Текст книги "Еще шла война"
Автор книги: Петр Чебалин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 34 страниц)
– В таком случае – отдыхай! Раз на шахте хорошо, то на душе – простор.
Старик разгладил густые жесткие усы. Сощуренные светлые глаза его смотрели куда-то в угол купе. Алексей догадывался, что они ничего не видят перед собой, потушенные какой-то унылой мыслью.
– А вот нам отдых не положен, – сказал он и продолжал: – Ты вот послушай, какие, значит, дела: поехал я на курорт. Не хотел – уговорили. Двух недель не пробыл и, как видишь, повернул коловорот до ворот… Сказать, чтобы на курорте плохо было, этого не скажу. И весело, и харчей невпоед, и доктора, точно за малыми детьми, за всеми ходят…
Вдруг открылась дверь в купе, и в ней показалась студентка. Шахтер оборвал разговор. Заметив это, девушка быстро скрылась.
– Молодо-зелено, – через силу улыбнулся он, – а дивчина, видать, толковая и ко всему душевная… Слухай же, какие, значит, дела, – продолжал он свой рассказ: – Опостылел мне этот курорт. А началось все из-за газет. Принесут их, смотришь, про ту шахту доброе слово печатают, про другую, а про нашу «Каменку» – молчок. Будто и на свете нет ее. А третьего дня читаю «Правду» и чуть сердце не остановилось. Критикуют нашу «Каменку», ох как критикуют… А за что, спросишь? Бригадный метод рекордами заменили, вот за что, – досадливо поморщился он и умолк.
Поезд тронулся, и шахтер опять заговорил:
– Сказать тебе по правде, у нас на шахте этого бригадного метода и не было. Что-то вроде было, конечно, а так, чтобы по-настоящему применить его, как это, к слову сказать, на шахте «2-бис», – такого не было. А чего бы не занять опыт у «2-бис», съездить к ним или к себе лучшего их бригадира Ныркова пригласить, пусть поучит. Слухай же… Да разве человек отказал бы в такой помощи? Ведь общее дело делаем. С большой бы охотой приехал. Так нет же, мнутся…
Алексей улыбнулся.
– А ты не смейся, я вполне серьезно, – строго предупредил старик.
– Я просто так… Как вас по-батюшке?
– Кузьма Гаврилович, Полынь.
– Мне, Кузьма Гаврилович, даже неловко, что вы говорите такое обо мне.
Шахтер пытливо посмотрел на него, собирая морщины на высоком лбу.
– Да я про тебя еще ничего и не говорил. Первый раз в глаза вижу.
– Как же, все время обо мне да о нашей шахте.
– «2-бис» шахта добрая, и люди там хорошие. Ну так что же?
– А зовут-то меня Нырков, Алексей.
Кузьма Гаврилович даже отшатнулся, пораженный такой неожиданностью.
– Да ты что… правду говоришь? – изучающе пристально разглядывал он своего спутника.
Нырков, немного смущенный, молчал.
– Ну, молодец! Хвалю!.. – Он сгреб руку Алексея в свои огромные жесткие ладони и стал изо всех сил трясти ее, приговаривая:
– Хвалю… Молодец, Нырков…
А когда немного успокоился, спросил:
– Значит, к другу едешь? И к нам бы надо, сынок, приехать. Твой опыт нашей шахте позарез нужен. Может быть, на обратном пути заглянешь, а?
– Я так думаю, Кузьма Гаврилович, что дело у вас не терпит.
Почетный шахтер насторожился. Нырков продолжал:
– А что, ежели сейчас вот прямо на вашу шахту поехать, а через недельку к Сергею? У него ведь дела не хуже моих. Решайте, Кузьма Гаврилович.
Старик, взволнованный, потянулся к спутнику, обнял его и троекратно расцеловал в щеки.
Когда подъезжали к станции Рощино, где находилась шахта «Каменка», и Алексей вместе с Кузьмой Гавриловичем стали собирать свои вещи, вошла студентка и, удивленная, сказала Ныркову:
– Вам же до Ростова ехать.
– Решил у Кузьмы Гавриловича вначале погостить, – загадочно улыбнулся он. – Кузьма Гаврилович как-никак постарше моего товарища и тоже друг боевой.
