Текст книги "Прощальный ужин"

Автор книги: Сергей Крутилин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 28 страниц)

30

«Сейчас она дойдет до угла, посмотрит «Остров на Оке» и «Стога», – думал про себя Кудинов, наблюдал за женщиной, – и она увидит «Эльвиру».

Игорь Николаевич, не отрываясь, наблюдал за женщиной. Он понимал, что от реакции на это полотно зависит все. Эльвира это или же он ошибся? Ведь должно же, если это Эльвира, случиться в ней какое-то особое движение. Обрадуется ли она, увидя себя вновь юной, с раскрытым людям сердцем, с таким счастливым, одухотворенным лицом, которое, возможно, и бывает-то один раз в жизни?

И хотя Кудинов, не отрываясь, наблюдал за женщиной, боясь прозевать момент, он все же не уследил. Она увидела это полотно раньше, чем предполагал Игорь. Обернувшись, чтобы поискать взглядом сына, женщина вдруг увидела «Эльвиру». Она замерла в изумлении и долго стояла, рассматривая полотно издали.

«Эльвира!» – решил Кудинов. Игорь Николаевич увидел ее, когда она смотрела на полотно, висевшее на самом  к р а с н о м  месте зала, отделенное от других картин широким полем драпировки. Ему показалось, что в глазах женщины были восторг и оживление.

Но он ошибся: кинув взгляд на «Эльвиру», посетительница вновь повернулась к «Стогам» и, как ни в чем не бывало, продолжала осмотр.

«Нет, не Эльвира, – отлегло у Игоря. – Просто обыкновенная посетительница».

Многие обращали внимание на «Эльвиру», висевшую отдельно, как «Сикстинская мадонна», когда ее выставляли в Пушкинском музее. Несмотря на табличку, указывающую порядок осмотра, посетители прямо направлялись к «Эльвире», – топтались, смотрели, спорили даже, а потом уже продолжали осматривать все остальные картины.

«Если б это была Эльвира, – подумал теперь Кудинов, – она должна была бы метнуться к полотну, застыть, замереть перед ним на час! Постоять, послушать, что говорят про нее посетители!»

А говорят самое разное: и серьезное, и несерьезное.

Однако женщина не метнулась, не побежала к «Эльвире». Она продолжала рассматривать ранние этюды Кудинова – правда, может, поспешнее, чем раньше. Вот она прошла стену, где висели «Стога» и «Остров на Оке», и подошла к «Эльвире».

Кудинов улыбнулся, вспомнив свои недавние опасения: кто же будет себя разглядывать сквозь очки?! Вот она подошла к полотну, прочитала табличку: «Эльвира. 195… год». Лицо ее, казалось, ничего не выражало. Не было ни одухотворенности, ни радости по поводу свидания с юностью, с любовью. Не было ничего такого, что ожидал Кудинов. Игорь Николаевич невольно подумал, что все это – ложь, обман, – просто как художник он создал в себе идеальный образ Эльвиры, как создавали, кстати, и многие живописцы, жившие до него. Скажем, сколько было споров о прототипах «Сикстинской мадонны»! Одни утверждали, что моделью прекрасной Мадонны послужила «Дама в покрывале», изображенная на более раннем полотне Рафаэля. Тогда невольно возникает вопрос: а кто такая «Дама в покрывале»? Споры так ничем и не окончились. Не нашли искусствоведы женщину, с которой Рафаэль писал свою Мадонну. А может, этой женщины и не было вовсе. А может, и была, – но это была самая обыкновенная женщина, которая стирала белье и носила воду из источника, а Рафаэль облагородил, возвысил ее, придал ей черты одухотворенности, жертвенности, которые волнуют людей вот уже более четырех веков! Может, Мадонна Рафаэля была такой же простой женщиной, как и его Эльвира! Ведь никто не поверит, что вон та женщина, которая изображена на его полотне, работала инспектором райфинотдела. «А кто та, которая стоит теперь перед холстом? – размышлял Кудинов. – Бухгалтер? Учительница?.. Нет, у нее слишком независимый взгляд. Какая-нибудь работница районного масштаба. И замужем за подполковником, местным военкомом. У нее семья – двое или трое детей, и она роется на огороде, сажает картошку, солит в банках огурцы. Такой, наверно, стала и его Эльвира, – если вообще ей повезло выйти замуж и завести семью».

