Текст книги "Еще шла война"
Автор книги: Петр Чебалин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 34 страниц)
Хотя работа Дмитрию нравилась, но временами он ощущал какую-то неудовлетворенность, будто что-то очень нужное одолжили у него, обещали скоро вернуть и не возвращают. Он никак не мог понять причины этой неудовлетворенности.
Однажды к Полеводам зашел Евсей Петрович Киреев. И хотя он был частым гостем в их доме, сегодняшний визит его удивил хозяев. Обычно Киреев навещал своих соседей в выходной день под вечер. К этому Елизавета Павловна и Дмитрий давно привыкли и всегда были рады старику. Перед тем как войти в дом, Евсей Петрович по обыкновению долго топтался сначала на гулком деревянном порожке, а затем уже в сенях старательно очищал сапоги или валенки. Этим он словно оповещал о своем приходе и терпеливо дожидался, пока выйдет хозяйка дома и скажет: «Хватит вам, Евсей Петрович, заходите уж». Только тогда он, откашлявшись, переступал порог и громко произносил: «Всему дому мое здравьечко!»
На этот раз Евсей Петрович пришел не с обычным визитом. В его поблескивающих, будто помолодевших глазах Елизавета Павловна сразу приметила что-то новое, необычное.
– Вижу, с доброй новостью пришел, Евсей Петрович, – усадив гостя за стол и наливая в стакан крепкий чай, сказала она.
– Разгадала, – признался старик. – Верно, новость имеется. – Он отхлебнул чай из блюдца, которое удерживал на растопыренных узловатых пальцах, затем бережно опустил блюдце на стол и с гордостью сказал: – На работу меня устроили. Вот какое, значит, дело.
Елизавета Павловна удивленно посмотрела на него: не выпил ли старик? Ведь три года тому Евсей Петрович ушел на заслуженную пенсию. Какая тут может быть работа?
Из своей комнаты вышел Дмитрий.
– Ты, выходит, дома, сынок, – приветливо улыбнулся Евсей Петрович, – а я думал, в шахте.
– С ночной я, дядя Евсей. О какой вы тут работе говорите?
– О моей, ясное дело, – охотно ответил старик и опять отхлебнул из блюдца. – Вот уже третий день, как занял свой пост, а вам никому и невдомек.
– Видать, пост не генеральский, раз никто не заметил, – усмехнулась Елизавета Павловна, решив, что Киреич все же малость выпил.
– А ты не смейся, – строго и обидчиво покосился на нее Евсей Петрович, – генеральский там или еще какой, не в том суть. В шахту просился – нет, говорят, туда тебе, дед Кирей, дорога закрыта. На поверхности опять же места не оказалось. А тут, как на мое счастье, мальцы сцену в нашем Дворце обокрали… – усмехнулся старик. – Правда, и покража невелика: гармошку взяли, только и всего. То-то соловьи-разбойнички… – Он рассмеялся и внезапно закашлялся, согнулся, обхватив голову руками, и долго не мог успокоиться. Глаза его налились слезой, веки покраснели и еще больше набрякли. Он отхлебнул несколько глотков теплого чаю, немного успокоился и продолжал: – Узнал я об этой краже – и к директору. Где ж, говорю, сторож был, что не уследил? А он мне со смешком: зачем нам сторож? К коммунизму путь держим. А я ему: к коммунизму иди, не ленись, а назад нет-нет да и оглянись. Не все чистое плетется за нами. Сегодня гармошку унесли, а там и до духового инструмента доберутся, пианино уволокут. Вот и придется тебе, говорю, товарищ директор, без музыки наших шахтеров в коммунизм сопровождать. Попервах рассмеялся, а потом серьезно спрашивает: а пошел бы ты в сторожа, Киреич? С превеликим даже удовольствием, отвечаю, все равно живу без всякого интереса. А на трубе дуть насточертело, только мирную птицу пугаю. Ладно, говорит, приходи завтра. Пришел, а он мне сразу берданку в руки, улыбается. Я его и без слов, конечно, понял и, как положено в таком разе, отрапортовал: служу трудовому народу!.. – старику хотелось засмеяться, но он только улыбнулся, боясь вызвать кашель.