Девушка пошла провожать своих спутников. Сойдя с порожек вагона, Нырков сказал ей:
– На шахте Ленина встретимся. А увидите забойщика Нарыжного – кланяйтесь. Через недельку буду у него.
– От кого же кланяться? – вслед ему крикнула она.
– От Алексея Ныркова.
Студентка долго, пока не скрылась станция, смотрела вслед своим новым знакомым, хорошим друзьям…
1950 г.
Весна идет
Наука должна сойти со своего пьедестала и заговорить языком народа.
К. А. Тимирязев
I
Помогая колхозному кучеру запрягать лошадей, опытный конюх Опанас Андреевич Штанько деловито наказывал:
– Прибудешь к месту, попервах дай охолонуть коням, а позже и напоить можно. Да место поуютнее требуй для них. Гости небось первостатные.
Конюх говорил и все разглаживал коротко подстриженную бородку, будто без этого он не мог бы найти нужных слов. Затем, ласково потрепав по атласной шее вороного и заметив, как тот от удовольствия закрыл глаза, сказал:
– Любишь нежности, шельмец!
Когда все было готово к отъезду и кучер, собираясь в далекий путь, стал скручивать цигарку, старший конюх, отойдя в сторонку, еще раз с восхищением посмотрел на все сразу: и кони, и сбруя, унизанная медными пряжечками, и просторные расписные сани радовали глаз.
Постояв так с минуту и налюбовавшись всем вдоволь, конюх, очевидно, вспомнив что-то весьма важное для себя, вдруг нахмурился, извлек из потайного кармана полушубка аккуратно, вчетверо сложенный носовой платок, внимательно посмотрел на него и снова подошел к лошадям. Спустя минуту Опанас Андреевич с усердием стал тереть платочком по спине одну, затем другую лошадь. Вид у него при этом был озабоченный, даже строгий.
Пожилой кучер невысокого роста, с белесыми кустистыми бровями и порыжевшими от табака пшеничными усами Савва Кузьмич Лемешко, примостившись на козлах, наблюдал за конюхом с таким выражением на лице, будто все порывался сказать: «Кончал бы эту свою церемонию, пора ведь ехать…»
Конюх подошел к Кузьмичу и, доверительно поднося к его глазам платок, спросил:
– Видишь что-нибудь, Савва Кузьмич?
– Вижу. Чист, как снежинка.
– То-то ж… – протянул Опанас Андреевич и уже с заговорщицким видом сказал вполголоса: – Будешь там в конюшне, узнай, чисты ли у них лошади. Уважь, Кузьмич.
Пряча платок в карман полушубка, кучер пообещал Опанасу Андреевичу в аккуратности исполнить его просьбу и уже намотал вожжи на руки, чтобы трогать, как тот снова заговорил:
– Спору нет, новаторша у них – дивчина на всю область приметная. Ты уж помчи ее как следует быть, на полных рысях, чтобы обиды не заимела. А вот все ли у них в хозяйстве на высоте – это вопрос… – И конюх загадочно вскинул брови. – Ты, Кузьмич, позорче приглядывайся ко всему. Непорядок на заметочку бери, а что новенькое – на ус мотай. Пригодится.
Кучер в ответ многозначительно подмигнул, все, мол, понятно, и, довольный, что с беспокойным конюхом разговор закончен, лихо вскрикнул:
– Но-о, легкокрылые!
Через минуту лошади уже резво мчались по снежной дороге, блестя подковами; чесаные гривы развевались по ветру.
Опанас Андреевич, пока сани не скрылись из виду, смотрел им вслед, думал: исполнит ли Кузьмич его наказ, не забудет ли?..
Сани то и дело заносило в стороны. Они ударялись полозьями о кочковатые обочины дороги. Но Кузьмич надежно восседал на облучке: такого не сбросишь. Это был лучший кучер в колхозе. Он знал все дороги, куда бы они ни вели от Красного села, в каких бы лесочках и балках ни прятались и как бы хитро ни переплетались между собой. Все значительные выезды, какие только были у колхоза, числились за Саввой Лемешко. Как только стало известно, что бригадир полеводческой бригады колхоза имени Ленина Галина Бойко согласилась приехать в артель «Светлый путь» поговорить с народом об опыте работы по выращиванию сортовой пшеницы, председатель наказал Кузьмичу ладиться к отъезду.