Мысль эта успокоила Кудинова и, подшучивая над самим собой, он вспомнил, как мечтал писать всю жизнь только ее одну. «Пиши! – усмехнулся он теперь. – На огороде ее рисуй. У проруби – как она стирает зимой белье».

Тем временем женщина, за которой он наблюдал, прочитав табличку с названием картины, сняла очки и каким-то странным движением, которое Кудинов отметил, так и не поняв, что бы значило это движение, спрятала их в сумочку. Она отошла от полотна, причем, пятясь, толкнула одного-другого посетителя, которых всегда тут было больше, чем перед остальными его работами. Отойдя в сторонку, женщина вновь стала вглядываться в «Эльвиру». Лицо ее, как показалось Кудинову, преобразилось: просветлело, в нем появилась одухотворенность.

Кудинов переменил место, чтобы лучше видеть лицо женщины. Но в зале было уже изрядно народа: ходили, мельтешили, не давали возможности разглядеть. Был такой момент, когда детина спортивного склада совсем закрыл из вида посетительницу.

Игорь перешел на другое место, к окну. И когда он встал у окна и посмотрел на женщину, она вытирала лицо платком.

«Эльвира!» – решил Кудинов. Игорь не знал, что делать: подойти, поздороваться или не подавать виду, что они знакомы? Не решив ничего определенно, Кудинов на всякий случай подошел поближе. Присмотревшись, Игорь заметил, что лицо женщины уже потеряло то, прежнее, выражение; в нем не было ни той значительности, ни одухотворенности.

«Нет, не Эльвира!..» – успокоительно подумал Кудинов.

Игорь Николаевич, однако, не мог оторваться, продолжал наблюдать за ней. Женщина рассеянно осмотрела холсты, бывшие на той же стене, что и «Эльвира». Все искусствоведы считали их лучшими в творчестве Кудинова, – «Дом бакенщика», «Ветрено», «Деревенская улица» и другие. Дело не в том, что они сами по себе хорошие картины. Если это Эльвира – она не должна смотреть на них с таким равнодушием. Это все-таки была Ока.

Теперь у посетительницы вообще был взгляд какой-то отсутствующий, блуждающий. Казалось, она смотрела вокруг – на холсты, на лица людей, переходивших вместе с нею из зала в зал, – и ничего не видела: ни картин, ни других посетителей. Лишь перед полотном «Везут дебаркадер» женщина задержалась ненадолго. Она подошла к картине, прочла табличку с надписью, и брови ее сошлись над переносьем. Под полотном стояла дата: «1973 г.»

Игорь, наблюдавший за женщиной, вновь на какой-то миг подумал, что это – Эльвира. Ее, видимо, удивила дата: значит, Кудинов был в Велегоже недавно, без нее? На вывеске дебаркадера, который толкал катер, хорошо Читалось название пристани: «Велегож». Видимо, оно-то и заставило ее остановиться.

Однако посетительница задержалась лишь на минуту-другую; окинув взглядом Оку, лес, она прошла в малый зал, где собраны были самые последние работы Кудинова: «Марта с котенком», «Строители», «Разлив стали», «Москва строится» и другие. Этими его работами открывались многие выставки – весенние, осенние, республиканские; их воспроизводили на вкладках журналов, на первых полосах газет. Критики в обзорных статьях называли их непременно «новым этапом», «поворотным пунктом» – от лирического пейзажа – к станковой живописи.

Его «новый этап», однако, не заинтересовал женщину. Она быстро оглядела все эти полотна, не останавливаясь ни перед одним холстом в отдельности, не стараясь узнать время их написания, желая лишь охватить их сразу, одним взглядом. И этот взгляд был вял, скучен. Лицо ее стало плоским, обыденным.

Такое лицо не могло быть у Эльвиры.

Эльвира – Кудинов был уверен в этом – не осталась бы равнодушной к картинам, выставленным в малом зале. Она остановилась бы, внимательно вглядываясь в каждый холст, в каждый этюд. Все-таки ее должно было б заинтересовать: чем Игорь жил без нее? Кого он любил? Кого рисовал? Какие мысли его занимали?