Дмитрий вернулся к себе в комнату. То неопределенное, что мучило его все эти дни, внезапно прояснилось: ему не хватало пианино, о котором случайно заговорил дед Кирей, не хватало музыки. Если бы сейчас не надо было идти на смену, он не задумываясь побежал бы в школу, к своему старому доброму другу…
Дмитрий ходил по комнате, мял огрубевшие, в мозолях, пальцы, проверяя их гибкость, и чувствовал, что сейчас сыграл бы этими огрубевшими пальцами лучше и вдохновеннее, чем когда-либо.
Решив сегодня обязательно поиграть, он заторопился на работу, будто этим мог приблизить желанный час. Не вспомни вовремя Елизавета Павловна о «тормозке», Митя ушел бы без завтрака.
Работа спорилась, все время ему чудилась музыка. Она то сливалась в стройную, ясную мелодию, то распадалась на отдельные голоса. Это было похоже на перекличку в глухом лесу, когда люди ищут друг друга и никак не могут набрести на общую тропу.
Как только закончилась смена, Полевода раньше всех поднялся на-гора, помылся в бане, переоделся и даже не заметил, как оказался возле школы. Была тихая морозная ночь. Мягкий спокойный свет луны разливался вокруг. Дмитрий даже не подумал о том, что в это время школа на замке и никто ему ее не откроет. Увидев темные окна, разочарованно остановился. Домой идти не хотелось, хоть и было уже поздно.
«А что, если пойти во Дворец?» – мелькнула мысль.
Не успел он приблизиться к широкому каменному подъезду, как раздался басовитый голос:
– Стой, кто идет?
Из-за колонны выплыла на лунный свет огромная, похожая на копну сена фигура. По голосу Дмитрий сразу узнал деда Кирея.
– Это я, Евсей Петрович.
Сторож вскинул на плечо одностволку и пошел навстречу. На нем был толстый тулуп с поднятым высоким воротом, валенки, обшитые резиной, шапка-ушанка, надвинутая на самые брови.
– Да никак Митя? – удивился старик. – Блудишь или что приключилось?
– Ничего не случилось, Евсей Петрович, – успокоил его Полевода. – Был в шахте и вот решил прогуляться по свежему воздуху.
– Что ж, свежий воздух – дело хорошее, – одобрительно сказал старик. – Вот я непутевым табачищем всю жизнь дыхание отравлял, а теперь гармошки в груди поют и кашлюк мучает. Особенно по ночам так бьет, что нет никаких сил терпеть…
– У меня к вам большая просьба, дядя Евсей, – помедлив, несмело сказал Полевода. – На пианино охота поиграть.
Лицо старика, казалось, застыло, и рот полуоткрылся.
– Это в полночь?.. А кто же тебя слушать станет?
– Для себя, дядя Евсей.
– Чудно… Для себя лично, по-моему, не интересно. Всякая музыка – для народа. Когда тебя слушают, тогда и поется и играется. Я, например, такого понятия. Это вот я иной раз дую в свою трубу для личного удовольствия. Так то совсем другой вопрос – для проветривания легких такой моцион мне нужен. – Но тут же согласился: – Коли охота такая есть – играй, мне-то что. Пойдем отопру.
Они вошли в огромный полуосвещенный зал. На открытой сцене стояло пианино, обтянутое парусиновым чехлом. Полевода облегченно вздохнул. В нем подымалось знакомое радостное чувство. Словно боясь спугнуть сонную тишину, мягко ступая, подошел к сцене.
Пока Митя расстегивал чехол, Евсей Петрович, не снимая тулупа, поудобнее устроился в кресле у самой двери, поставил между ног берданку и приготовился слушать. Он видел, как Дмитрий поднял руки и, несколько помедлив, решительно ударил по клавишам.
Евсею Петровичу казалось, что Митя ударяет пальцами по клавишам как попало, не заботясь о том, чтоб и себе и другим было приятно. То ли дело, когда он, Евсей Киреев, вместе с оркестром во время праздничной демонстрации шествовал по улицам и изо всех сил дул в свою трубу-контрабас! Там все было ясно: марш, или «Интернационал», или «Широка страна моя родная» – не перепутаешь. А игра Дмитрия сумбурна и непонятна.