Два дня готовился колхозный кучер. Сани, сбруя – все было не меньше десяти раз тщательно проверено, опробовано руками самого кучера. Ни прочность, ни изящество отделки саней и сбруи не вызывали сомнений ни у него, ни у старшего конюха. И только когда дело дошло до того, каких запрягать лошадей и сколько – пару или приспособить еще и пристяжную, – тут-то и закипел спор у Кузьмича со старшим конюхом.
Опанас Андреевич, хороший знаток пород, усердно советовал ехать не иначе, как на буланых, так как это скакуны редкостной крови, и вряд ли такие имеются в колхозе, куда собирался Лемешко.
Старший конюх расписывал буланых, как только умел, доказывал, что такие копыта, такой постав шеи и, главное, такую красивую голову имела только эта и никакая другая порода лошадей. В других колхозах, которые на пути повстречаются Савве Кузьмичу, люди будут завидовать. Многие колхозы имеют хороших скакунов, но таких буланых, таких игривых не везде сыщешь.
Кузьмич же смотрел на свой выезд по-иному. Он знал одно: ему надо аккуратно исполнить свой почетный долг. А так как путь к колхозу имени Ленина был не из легких – а в особенности в такое время года, когда только и жди распутицы, – он предпочел буланым вороных, более выносливых, хотя, как он не без лукавства заметил конюху, и не особенно породистых кровей. От пристяжной он также решительно отказался. Это окончательно рассердило старшего конюха. Он даже прикрикнул на кучера, но тот, сделав вид, что не расслышал его, промолчал. У Опанаса Андреевича было благородное намерение: ему хотелось возвеличить свой колхоз, наглядно показать соседям хозяйственную струнку колхозников. Разве за это можно обижаться на человека? Но Кузьмич был твердо убежден, что не тот случай и не то время для этого выбрал старший конюх.
– Пойми ты, Опанас Андреевич, – говорил Кузьмич. – Мыслимое ли дело в такую пору с пристяжной разъезжать? Дорога – что тропка: жалкой узости. Бежать пристяжке, как ни крути, доведется по обочинам. Где кочка, где ямка, где бугорок – все ее. Гляди, еще ногу повредит. Что тогда мне колхозники запоют?..
Но конюх отказался слушать. Весь день он избегал встречи с кучером. А когда ранним утром, чуть зорька, Кузьмич пришел на конный двор, Опанас Андреевич, как ни в чем не бывало, приветливо поздоровался с ним и, как всегда в эту пору, был в добром, хлопотливом настроении. Сам вывел вороных и даже помог кучеру ладить сани и все говорил о чем-нибудь. Кузьмич больше слушал, а если отвечал, то осторожно, подбирая слова помягче да поласковее, опасаясь, как бы не испортить настроение человеку.
У правления, на крылечке, кучера уже поджидали председатель и несколько колхозников.
Сходя с порожка, председатель предупредил:
– Гляди же не задерживайся, Савва Кузьмич, народ не подведи. Всем колхозом ждем Галину Петровну.
Кучер понимающе кивнул головой, хотел что-то сказать, но подошла Анастасия Солод – бригадир полевой бригады, заговорила и спутала все его мысли.
– Не забудьте напомнить Галине, чтобы экспонаты прихватила для наглядности, – наказывала Солод, – пшеницу, кукурузу. Словом, вы только напомните, а она уж сама знает, что взять.
Савва Кузьмич понимающе кивал, стараясь запомнить все, что приказывали и председатель, и бригадир. Тем временем подошли еще несколько колхозниц и тоже стали давать каждая свои наказы.
Тогда Кузьмич, чтобы не забыть, стал записывать в блокнот все, что, по его мнению, было достойно внимания.
Тем временем председатель колхоза в третий раз обошел вокруг лошадей, поправляя на них сбрую. Нагнувшись, он осмотрел сани, а в одном месте даже протер ладонью припудренные морозной пылью расписные узоры и залюбовался ими.
Спрятав блокнот в боковой карман, давая понять, что пришло время кончать разговор, Кузьмич спросил у председателя:
– Трогать, что ли, Иван Платонович?
– Трогать-то трогать, – сказал председатель, как будто чем-то недовольный, – а тулуп-то не прихватил? Вдруг задует, не лето ведь.