Пусть он жил без нее внутренне очень скупо, совсем не так, как бы ему хотелось. Но ведь он жил, думал, сомневался, искал! Пусть он рисовал не то, что иногда хотелось, – это мог допустить Кудинов. Многим посетителям выставки не нравятся его «Строители»; да мало живописного и в темной фигуре сталевара Улесова, пробивающего летку… Скажем, такие картины ее могли и не тронуть. Он допускал это. Но ведь там же, в одном ряду со «Строителями», висел и портрет Марты с кошкой на коленях; висели этюды, на каждом из которых изображена была Лариса… Самая обыкновенная женская ревность, любопытство наконец, должны были заставить Эльвиру остановиться; заставить вглядеться в лица тех, кого он любил, кого он писал вместо нее.

Однако посетительница не остановилась – ни перед утонченной красавицей Мартой, которая сидела в кресле красной драпировки и небрежно гладила сухой ладонью серого котенка, ни перед Ларисой, лицо которой мелькало в каждом этюде, на каждом холсте. То ли посетительница устала, то ли у нее уже сложилось определенное мнение о его творчестве, – но она не захотела утруждать себя разглядыванием женщин, которых в последние годы любил Кудинов.

Игорь успокоился: нет, не Эльвира.

Осмотрев выставку, посетительница подошла к столику, на котором, рядом с вазочкой, в которой стояли астры, успевшие завянуть со времени вернисажа, лежала книга отзывов. Какой-то юноша с рыжими волосами – то ли студент, то ли рабочий – перелистывал странички альбома, читая записи. Не найдя ничего интересного, юноша отложил альбом. Тогда посетительница, которую Кудинов уже окрестил про себя провинциалкой, подошла к столику и присела на стул. Щелкнул замок сумочки – женщина достала шариковую ручку. Ее лицо походило на лицо бухгалтерши, проверявший счета.

Она не спеша начала перелистывать страницы альбома. Некоторые записи занимали ее, и она их читала. Дойдя до чистой страницы, женщина задумалась и не спеша стала писать…

Кудинов покрылся испариной. Сколько дней он ни дежурил в этом зале, ему еще ни разу не приходилось видеть, чтобы писали при нем. Обычно он приходил, и Екатерина Ивановна, кивнув на альбом, говорила: «Игорь Николаевич, есть новые записи. Поглядите!»

Игорь торопливо присаживался к столу и читал.

На этот раз отзыв о выставке, о его работах, – писался при нем, рождался на его глазах. Еще бы ему не волноваться.

Женщина писала недолго. Но Игорю эти две-три минуты показались вечностью. Он стоял у портьеры и следил за движением руки посетительницы, стараясь по этому легкому движению, по выражению лица понять, что она там пишет.

Посетительница захлопнула тяжелый переплет альбома; положила в сумочку ручку и встала. Поискав взглядом сына, она взяла его за руку и, не посмотрев на Кудинова, стоявшего в дверях, пошла через зал, к выходу.

31

Книгой отзывов вновь завладели студенты. «Ох, до чего же досужий народ, – незло ругался про себя Кудинов. – Все-то им надо знать!»

Все тот же рыжий юноша, открыв альбом, прочитал последнюю запись и многозначительно хмыкнул. Неохотно передал его другим зевакам. Молодые люди и девицы по очереди смотрели альбом, читали запись, сделанную женщиной, чему-то смеялись.

Кудинов не спешил протянуть руку и сказать: «Ну-ка, молодые люди, позвольте!» «Эти молодые люди, пожалуй, суриковцы, – решил про себя Игорь Николаевич. – Они могут узнать меня».

Он повременил, и как только студенты, насмеявшись вдосталь, ушли из зала, Кудинов схватил альбом и стал лихорадочно перевертывать страницы.

Ага, вот она – последняя запись…

Очень крупным почерком размашисто было написано:

«С грустью осмотрела я выставку Игоря Кудинова. У художника есть все: и мастерство, и уменье. Но нет одного – чувства. А ведь только чувства и озаряют все вокруг нас… Ухожу с ощущением, будто прожила долгую-долгую жизнь с бесцветным человеком.

Эльвира

гор. Тула. 7 окт.»

Кудинов читал чуть ли не по складам и не мог поверить своим глазам. Так было и написано: «будто прожила долгую-долгую жизнь с бесцветным человеком». Игорь не знал: чего тут больше, в этой записи: ревности ли, женской обиды на него, что он любил и бросил, или же запись эта была отголоском старого их спора об искусстве, который они вели в доме отдыха?