Но вот Полевода заиграл другое, и на старика повеяло чем-то торжественным и в то же время грозным, очень знакомым. То гудел набат, то звучали человеческие голоса и слышались взрывы. Все вместе складывалось в понятии Евсея Петровича в один образ революции, гражданской войны. Вслушиваясь в музыку, он явственно различал тяжелый дружный шаг красногвардейских отрядов, в которых когда-то служил. Музыка звала к борьбе. Ее литые звуки становились все радостней. И вдруг сердце Евсея Петровича часто забилось. Так билось оно, когда он узнал о победе Октября. Может быть, тогда оно билось во много раз сильнее, но все равно ощущение было похожее…
Митя переходил от одной мелодии к другой, но для старого красногвардейца все время звучала торжественная музыка революции. Она была ему понятней и дороже всех мелодий.
Он бы слушал еще, но служба есть служба, ее надо нести исправно. Поднялся и бесшумно, чтоб не потревожить Дмитрия, вышел из зала.
Когда на рассвете шли домой, Евсей Петрович спросил:
– Кем же ты все-таки порешил быть – шахтером или музыкантом?
– Не знаю, – сказал Дмитрий. Он бросил взгляд вокруг, вдохнул полной грудью освежающий морозный воздух и повторил мечтательно: – Не знаю, Евсей Петрович… Кем захочу, тем и буду…
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
I
Когда Полевода поднялся на-гора, в ламповой ему сказали, чтоб он явился в штаб дружинников. Такое же приказание получил и Павлик Прудник.
Лицо Павлика показалось Дмитрию странным: не то чем-то огорчен, не то нездоров.
– Ты попросишь, чтоб заменили тебя кем-нибудь, – сочувственно посоветовал он.
Прудник задумался. Брови у него были густые и темные, и, когда он хмурился, лоб пересекала темная полоса.
– А кто заменит: Кубарь вчера свое отдежурил, бригадир тоже, старика Горбаня не пошлешь. Вот разве Кавун…
В это время мимо них проходил Захар. Он только что помылся в бане. Вид у него был свежий, бодрый, гладко выбритое лицо горело смуглым румянцем, мокрые волосы бронзовыми витками прилипли ко лбу. Нельзя было подумать, что он только что отработал смену в шахте и вырубил несколько тонн угля.
Прудник коротко объяснил ему, в чем дело.
– Да ты что, шутишь, птаха! – как будто даже испугался его просьбы Кавун. – У меня сегодня по плану намечено неотложное дело. Не явлюсь – все к чертям летит вот на такой манер. – И для убедительности сделал руками вращательное движение, наглядно показывая, как именно «летит».
Кавун ушел, а Павлик обиженно сказал:
– Никогда не выручит, а ведь я сколько раз подменял его…
Полевода вспомнил, как Захар пришел к нему на выручку в первый день самостоятельной работы. Может быть, у Кавуна действительно задумано что-то серьезное и неотложное?
– Ну ладно, отдежурю как-нибудь, – решил Прудник, – похожу, поброжу, гляди, станет лучше.
Погода была хорошая. В неподвижном воздухе крупными мохнатыми хлопьями медленно падал снег. Чинно вышагивая, ребята с удовольствием бродили по пустынным улицам поселка, тихо беседуя. Фигуры их то появлялись в треугольниках света фонарей, то пропадали во тьме. Полевода знал Павлика давно. Учился он в другой школе, что в конце шахтного поселка, но им часто приходилось встречаться на соревнованиях по волейболу. Павлик, несмотря на невысокий рост, считался отличным волейболистом. Он легко бегал, был увертлив и прыгал так высоко, что порой казалось, будто в ступнях у него пружины.
Они проходили мимо строящихся пятиэтажных домов, скупо освещенных редкими фонарями, и Павлик, придержав Дмитрия за локоть, сказал увлеченно:
– Хорошо строить начали, быстро. Вот что значит поточный метод, железобетонные конструкции, крупные блоки. Если б еще как следует о планировке квартир подумали.
На перекрестке немного постояли. Павлик достал из кармана папиросы, протянул Дмитрию. Тот отказался.
– Я и забыл, что ты не куришь. – И, помолчав, спросил: – Ну что ж, пойдем дальше или вернемся? Что-то охота неудачная, – пошутил он.
– Пошли во Дворец.