– Это же правда! – всплеснула руками Солод и, постояв несколько секунд в раздумье, вдруг сорвалась с места, побежала через дорогу к своей хате. Кузьмич смотрел, как она на ходу запахивала полушубок, смешно выбрасывая ноги в больших валенках, не вытерпел и рассмеялся.
– Вы точно дети, – сказал он всем сразу, – да неужто у Бойчихи кожуха не найдется?
Но вот наконец и кожух уложен в сани. Председатель, довольный всем, разрешил Кузьмичу ехать.
За задком из-под полозьев поднималась серебряная снежная пыль, прошитая лучами раннего солнца. Обернувшись, Кузьмич увидел, как в этой прозрачной метелице вспыхнула крохотная радуга, и, обрадованный, подумал о наступающей весне.
Весна проглядывала во всем: в просветлевшем, старательно очищавшемся от дымчатых облаков небе, в порозовевших прутьях лозняка, в густом белом пару, поднимавшемся над навозными кучами, разбросанными по полям.
Сколько ни ехал Кузьмич полем, везде были установлены деревянные щиты, и у каждого в рост человека покоились тучные сугробы. Кучеру приятно было думать, что все это увидит знаменитая колхозница Галина Бойко, и по достоинству оценит трудолюбие своих соседей.
При въезде в село Вербки из-за угла навстречу Кузьмичу внезапно вылетели сани. Он на ходу осадил лошадей, свернул в сторонку, уступая дорогу. Увидев колхозника соседней артели Филиппа Скоробогатько, Кузьмич остановил лошадей. Поздоровались. Закурили. Прищурив глаза, Скоробогатько несколько секунд оценивающе, с интересом рассматривал сани и лошадей Лемешко. Кузьмич заметил это.
«Пусть позавидует!» – с гордостью подумал он.
Дознавшись, куда едет Кузьмич, Скоробогатько глубокомысленно свел брови, погладил их рукой и, все еще не отрывая взгляда от расписных саней, сказал:
– Великое дело задумала наша героиня. – Брови его при этом взлетели на морщинистый лоб и на мгновение застыли в полете. – Грамм! На колосок грамм надбавки. Вроде бы не вес, а посчитай с карандашиком – миллионы килограммов получаются.
Мысль эта заинтересовала Кузьмича, и ему захотелось вставить и свое слово.
– Да, много беспокойства задала Бойчиха нашим бригадирам.
– Не только им, всем, Савва Кузьмич, всем! – воскликнул Скоробогатько. – Каждый наш колхозник думает, как бы добыть этот грамм. Ведь сила в нем какая, в грамме этом!
Кузьмич, слушая, думал над словами приятеля, а когда тот умолк, сказал, явно желая озадачить его:
– Грамм, конечно, колоску народ прибавит всякими там удобрениями, а вот как стебелек – выдержит ли? Ведь для него грамм большая тяжесть.
– Все головы ломали над этим, – глубокомысленно свел брови Скоробогатько. – Даже академики. А вот Бойчиха стебелек этот выкохала на своей делянке. Потому-то и тянется к ней народ.
Хотя Филипп был приятным собеседником, но Савва Кузьмич не забывал, какую важную миссию доверили ему колхозники. Он стал прощаться.
– Вот подам сигнал своим, – сказал Скоробогатько, заваливаясь в задок саней, – скажу, что к вам Бойчиха едет – за головы все схватятся. Чего доброго, переймут еще, – лукаво подмигнул он.
У Кузьмича мелькнула тревожная мысль: «И в самом деле, могут задержать». Но потом, решив, что сосед, видимо, пошутил, поехал своей дорогой. Промчаться на таких скакунах, да еще с героиней на глазах у всех – какой кучер, уважающий себя, свой колхоз, отказался бы от такого удовольствия?
II
– Подождать вас или распрягать? – спросил Кузьмич у Бойко, когда та, поговорив с ним, направилась было в колхозную контору.
Девушка взглянула на солнце и, ослепленная его яркими лучами, не открывая глаз, сказала:
– Распрягайте, к вечеру поспеем.
В потемневшем воздухе пахло талым снегом, пьянящим запахом сена; со стороны сада, широко раскинувшегося сразу за просторным двором по нагорью, тянуло пригретым вишневым клеем. Неподалеку от коровника, в развороченной, укрытой густым белым паром куче навоза разноголосо звенели воробьи.
