним-то, к новым работам и присматривался он, стараясь понять, что волнует и занимает теперь Маковеева. На каждом из этих полотен была изображена одна и та же женщина. Вот она лежит на диване поверх туркестанского ковра (того самого, на котором сидел Олег); она лежит на боку, спиной к зрителю; руки подложены под голову; длинные ноги с сухими, поджарыми икрами вытянуты. Вот она кормит младенца грудью. Женщина сидит на тахте, покрытой яркой кошмой. Левая нога для удобства поставлена на стульчик; правая слегка отставлена в сторону… И хотя на каждом полотне лицо женщины не было изображено, однако по длинным ногам, по локонам волос, по шее, усеянной родимыми пятнами нетрудно было догадаться, что это была Лариса Чернова.
«А она так себе баба!» – подумал Олег.
Маковеев вдруг заметил, что Колотов разглядывает его новые этюды. Он быстро встал с табурета подошел к стене, закрыл этюды полотняной шторкой.
– Это еще не оконченная работа, – сказал Глеб и, как бы желая сгладить свою бестактность, добавил оживляясь: – Давай-ка лучше пропустим по рюмочке! – Он засуетился, высвобождая место на столе, заставленном какими-то глиняными вазами с кистями, флаконами разбавителя, палитрами с засохшей на них краской и всякой прочей чепухой. И, суетясь, меж делом рассказывал: – Вчера у одного моего дружка… да ты знаешь его, у Андрея Хилкова, открылась выставка на Кузнецком. Ну, после вернисажа шашлык, конечно! Так у нас заведено. Андрей в своей мастерской полы перестилает, поэтому собрались у меня. Шашлыку, водки было! Мясо Андрей сам разделывал. Мякоть – на шашлык, а ребра и все прочее мы всегда отвариваем отдельно в эмалированном ведре. Потом все сходятся «на доедки». Вот! – он показал Олегу ведро. – Может, разогреть?
– Зачем? – отозвался Олег. – Или мы не были на целине!
– И то, – согласился Маковеев.
Они выпили, потом каждый из них вынул из ведерка по куску холодного мяса и стал есть. Олегу есть не хотелось, да и пить тоже; он положил ребрышко на обрывок газеты, постланный Маковеевым вместо скатерти, и спросил Глеба про его житье-бытье:
– Ну, как твоя? Как Лариса? Как дочка?
– Ничего, все здоровы.
– Значит, ты доволен?
– Да как тебе сказать? – Обглодав косточку, Глеб бросил ее в корзину, стоявшую возле стола. – Если честно говорить, все бабы одинаковы! Я убедился в этом. Идеи их интересуют лишь до тех пор, пока они нас обхаживают. А как только они тебя обратали, то все! Им от тебя лишь одно нужно – приноси домой деньги. Занавески, люстры, ковры, дачи – все это требует много денег. А деньги можно заработать только в комбинате. Выполнил заказ – получи! И вот пишу повторения, – он кивнул на мольберт. – Каждый день малюю одно и то же: белая рубаха, зеленая ветла, черные крыши. Я позабыл даже цвета всех остальных красок.
– Работа! – Олег вздохнул. – Она везде одинакова. И я баранку кручу – то влево, то вправо. Третьего не дано.
Ему хотелось хоть чем-нибудь утешить Маковеева, и, чтобы рассеять его грустные размышления, он заговорил про то далекое, но очень памятное для них время, про целину.
– А помнишь веранду, на которой ты меня писал? – сказал Олег. – Как хорошо мы тогда прожили неделю!
– Ну как же! – восторженно подхватил Маковеев. – Вообще в то время я испытывал необыкновенный взлет. Все годы, связанные с Казахстаном. Особенно первая целинная весна. Как я писал тогда! Как писал! Днем натура: портреты ребят, пейзаж, пахота. А вечером грунтовал холсты, готовил картон, и мысли мои только и заняты были одним – делом: а что буду писать завтра? А какой сюжет еще не написан? Да-а! То были памятные дни.
– Нам ведь в бригадах тоже доставалось! А никто из нас не искал легкой работы. – Олег откинулся на диван и, глядя на оживленное, взволнованное воспоминаниями лицо Маковеева, добавил с грустью: – Это оттого, что была мысль. А когда есть мысль, то живется легче.
– Я тогда, в первую весну, знаешь, сколько работ приволок? Грузовик к самолету подавали!
– А жратва! Привезут обед, а вместо чая соленая водица. Помнишь?
– Ну нет! – возразил Глеб. – Я был на особом положении. Меня кормили хорошо. Директором в «Красноармейском» был толковый мужик, отставной генерал. Он, бывало… – Маковеев замолк на полуслове, улыбнулся. – Что-то я сегодня все о себе да о себе! Как ты-то живешь?
– Я-то как живу? – подхватил Олег. – Что обо мне спрашивать? Я купырь.
На лице Глеба не выразилось ни испуга, ни удивления. Оно по-прежнему оставалось спокойным, даже чуточку грустным.
– Купырь? – повторил он рассеянно. – А что это такое?
– Не знаешь? Сорняк такой. Стебель у него жирный, крепкий, а внутри пустой. За это его еще пустошелем зовут.
– Не знаю, – искренне признался Маковеев. – Я на юге вырос, в Темрюке. Там плавни, камыш. А купырь? Нет, не встречал.