Они пересекли светлое пятно фонаря и в темноте на противоположной стороне улицы заметили какую-то фигуру. Человек, видимо, торопился, шагал широко, напористо. Под мышкой небольшой бумажный сверток.
– Кавун, – сразу же узнал Павлик, – ухаживать подался. Да, дело у него действительно серьезное. Только мне думается, пустушку он там потянет. – В его голосе Дмитрий уловил насмешку и поинтересовался:
– А кто она?
– Правда, не знаешь?.. – удивился Павлик. – Нелюбопытный выходит. Бабаеда неродная дочь, Лариса. На подъеме работает.
Полевода даже придержал шаг: вот это новость!
Некоторое время шли молча.
– И давно Захар с ней встречается? – наконец спросил Дмитрий.
– Да ты что в самом деле! – возмутился Павлик. – Лариса видеть его не может. Это все Бабаед паутину плетет. Хочет сосватать их, богатым зятем обзавестись. Кавун начал уже дом рядом с ихним закладывать, на пять комнат.
– Зачем ему столько?
– Ну и наивный ты – «зачем»? Пыль в глаза пускает: поглядите, мол, какой я богач, любая за меня пойдет. А Лариса, знаю, обходит его строительство, как пропасть…
Он вдруг умолк, прислушался.
– Слышишь крики?.. Кажется, во Дворце.
Они бросились напрямик глухими заснеженными переулками, оставляя позади остервенелую собачью перебранку. Прибежали как раз вовремя. Какой-то рослый парень в расстегнутом суконном пальто, без головного убора, ломился в дверь фойе, где уже начались танцы под радиолу, а его не пускали. Парень размахивал руками, возмущался:
– Да я же билет куплю, вы, кролики! Или думаете, у меня денег нет? – Он сунул руку в боковой карман и вытащил смятые рубли и троячки. – На вот, бери, крольчиха, – сунул он деньги контролерше, уже пожилой женщине.
Та наотмашь ударила его по руке.
– Пошел вон! Я не нищая!
Деньги выпали из руки парня и разлетелись по заснеженным каменным ступенькам подъезда. Парень растерялся, не зная как быть: наброситься на контролершу или собирать деньги. В это время Полевода и Прудник вплотную приблизились к нему:
– Собери-ка свое добро, приятель, – приказал Павлик. Парень несколько секунд смотрел на него, словно старался разгадать, что за тип привязался к нему. Но вот он окинул блуждающим взглядом Прудника с ног до головы, и лицо его перекосилось.
– Ты чего привязался, кролик несчастный? – сквозь зубы процедил он. – Да я тебя одним щелчком…
– Ну, ну! – удержал его за руку Полевода. – Потише. Собирай-ка деньги.
Парень увидел красную повязку на рукаве и как будто даже обрадовался. Нелепо улыбаясь, он добродушно протянул:
– Дружина… Понятно… Вот вы-то мне и нужны. – Вглядевшись в лицо Полеводы, спросил: – Ты, кажется, новенький у нас на шахте? Будем знакомы: Антон Голобородько.
Дмитрий протянул ему руку. Тот крепко сжал ее. Полевода по мозолям сразу определил – забойщик. Затем Голобородько пожал руку Павлику, сказал просительно:
– Извини за «кролика». Это у меня такая привычка, – и принялся собирать деньги. Он захватывал их вместе со снегом и запихал в карман пальто. Справившись с этой нелегкой работой, пригладил взъерошенные волосы, натянул на лоб кепку и сказал просто:
– Пошли, что ли. Где там у вас штаб? – Глаза его пьяно блуждали.
– Ты бы шел домой, на кой тебе штаб, – посоветовал ему Павлик.
– Э-э нет, хлопцы! – протянул Голобородько, словно уличив дружинников в каком-то подвохе. – Вы не того, не дурите. В общежитие меня пьяного тетка Пашка, дежурная наша, ни за какие коврижки не пустит. А через дружинников – за милую душу. Позвоните ей только. Она любит, когда ей начальство звонит, – говорил он, с трудом ворочая языком.
Оставлять в таком состоянии парня одного было рискованно. Он мог где-нибудь по дороге в общежитие свалиться и обморозиться.
– Ну ладно, пошли. Только застегни пальто. Или тебе жарко? – сказал Павлик. Парень уловил насмешку в голосе, с трудом улыбнулся затвердевшими губами.