Подъезжая к конюшне, Кузьмич заметил, как навстречу ему валким шагом вышел широколицый, щедро усыпанный веснушками человек. Он показался ему неприветливым и как бы чем-то недовольным.
Освободив постромки и закинув их за спину-лошадей, Кузьмич спросил:
– Найдется местечко, сосед?
– За местом дело не станет. А корм привез? С которого колхоза? – забросал его вопросами конюх, сердито заглядывая в глаза гостю.
Кузьмич назвал колхоз, но про корм умолчал, хотя на дне саней у него был припрятан добрый десяток килограммов овса.
Дознавшись, откуда гость, конюх сразу же подобрел, даже веснушки, как показалось Савве Кузьмичу, посветлели на его лице.
– Колхоз добрый, – сказал он, беря за узду вороного, – накормим и напоим. А то иной раз приезжают такие, что жалко и клок сена дать. Все прибедняются, А я такого понятия, что сейчас прибедняться не следует, колхозы стали богатыми.
– Это верно, – согласился Кузьмич, думая про овес и не зная, сказать про него или пусть себе лежит, дома пригодится.
В конюшню сквозь продолговатые окна щедро вливался солнечный свет, теплыми бликами ложился на спины лошадей и на дощатый чисто выскобленный пол. Кузьмич внимательно присматривался ко всему. Такие же дощатые перегородки, такие же свежепобеленные стены. Среди сытых лошадей имелось несколько средней упитанности. Такие же были и у них в колхозе.
То, что у соседей не оказалось ничего такого, что удивило бы Савву Кузьмича, даже радовало его. В противном случае он чувствовал бы себя неловко, приниженно.
Когда конюх всыпал в стойло щедрую порцию овса и, как своих, ласково потрепал по челке одну, а затем другую лошадь, Кузьмич почувствовал, как что-то неприятное шевельнулось в сердце: «Ведь зря я скрыл овес, зря», – мысленно упрекнул он себя.
Приблизясь к нему, конюх сказал:
– Добрые лошади. Кто у вас за старшего будет?
– Андреевич, Штанько.
– Опанас Андреевич? Знаю! – веснушчатое лицо конюха загадочно и в то же время весело заулыбалось, карие глаза заблестели и превратились в щелочки.
– А платочек привез? – внезапно спросил он, приоткрывая один глаз и пронзая им Кузьмича, точно каленой иглой.
«Откуда ему знать о платке?» – озадаченно подумал тот, но не подал виду, а спросил с деланным недоумением на лице:
– О чем это вы?..
– Ну, ну, – добродушно протянул конюх, открывая и другой глаз. – Привез, не кройся. Про тот платочек вся область знает. В какой бы колхоз от вас ни приехали, платочек от Штанько всегда при кучере. Ну, подавай, подавай! – уже настоятельно потребовал конюх. – Проверочку устроим.
Савва Кузьмич, смущенный, нехотя потянулся в свой потайной карман.
Вскоре уже конюх подходил то к одной, то к другой лошади, тер платком их крутые спины. Кузьмич следовал за ним, и ему уже не терпелось поскорей уехать отсюда. В какое все же неловкое, конфузливое положение поставил его Опанас Андреевич!
Передавая платок Кузьмичу, конюх сказал:
– На, спрячь. Дома насмотришься. – И уже весело добавил: – А теперь пошли в мой кабинет.
«Кабинет» колхозного конюха помещался в конце конюшни, отгороженной от него каменной стеной. Пахло сыромятной кожей и дегтем. На крохотной плите шумел жестяной чайник. На стенах висела жирно смазанная сбруя. Савве Кузьмичу сразу же понравился порядок, и он постепенно начал забывать о платке.
Конюх оказался разговорчивым, добрым человеком. Следя за тем, чтобы в кружке, из которой пил гость, не убывал чай, он без умолку рассказывал о хозяйственных делах колхоза, о том, какая теперь у всех забота из-за одного колоска, граммом побольше обыкновенного, который вырастила Галина Бойко.