В эти дни, прошедшие после открытия выставки, Кудинов много думал об этом: о цвете, об искусстве, о жизни. Эти его мысли, вернее, выводы, не совсем совпадали с записью, сделанной Эльвирой, но были очень близки тому, что она думала о нем: скучный, бесцветный человек…

Теперь, в эту минуту, Эльвира, сама того не зная, была ему нужнее, необходимее, чем тогда, в юности.

Кудинов швырнул альбом на стол и опрометью бросился из зала – догонять Эльвиру.

Екатерина Ивановна, хлопотавшая в углу, возле тумбочки, где стоял чайник, вздрогнула даже, глянув на Игоря Николаевича: не пожар ли?

Расталкивая зевак, толпившихся возле двери, Кудинов выбежал в фойе. Посетителей у гардеробной стойки было немного – люди одевались, раздевались, на цветастом коврике чернели пятна воды: дождь не прекращался.

Эльвиры у гардероба не было. «Слишком я медлителен! – подумал Кудинов. – Я всегда, во все времена жизни, опаздывал на полминуты!»

Не надевая пальто, он как был – в свитере, без головного убора, взлохмаченный, растрепанный, выбежал на улицу. Постоял на тротуаре, толкаемый торопливыми прохожими. Посмотрел налево, на верх Кузнецкого моста – нет, нигде не видно Эльвиры. Не глядя, не раздумывая, он побежал вниз, в сторону Петровки. «Эти провинциалы, – думал он, – приобщаются к искусству лишь по пути в магазин. Если нет на выставке, значит, она – в магазине». Кудинов забежал в магазин женской одежды. Нет Эльвиры. Лестница на второй этаж узенькая, сверху валит толпа вспотевших женщин. «Даже мужчине за полчаса наверх не подняться», – решил Кудинов. Он снова выскочил на улицу.

Дождь тем временем усилился. Кудинов бежал, пригибаясь, чтоб не задевать за зонтики, узким тротуаром. Прохожие с недоумением смотрели ему вслед.

– Чудак! – услышал он. – Интеллигентный с виду человек, а топает, как лошадь.

– Теперь все интеллигенты. Отрастили себе усы и бороды, а толкаются, как ямщики какие-нибудь.

Игорь свернул на мостовую. Машины, спускавшиеся с горбатого увала Кузнецкого моста, не хотели уступить прохожему ни вершка. Машины гудели, тормозили перед самым носом Игоря, и он плюнул, пошел тротуаром, не спеша.

На углу, напротив банка, – магазин моющих средств. Ни одна женщина пройти мимо этого магазина не может. Игорь заглянул туда. В магазине что-то такое продавали. Там всегда что-нибудь продавали: какой-нибудь необычный стиральный порошок или немецкое мыло. Игорь увидел толпу, он разом окинул ее взглядом: Эльвиры среди этой толпы не было.

Кудинов в растерянности побрел на Пушечную. Он решил, что женщина, приехавшая в столицу, не минет «Детского мира». Он непременно найдет Эльвиру. Она не должна уйти далеко! Она прочитала в «Советской России», что открылась его юбилейная выставка, и приехала посмотреть. Но разве она приехала, чтобы только посмотреть и сделать в альбоме запись? Нет. У нее были и другие дела. Купить новую куртку или свитер своему долговязому парню. Как же так – он сразу-то не подумал об этом!

Он шагал узеньким проулком понуро, сосредоточенно, и мысли его работали быстрее, чем он передвигал ноги.

«А, собственно, что ему Эльвира?! Зачем он стремится к встрече?»

На углу Пушечной, у киоска «Союзпечати», он остановился. У входа в «Детский мир», как показалось. Кудинову, мелькнул плащ Эльвиры.

Игорь метнулся через улицу, к магазину.

Но в эту минуту кто-то окликнул его:

– Игорь Николаевич!

Кудинов растерянно осмотрелся: от ЦДРИ, кутаясь в мокрый плащ, наперерез ему бежала Лариса.

– Игорь Николаевич! Куда же вы? Я так долго ждала вас! Обед остыл!

«Да, да, обед остыл», – думал Кудинов, останавливаясь в недоумении.

– Что с вами?! – изумилась Лариса, подходя к нему. – Без плаща… без шапки. Куда вы спешили? Или не видите – дождь.

– Дождь!.. – сказал Кудинов, оглядывая Ларису опустошенными глазами. – Спасибо, Лара. Идем! Идем обедать. Ведь какой-никакой… небось, и бесцветный человек, он тоже есть должен.

1978 г.