– Угадал, кролик, – и тут же спохватился: – Прости, браток. Верно, цыганский пот пробирает. – И наглухо застегнулся.
Двинулись в путь: парень посредине, Прудник и Полевода по бокам. Когда надо было перебрести сугроб, они брали пьяного под руки. Хотя тот и отпирался: «Да я сам, хлопцы. Что вы со мной, как с маленьким», – но сопротивления не оказывал.
– Что-то долго вашего штаба нет, – пожаловался парень, – возле Дворца б ему как раз и место или около пивной. Там больше всего шуму. – Он вдруг остановился, высвободил свои руки из рук сопровождавших и сказал решительно: – Стоп, машина! Отдохнем, гонимся за кем, что ли!
Павлик смел со скамейки у забора снег рукавом, сели. Голобородько сжал голову руками и, слегка покачиваясь, тоскливо произнес:
– И на кой мне такая житуха!.. – Затем вдруг выпрямился и, положив Полеводе и Пруднику на колени тяжелые руки, спросил: – А вам, хлопцы, не надоела шахта? Только начистоту…
– Работаем – не тужим, – отшутился Павлик.
– Мне не до смеху, – обидчиво буркнул парень и снова обхватил голову руками, – скука заела… Как те кроты в земле, света белого не видим. Существуем вроде б ради сытого брюха, – он опять выпрямился и ударил ладонями по коленям: – А у меня другие запросы, я человек фантазии, чтоб не одно и то же каждый день…
Поняв, что конца этому разговору не будет, Павлик поднялся и настойчиво сказал:
– Пошли, а то уже поздно.
Теперь Голобородько сам держался за руки своих сопровождающих и, заразившись начатым разговором, продолжал на ходу:
– Жил в городе, кругозор был, – он высвободил правую руку, которой держался за Полеводу, и обвел ею вокруг себя. – А теперь в забое одни стены у самого носа и потолок – не выпрямишься.
– Зачем тогда лез в шахту? – рассердился Павлик.
– Откровенно? – повернулся к нему лицом парень, придерживая шаг.
– Ну, откровенно.
– Грошей заколотить побольше, – признался Голобородько, – да куда-нибудь на Кавказ махнуть. Раздольем подышать… Так разве этот жлоб Бабаед-людоед даст заработать! Все себе да своему зятюхе, Захару Кавуну, карманы набивает.
Прудник остановился, будто споткнулся на ровном месте, вырвал свою руку из руки парня и, сдерживая гнев, сказал:
– Иди-ка ты сам, приятель, домой, мы тебе не няньки. Вот твое общежитие светится, – показал он на одноэтажное, под тяжелой заснеженной крышей, здание. – Пошли, Митяй!
Парень остановился, удивленный:
– Хлопцы, это же обман. Вы меня, выходит, не в штаб вели?
– Твой штаб у тетки Пашки, – съязвил Прудник, подхватил Полеводу под руку, и они повернули обратно.
Когда оглянулись, Голобородько уже подходил к общежитию. Его силуэт отчетливо вырисовывался на фоне квадратных светлых окон.
– Зря мы его сопровождали, – сказал Павел, – пусть бы замерз где-нибудь в сугробе. Заробитчанин!.. Учти, Голобородько у нас не один. Думаешь, Захар Кавун не такой? – вдруг спросил он, искоса взглянув на Полеводу. Тот промолчал. – Еще похлеще! У него только и заботы, как бы побольше сорвать, выгнать лишний четвертак. Все переводит на деньги. А по-моему, каждый человек должен мечтать о большом. У каждого должна быть своя цель, своя звезда, которой он поклялся обязательно достичь…
– А ты думаешь, Кавун живет без своей звезды, без цели? – вставил Полевода.
– Какая там у него звезда, – пренебрежительно скривился Павлик. – Живет, как та кляча, которая день ото дня вращает по кругу коловорот и думает – весь земной шар обошла. А не замечает того, что топчется на месте. Ни о чем не мечтает, а тянет и тянет… это хамство так жить!
– У Захара своя мечта, – осторожно вставил Полевода, – ты же сам сказал, что он строится, а дом, как известно, без денег не поставишь. Вот он и мечтает, как бы побольше заработать. Выходит, Кавун живет не без цели.