– Со стороны посмотришь, – говорил конюх, время от времени шумно прихлебывая из жестяной кружки, – посмотришь, ну какой вес в этом грамме? А вес, надо сказать, громадный. – Он вытащил из бокового кармана блокнот в клетчатом переплете, развернул его на дощатом столе и приготовился что-то писать. – Вот, скажем, у нас в колхозе одних зерновых восемьсот гектаров. В каждом квадратном метре тысяча колосков. И выходит, что килограмм лишку чистого зерна можно собрать с одного только метра. А с гектара?.. Это уже не один, а тысячи килограммов. Ведь в нашем колхозе зерновых восемьсот гектаров будет, да и у вас, пожалуй, не меньше. Вот и посчитай, сколько их, таких гектаров, по всей нашей стране раскинулось. Посчитай!.. – Конюх умолк, силясь представить размер всей огромной площади, засеянной хлебом, и сказал, шумно вбирая в себя воздух: – Миллиард, не меньше будет.
– Будет, Андреевич, будет! – убежденно вставил Савва Кузьмич и также задумался. – Я так разумею, – продолжал он, – что если уж весь народ пошел в наступление на этот грамм – не устоять ему.
– Вот уж что правда то правда! – воскликнул конюх. – Народ уже начал борьбу. Нет того дня, чтобы к нам в колхоз кто-нибудь не заехал. Со всех краев едут. Да и сама Галина Петровна всюду бывает. Вот и к вам поедет.
Конюх покосился на дверь, пододвинулся ближе к гостю и, словно опасаясь, что его могут подслушать, сказал шепотом:
– Золотая голова у нашего бригадира. Это без лишнего. Прошлым летом ученый из Киева приезжал. Посмотрел на опытное поле, а пшеничка на нем – в мой рост. И колос в мою ладонь. – Для убедительности он положил на стол свою огромную ладонь. – Полюбовался ученый таким богатством да и говорит: не вижу я здесь власти земли над человеком. Вы возделали землю, Галина Петровна, по-настоящему… И подал ей свою руку. Вот оно, какие чудеса происходят, Савва Кузьмич.
Они еще поговорили о разных делах, а когда пришло время поить лошадей, Кузьмич, поблагодарив хозяина за угощение и душевную беседу, стал собираться. Не успели они переступить порог, как где-то, в самом конце длинной конюшни, послышался лошадиный визг и гулкие удары копытами о дощатые стены. Конюх насторожился, лицо его сделалось строгим.
– Балуй! – крикнул он грозно и быстро зашагал к лошадям.
Савва Кузьмич не стал его ждать, вышел во двор, чтобы взять ведро, которое лежало у него в санях. Разгребая сено, он неожиданно нащупал мешок с овсом, и у него тотчас же созрело решение. Недолго думая, он подхватил мешок, внес его в конюшню и высыпал овес в закром, стоявший немного в стороне от двери.
Кузьмич уже поил лошадь, когда вернулся конюх.
– Жируют, – весело сказал он.
– Сыты, вот и жируют, – вставил Кузьмич и заметил, как от этих его слов на веснушчатом лице конюха расплылось самодовольство. Его улыбка как бы отразилась на лице самого Кузьмича. Он также был доволен, даже счастлив.
Пришла Галина Бойко. Она велела кучеру подъехать к хате-лаборатории. В сани вложили несколько снопиков пшеницы, ячменя, кукурузы. Любуясь тяжелыми усатыми колосьями, кучер спросил:
– Не замерзнут?
– Они у меня к нежностям не приучены.
Пока девушка усаживалась в сани, закутываясь в кожух, Савва Кузьмич любовался экспонатами и в то же время думал: как, однако, хорошо у него получилось с овсом. Случись по-иному, долго бы ему не знать ни сна ни покоя.
Солнце постепенно затягивалось редкими облачками, похожими на дымки, вьющиеся над трубами хат. Несколько пушистых снежинок упало на круп вороных, сани тронулись, ветерок сдул снежинки и закружил их в воздухе…
III
Кузьмич любил вольный, рысистый бег лошадей, когда они будто в свое удовольствие скачут по просторной степной дороге, время от времени словно нарочно вздрагивая всем телом, чтобы потревожить сбрую и услышать ее привычный слабый перезвон. Перезвон всегда веселил в пути Кузьмича, и он уже привык думать, что и вороным перезвон этот также нравился. Поэтому не притрагивался к кнуту и не покрикивал на лошадей.
Пока ехали полем, Кузьмич несколько раз оборачивался к своему дорогому седоку, тревожился: хорошо ли, удобно ли ей. Иногда ему хотелось заговорить с девушкой, но он не решался. Кузьмич видел, как она о чем-то думает, полуопустив ресницы, на которые садились снежинки, чтобы затем слететь с них или растаять.
Только когда приблизились к полезащитной полосе, из-за которой показались чьи-то сани, Кузьмич, не оборачиваясь, громко спросил:
– Не к вам ли едут, Галина Петровна?
Девушка энергичным жестом откинула на спину широкий воротник кожуха и, немного приподнявшись, через плечо возницы устремила вдаль пристальный взгляд. Кузьмич обернулся к ней, придержал вожжи. Теперь он мог по-настоящему разглядеть лицо Галины. Щеки ее пылали, в светлых теплых глазах то вспыхивали, то вновь гасли золотистые горячие огоньки. «Завзятая в работе!» – почему-то решил он, и от этой мысли ему вдруг стало еще веселее и просторнее на сердце. Нет, Савве Кузьмичу не часто приходилось возить таких красавиц.
Когда встречные сани были уже в метрах десяти, Галина Бойко радостно воскликнула:
– Да это же Настя Супрунова едет! – и выпрямилась во весь рост.
Кузьмич круто свернул с дороги и на ходу осадил лошадей. Он не раз слышал о знатном бригадире колхоза «Правда». Ее называли первой «соперницей» Галины Бойко. Это были задушевные подруги.
Когда сани поравнялись, Настя, с трудом высвободив ноги из-под тяжелого кожуха, спрыгнула в глубокий снег и подбежала к подружке. Галина, сияющая, взволнованная, протянула ей навстречу руки, и они обнялись.
– Куда же ты, Галя?.. А мы к тебе! – голос ее слегка дрожал, в глазах были и тревога и радость.
– В «Светлый путь». Вот и лошадей прислали, – сказала Бойко. Вся ее на мгновение застывшая фигура, казалось, говорила: «В самом деле, как же быть? И там ждут, и Настю неловко обидеть».
– И не одна я к тебе, – уже совсем тихо сказала Настя и показала взглядом на сани, в которых, закутанные в новенькие пестрые шали, тесно прижавшись друг к дружке, сидели две девушки. – Это из моей бригады. Как же быть, Галя?
Кузьмич подумал, что Галина Бойко и в самом деле может вернуться к себе в колхоз, встревожился, сделал строгий-вид, сказал недобрым голосом:
– А думать-то тут и не о чем, красавица.
Настя поняла, что слова кучера относятся к ней, но даже не удостоила его взглядом.
– О чем думать? – продолжал Кузьмич. – Вас-то всего трое, а там народ ждет. Вот и решай сама, кому больше почтения должно быть. – на вашем месте эту задачу: раз там народ, пусть и они к народу едут. Клуб у И, обернувшись к Галине, прибавил резонно: – Я бы, по моему разумению, так решил нас просторный, места всем хватит.
Лица подруг снова озарились. Еще некоторое время они молча, внимательно смотрели в глаза одна другой, как бы оценивая слова кучера. Но вот Бойко, сверкнув глазами, порывисто схватила подругу за рукав и потащила к себе.
– Поедем, Настенька, – увещевала она встревоженно и радостно, – нельзя ворочаться, народ ждет.
– А мои девчата? – слабо упираясь, спросила Настя разочарованным голосом.
– И для них место найдем, клуб у нас огромный, – обнадеживающе сказал Кузьмич.
…Спустя несколько минут кучер оглянулся и увидел, как вслед за ним мчалась резвая тройка колхоза «Правда». Это снова настроило его на торжественный лад. Подруги о чем-то говорили, но Кузьмич не прислушивался к их словам. От быстрого бега лошадей мягкий предвесенний ветер свистел в ушах, бросал в лицо пушистый теплый снежок, наполнял слезой глаза. Но опытный кучер все видел перед собой, угадывал под снегом каждый бугорок и выбоинку.