Павлик остановился, сердито посмотрел на Дмитрия. Он, видимо, не уловил в голосе Полеводы иронии.
– Ты меня не разыгрывай, Митька, – сказал он серьезно. – Цели разные бывают. Одно дело, когда человек строит собственную хибару, другое – когда народ строит коммунизм. Когда радость не для одного, а для всех…
– Согласен, дай лапу, Павлик, – улыбнулся Полевода и крепко сжал руку товарища.
Дмитрий шел домой и думал: «Вот бы кому быть комсомольским вожаком. До чего ж толковый».
На шахте секретарем комитета комсомола был Колокольников, парень со строгим глубокомысленным лицом. Дмитрий познакомился с ним, когда брался на учет. Колокольников с места в карьер спросил у него:
– Водку пьешь? Материшься?
Полевода оторопел от неожиданности и не знал, что ему ответить.
– У нас, брат, насчет этого железная дисциплина, – продолжал Колокольников, не обращая внимания на замешательство комсомольца. – Замечу в «зеленом змие» или матом кого покроешь – сразу на открытое комсомольское собрание, учти.
С того дня Полевода старался по возможности реже встречаться с комсомольским секретарем…
Открывая дверь сыну, Елизавета Павловна обрадовалась, но тут же упрекнула его:
– Что ж так долго, – но, увидев красную повязку на рукаве, поняла. – Предупредил бы, а то не знаешь, что и думать…
Митя промолчал. Как он мог забыть о тревоге матери? А ведь только что говорили с Павликом о человеческой чуткости, о доброте…
II
Наконец Дмитрий получил письмо от Ирины. Письмо передал ему Пышка. Они встретились на шахтном дворе перед входом в нарядную. Стараясь не смотреть на Пышку, Дмитрий зло подумал: «Чего ему от меня надо?..» И молча взял конверт из его рук. Он был без марки. Быстро пробежал глазами написанное Ирининой рукой: «Эдик, передай Полеводе, не распечатывая». У него от радости дрогнуло сердце. «Однако странно, почему она передала письмо через брата, ведь знает, что мы с ним…»
– В одном конверте были письма и для меня и для тебя, – словно отгадав его мысль, пояснил Пышка. – Видать, на вторую марку валюты не хватило, – беззаботно улыбнулся он.
Дмитрий взял письмо. Он еще не знал, о чем пишет Ирина, но у него было такое чувство, будто он прикасается к самому дорогому и заветному, которого так долго ждал.
Когда Звонцов ушел, Дмитрий направился в дальнюю часть двора, на ходу разрывая конверт. Ирина писала, что с учебой у нее все идет хорошо и что на каникулы она обязательно приедет. И подписалась: «Бедная Ирен».
И хотя он знал, что Ирина в шутку называет себя бедной, реплика Пышки насчет марки не давала ему покоя. А что, если Ирина в самом деле нуждается?
С шахты Дмитрий вернулся поздно и, наскоро поужинав, принялся за письмо. Ему казалось, что он легко и быстро напишет его: все было продумано до мелочей. Первые несколько фраз действительно вылились сами собой, а потом пошла путаница. Вот если бы он набрался смелости написать слово «люблю», тогда вряд ли хватило бы целой тетради. Но на это он еще не имел права. Оно могло все испортить, отпугнуть Ирину. В письме легче всего объясниться в любви. А почему, подумает она, когда они сидели одни на скамье в сквере, он побоялся вслух сказать это. Выходит, был не уверен в искренности своих чувств.
Дмитрий изорвал несколько тетрадных листов. А утром, отправляя Ирине деньги, коротко написал на обратной стороне перевода: «Не прибедняйся, Ирина. Мы с тобой богаты, если помним друг друга. Жди письма. Твой Митя». И сразу же успокоился, поняв, что это были именно те слова, которые вчера он так долго и тщетно искал.
III
Сегодня на смене у Кости Кубаря случилась беда: лопнула пружина на отбойном молотке. Явление редкое, но случается. Запасной пружины ни у кого не оказалось. Надо было или звонить на поверхность в механическую мастерскую, чтобы принесли, или подниматься из шахты самому. На это уйдет не меньше часа, а до конца смены осталось три часа. Костя спустился в забой к Полеводе, рассказал о случившемся.
– Подвел бригаду, – сказал он уныло, – не выполним норму.
Полевода задумался. Дело действительно табак.
– Вот что, Костя, – вдруг пришло ему в голову, – чтоб не сидеть даром, я буду рубать, а ты крепи за мной, смотри – и срежем лишнюю полоску.
– На пару, значит? Идея! – обрадовался Кубарь. – Шуруем!
И они принялись за работу. Молоток не умолкал ни на минуту. Забойщику не надо было каждый раз выключать его, чтобы закрепить за собой вырубленное пространство. За него это делал напарник. В какие-нибудь полчаса Полевода вырубил в своем шестиметровом уступе «коня» и к концу смены «добил» второго и третьего. Уголь обрушивался вниз по лаве бурным потоком. Работавший в нижнем уступе Кавун, выключив молоток, заорал:
– Полевода, что ты там гонишь? Скоро засыпешь меня к чертям!
Дмитрий весело подмигивал Кубарю: погоди, дескать, король забоя, еще не то будет…
Когда после смены бригада спустилась в нижний штрек, Кавун подозрительно покосился на Полеводу, спросил:
– На слабину, небось, напал, что так сыпанул?
– Не спеши, еще не то увидишь! – с шутливой угрозой ответил за Полеводу Костя. – Митяй дорожку тебе определенно перейдет, Захар.
Дома Дмитрий попытался разобраться, что же произошло. В спаренной работе было что-то интересное и новое. Он стал подсчитывать, и у него вышло: из-за того, что забойщику приходится часто отрываться от основного дела, чтобы закрепить за собой выработанное пространство, отбойный молоток бездействует более двух часов в смену. За это время можно снять две полоски в шестиметровом уступе, что составит несколько тонн дополнительного угля. А если уступ увеличить с шести до двенадцати метров, усилив при этом крепление? Тогда достаточно забойщику срезать две полоски, и он вырубит в два с лишним раза больше угля… Но в молотке восемь килограммов веса, к тому же это сильный беспокойный механизм, его держи да держи в руках. Где взять сил на шесть часов? Пожалуй, на такую работу не хватит духу даже у Захара.
Ночью Дмитрий долго ворочался, не мог уснуть. Он слышал, как время от времени с шумом, похожим на внезапный порыв ветра, высыпалась порода из опрокинутой вагонетки на терриконе, прислушался к скрипу снега под ногами прохожих и все думал: «Посоветоваться с Завгородним, может, он что подскажет». Но вспомнил, каким грубым бывает начальник участка, и сразу же отбросил эту мысль. Решил пока молчать.
Утром Полевода застал в нарядной начальника участка Завгороднего, горного мастера Бабаеда, бригадира Чепурного и Кавуна. Горный мастер и бригадир о чем-то спорили. Кавун сидел на скамье, опустив голову, растирал короткие толстые пальцы. И Полевода понял, что причиной спора был Захар. Начальник участка, занятый книгой учета, казалось, не интересовался разговором.
– Захар – член нашей бригады, и бросаться им, как мячом, не позволю! – запальчиво говорил Чепурной. – А то моду взяли: как где прорешка – туда и Кавуна. Выходит, на все бочки затычка. А за коммунистическую бригаду с кем воевать?
– Горяч ты, Викентий, – перебил его Бабаед. Голос его был басовито спокойный, вкрадчивый. – Может, это и хорошо, что горяч, да плохо, что печешься только о себе да о своей бригаде. Выходит, в твоей бригаде должен быть коммунизм, а в других пусть самый что ни на есть злейший капитализм процветает, тебя это не касается.
– Ну что это вы, в самом деле, Ефим Платонович, – обиделся Чепурной, – в грехах таких обвиняете. При чем тут капитализм? – и огляделся вокруг, как бы ища защиты.
– А при том, мил человек, – настаивал на своем Бабаед, – что за коммунизм надо бороться всем фронтом. Хороши у тебя дела – не зазнавайся, плохи у соседа – ему помоги. Так и программа партии учит.
Бригадир молчал. Бабаед понял, что его взяла, и еще больше разошелся.
– В восточной лаве у нас сейчас дела плохи. Правильно говорю, Евгений Иванович? – бросил он беглый взгляд в сторону начальника участка. Тот, не отрываясь от дела, утвердительно кивнул головой. – Вот видишь, не брешу, верно говорю – плохо дело на «Востоке»! Уголь там мягкий, ничего не скажешь, только кровлю коржит – не удержишь. Кто способен показать, как удержать ее и чтоб при всем том скоростное продвижение лавы было обеспечено? Ну кто?.. Молчишь? А я знаю кто – Захар. Другого такого мастера у нас на участке днем с огнем не сыщешь.
Захар поерзал на месте, прокашлялся без нужды. Видимо, даже ему, привыкшему к похвалам, было неловко.
– Ну раз такое дело, пусть идет на «Восток», – вспылил Чепурной. – Забирайте Захара, только предупреждаю: за выполнение плана я не ручаюсь.
Начальник участка вдруг поднял голову.
– Ты не кипятись, Викентий Сергеевич, – сказал он спокойно. Полевода впервые слышал, чтобы Завгородний называл своих подчиненных по имени и отчеству. Возможно, у него вырвалось случайно? – Так что, не хочешь Кавуна в «Восточную» отпустить?
– Ясное дело, неохота, – с трудом выговорил Чепурной. – Определенно план сорвем.
– В таком случае тебя пошлем на «Восток», – сказал начальник участка. – Больше некого.
Бригадир удивленно посмотрел на него, промолчал.
– Да, так и сделаем, Платонович, – обратился Завгородний уже к горному мастеру. – Пошлем в «Восточную» Чепурного и не просто забойщиком, а бригадиром. Временно, конечно. У Викентия Сергеевича кроме мастерства достаточно организаторского таланта, а там он пригодится.
Завгородний поднялся и, обращаясь ко всем сразу, спросил:
– Ну а как насчет временно исполняющего обязанности бригадира, кого порекомендуете?
К этому времени бригада уже собралась, и все внимательно прислушивались к разговору.
Забойщики недоумевающе переглянулись: кого же, в самом деле?
– Не решаетесь назвать? – выждав, спросил начальник участка и остановил взгляд на Дмитрии.
– А как думаете, Полевода не подойдет? – спросил он. – Молод, правда, но забойщик, прямо скажу, хороший и парень с головой.
– Правильно, Евгений Иванович, – поддержал его Кубарь. – Полевода справится, это все скажут.
– Сообща поможем, – вставил кто-то.
Кавун уныло покачал головой, но ничего не сказал. Промолчал и Чепурной. Он, видимо, все еще не мог прийти в себя от того, что случилось. Горный мастер глубокомысленно рассудил:
– Таких, как Полевода, выдвигать надо…
Дмитрий не дал ему договорить.
– Есть же опытнее меня, Евгений Иванович, – просительно сказал он. – Не справлюсь я.
– Справишься, – послышались подбадривающие голоса.
– Выходит, все вопросы разрешили, – сказал Завгородний. – А теперь за работу.
С его смуглого лица сошли суровые складки, светло-карие глаза повеселели. Он пальцем поманил Дмитрия и, обращаясь к Чепурному, сказал:
– Сегодня еще поработаешь со своей бригадой, Викентий Сергеевич. Растолкуешь Полеводе что к чему, – он покровительственно похлопал по плечу Дмитрия, – завтра принимай «Восток». Вот так.
Когда вышли из нарядной, Кубарь взял Полеводу под руку, сказал:
– Ну, не я тебе говорил, что начальник у нас мировой? – И для убедительности поднес большой палец к лицу Полеводы так близко, что тот слегка отшатнулся. – Евгений Иванович принимает боевые решения с ходу и всегда попадает в яблочко. У него на нашего брата глаз, как штык, вострый. Глянет – и вмиг определит: с плюсом человек или с минусом. Ты думаешь, если мало у нас работаешь, так он тебя не изучил?
– Я с ним ни разу не разговаривал по-настоящему и в лаве его не видел, – вставил Полевода. – Как он мог меня изучить?
– Это ты его не видел, – торопился объяснить Костик, – а он тебя видел. Это человек такой: если все идет чисто-гладко, он ни за что не затронет. Но если у тебя дела плохи, если фальшь в работе, непременно подойдет, растолкует, что нужно делать…
– Только вначале обругает. Так?