Так на рысях проехали более семи километров. А когда в балочке показалось село Вербки, Савва Кузьмич вдруг вспомнил о встрече с Филиппом Скоробогатько, невольно натянул вожжи и пустил лошадей шагом. В его душу сразу же закралась тревога. Ведь и в самом деле может случиться так, что колхозники села Вербки задержат героиню. Настю Супрунову без особенного труда удалось уговорить, хотя и эта непредвиденная встреча не на шутку встревожила его. Сумеет ли он сладить с вербковцами? К тому же неизвестно еще, сколько их там будет. Очень возможно, что этот его приятель Скоробогатько поднял на ноги весь колхоз. Размышляя так, Кузьмич хотел уже свернуть в сторону, отыскивая глазами другую дорогу, но ее не оказалось. Если бы он не увлекся ездой и подумал обо всем раньше, легко бы мог миновать село Вербки. В трех-четырех километрах позади оставил он неплохую санную дорогу. Скрытая за полезащитной полосой, она, как бы крадучись, незаметно огибала село и выходила на просторные поля колхоза «Светлый путь». Но теперь Кузьмичу как-то неловко было возвращаться. Бойко и ее спутницы могли упрекнуть его в неопытности, а он всегда ревностно дорожил своей славой опытного кучера. К тому же добрые лошади колхоза «Правда» шаг за шагом настигали его, порываясь обогнать. Кузьмич не мог этого допустить и пустил вороных на крупную рысь.
«Будь что будет!» – решил он. Но в душе не отчаивался, надеясь на свою находчивость и расторопность.
Вот уже остался позади молодой завьюженный колхозный сад, миновали первую, вторую хату – нигде ни души.
Снег усилился. Теперь он без ветра медленно кружился, оседая на спины лошадей, рябил в глазах. Но Кузьмич не сдерживал бега вороных. Время от времени полозья взвизгивали на обнаженном булыжнике, иногда сани заносило в сторону, и они кренились набок. Кузьмич знал, что это не нравится седокам. Но что поделаешь. В другое время и при других обстоятельствах он был бы более вежлив, провел бы сани, как и положено хорошему кучеру. Но в такую минуту он не мог считаться с этим.
Как Савва Кузьмич ни старался промчаться незамеченным, все же то, чего он больше всего опасался, как на грех, и случилось.
Еще издали – в добрых трехстах метрах от здания правления колхоза – Кузьмич заметил, как небольшая стайка ребятишек вдруг выбежала на дорогу. Дети постояли, постояли и стремглав бросились к правлению колхоза. Нетрудно было догадаться, в чем тут дело, и Кузьмич резанул воздух кнутом. Вороные перешли на крупный галоп, но было поздно. Сани не успели промчаться и ста шагов, как впереди показалось несколько человек в дубленых полушубках и цепочкой плотно загородили дорогу, подавая знаки руками, чтобы остановились. Не остановил бы Кузьмич своих скакунов ни за какие блага в мире, но, к несчастью, среди стоявших поперек дороги людей он узнал председателя колхоза Степана Игнатьевича Середу. Кузьмич уважал этого человека и на ходу сдержал разгоряченных вороных.
Председатель колхоза был в новеньком полушубке. Он придавал его плотной высокой фигуре излишнюю полноту, даже неуклюжесть. Середа спокойным шагом подошел к саням, бросив приветливый взгляд на кучера, и, щуря веселые глаза, сказал Галине Бойко:
– Извините, Петровна, что шлагбаум вам устроили на дороге. Но, видите ли, пока суд да дело… – он сдвинул шапку на затылок, словно думая, что бы еще сказать, и продолжал: – Одним словом, хату-лабораторию мы соорудили по образцу вашей. Сегодня открываем ее. Взгляните, скажите свое слово, пока суд да дело.
Прислушиваясь к словам председателя, стараясь вникнуть в их смысл, Кузьмич все больше волновался. Он хорошо знал Середу. Это был настойчивый, как о нем говорили, «цепкий» человек. Если уж что задумал сделать – никакая сила его не остановит. Середа мог задержать героиню в своем колхозе, а это дело нешуточное. Рассудив так, Кузьмич, стараясь, чтобы слова его не показались дерзкими, сказал председателю:
– Опоздаем, Степан Игнатьевич. Там же народ ждет не дождется. А ваша лаборатория что?.. Ничего с нею не станется. Галина Петровна и завтра успеет ее посмотреть.
– Да, как бы не опоздать, товарищ Середа, – в свою очередь встревожилась Бойко.
Председатель, по-прежнему спокойный, взглянул на часы:
