Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

Он посидел ещё – рассказал про Аню, детей, обыкновенные новости. К трём ушёл.

В среду девятнадцатого марта Ирина пришла снова. Принесла мне книги – Бунина, Цветаеву. Положила на тумбочку.

Сидела рядом. Я был в этот день яснее – голова не кружилась, я мог сидеть.

– Лучше, – сказала она.

– Лучше.

Молчали.

– Алексей.

– Что?

– Ты меня не спрашивал.

– О чём?

– Почему я одна.

Я смотрел на неё. Она смотрела в окно.

– Не моё дело было.

– Я скажу. – Она перевела взгляд на меня. – Я была замужем.

– Знал. Слышал – он умер.

– Да. – Она помолчала. – Андрей. Был врачом, хирургом. В Ростове, мы с ним там жили после распределения. Молодой – мне двадцать пять, ему двадцать восемь. Поженились в семьдесят первом, в семьдесят втором – поехали в Ростов.

– Дальше.

– В семьдесят третьем – заболел. Мне было непонятно сначала: усталость, потом боли. Поехал на обследование – рак желудка. Запущенный, операция уже не помогала.

– Сколько он жил?

– Полгода. С июня по декабрь семьдесят третьего.

– Боже.

– Да. – Она сложила руки на колени. – Я ухаживала. Не просто – потому что жена. Он был врач, и понимал, что с ним. Это было – сложнее, чем если бы не понимал. Он точно знал, в каком он положении. Это его – съедало быстрее, чем сам рак.

Я слушал. Не перебивал.

– Когда он умер – мне было двадцать семь. Я вернулась в Краснозаводск, к родителям. Мать была ещё жива – умерла потом, в семьдесят шестом. Отец – раньше, в шестьдесят восьмом. Я – устроилась в прокуратуру, через знакомых. Стала помощником. Жила одна – мать к тому времени уже плохая была, я её больше выхаживала, чем общалась.

– А после её смерти?

– Одна. Совсем одна. С семьдесят шестого по семьдесят девятый – три года. Не хотела никаких отношений. Не могла даже думать. Это было – такое выгорание, что я думала, никогда не пройдёт.

– И?

– Прошло. Не сразу. Постепенно. Сначала – стала просыпаться без тяжести в груди. Потом – стала видеть людей вокруг, не только функции, а как людей. Потом – увидела тебя, в начале лета.

Я смотрел на неё.

– Меня?

– Тебя. Когда ты пришёл в прокуратуру первый раз – по Громову. Я тогда ещё не знала, что что‑то будет. Просто – заметила, что ты другой. Не как обычные опера. Спокойный. И – глаза, в которых что‑то.

– Что?

– Боль. Я – узнаю боль. Я её сама носила.

Я молчал. Думал – она увидела во мне моё, чего я ей никогда не объяснял. Двойную природу. Маша. Зою. Чужое тело, чужую жизнь. Она этого не понимала рационально, но видела через мои глаза.

– Ира.

– Что?

– Ты ничего об этом не говорила раньше.

– Не время было. Сейчас – пришло. Ты лежишь у меня, бледный, после ДТП. Я подумала – вот и я могу его потерять, как Андрея. И – поняла, что не выдержу второго раза. Поэтому – рассказываю сейчас. Чтобы ты знал. Чтобы – у нас не было между нами таких пустот.

Я взял её руку. Держал.

– Ира.

– Что?

– Спасибо.

– Не за что.

Она наклонилась, поцеловала меня в лоб. Над повязкой.

– Лежи.

– Лежу.

Она ушла к семи – с работы её отпустили на час, она задержалась. Обещала прийти завтра вечером.

Я лежал, думал.

Андрей. Хирург. Полгода умирания при понимании. Ирина – выходила.

Это объясняло её. Спокойствие, которое я в ней видел с первой встречи. Силу, которая меня поразила. Прямоту, без которой она не могла. Это всё – было выработано в те шесть месяцев, когда она ухаживала за мужем. Когда умирал человек, которого она любила, и они оба знали.

Когда она пятый раз с ним прощалась – каждое утро, не зная, проснётся ли. Это её сделало.

И – она увидела во мне «боль». Это было – точно. Я ношу боль. Маши нет. Жизни той нет. Я в чужом теле. Она это чувствовала, не зная подробностей.

Это было – глубокое признание.

В четверг и пятницу я лежал. Постепенно вставал – на короткие промежутки. Голова уже не кружилась, только лёгкая слабость. Тамара пришла на дом в пятницу – она с нашими операми так делала, без записи на приём – посмотрела меня, сказала:

– Дальше – без тебя обхожусь. На работу – со среды следующей недели, не раньше.

– Хорошо.

В выходные я отдыхал. Нина Васильевна готовила, Ирина приходила в субботу и воскресенье. Мы сидели в моей комнате – она читала, я слушал. Иногда – говорили. Тихо, обычно.

В понедельник двадцать четвёртого марта я был уже почти в порядке. Встал утром, помылся, оделся в обычное. Не в форму – в свитер и брюки. До среды – два дня ещё дома.

Нина Васильевна на кухне резала овощи на суп.

– Алёша.

– Что?

– Ты сегодня – другой.

– Какой?

Она подумала.

– Спокойнее. Как будто что‑то решил.

Я смотрел на неё.

– Решил.

– Что?

– Что – здесь. Не там.

Она не спросила, что значит «здесь» и «там». Просто кивнула.

– Хорошо, что решил.

– Хорошо.

Молчали.

– Нина Васильевна.

– М?

– Спасибо.

– За что?

– За всё.

Она посмотрела на меня. Спокойно.

– Это – не за что. Это – нормально.

Она вернулась к овощам. Я сидел, смотрел, как она режет морковь. Тонкие ровные кружочки. Привычная работа.

Жизнь шла.

Глава 15

В среду двадцать пятого марта я вышел на работу.

Утром Нина Васильевна не отпустила без завтрака – каша, чай, бутерброд с сыром.

– Не сразу всё взваливай на себя.

– Не буду.

– Командировка – серьёзная?

Я подумал. Сказал:

– Серьёзная. Но – не опасная физически. Просто долгая.

Она посмотрела на меня. Кивнула.

– Береги.

Я ушёл.

В отделе Горелов встретил меня с пачкой бумаг – оформленные за неделю моего больничного дела, которые ждали моей подписи.

– Подпиши, и поедешь.

– Куда?

– В Ростов. Я договорился с Семушкиным – это мой знакомый из тамошнего управления, мы вместе на курсах в Москве были в семьдесят четвёртом. Он Лапшина уже навестил, провёл предварительный разговор. Лапшин согласен – но только при тебе лично. Семушкин нас встретит на вокзале.

– Когда выезжать?

– Завтра вечером. Поезд номер пятнадцать, в семь сорок. До Ростова – двадцать восемь часов. На месте будешь в пятницу утром.

– Хорошо.

– И вот ещё.

Он положил передо мной конверт.

– От Митрича. Принёс утром. Сказал – для тебя в дорогу.

Я открыл. Внутри – листок и фотография. Листок:

«Алексей, Стрельцов передаёт привет. Если будешь возвращаться через Москву – он будет в кафе „Восток“ у Курского вокзала в воскресенье 30 марта, с одиннадцати до часу. С документом для тебя. Стол у окна, за газетой. Узнаешь по фотографии. М.»

Фотография – пожилой мужчина лет семидесяти, с седыми волосами, в пиджаке. Лицо узкое, серьёзное. Взгляд прямой.

Я перечитал листок. Митрич всё устроил – встречу в Москве, с документом, который Стрельцов не отправил по почте. Видимо – серьёзный документ, не для письма.

– Юр.

– Что?

– Останавливаюсь в Москве на воскресенье. Билет назад – на воскресный вечер. Согласен?

– Оформлю.

К Нечаеву я зашёл в одиннадцать. Объяснил – едем в Ростов, оформляем допрос Лапшина через Ростовскую прокуратуру по поручению нашей.

– Ирина в курсе?

– Готовит поручение, я заберу его сегодня в прокуратуре.

– Возвращение?

– Вечером в воскресенье. В Москве задержусь на полдня – встреча с человеком, который передал мне материалы по Воронову А. М. Хочу взять у него ещё что есть.

Нечаев кивнул.

– Воронов.

– Да?

– У меня к тебе вопрос.

– Слушаю.

– Воронов А. М. – я хочу понять. Это твой родственник?

Я смотрел на него.

Я уже отвечал на этот вопрос – Горелов спрашивал в гл. 13 косвенно, Лидия спросила прямо. Я отвечал «однофамилец» или «не родственник». Сейчас – Нечаев, мой непосредственный начальник, спрашивал прямо.

– Пётр Семёнович. Это – длинная история, которую я сам не могу объяснить полностью. Я с ним не родственник по документам. Но – он мне как родственник по обстоятельствам, которые я не выбирал.

Нечаев смотрел на меня. Долго.

– Хорошо. Не спрашиваю больше.

– Спасибо.

Он подписал командировочное.

– Воронов.

– Да?

– Ты уже не такой, каким приехал в августе.

– В каком смысле?

– Тогда ты был – молодой опер с полу‑московской выправкой. Сейчас – у тебя глаза человека, который знает больше, чем говорит. Это нормально для нашей работы. Но – иногда я смотрю на тебя и думаю: тебе на самом деле не двадцать шесть.

Я молчал.

– Не объясняй, – сказал он. – Я просто говорю.

– Спасибо, Пётр Семёнович.

– Иди оформляй документы. И – береги себя в Ростове. У тех людей длинные руки.

– Знаю.

В прокуратуре я был у Ирины в час. Она была в кабинете, заканчивала текст поручения.

– Ещё пять минут.

– Жду.

Я сел напротив. Смотрел, как она работает. Сосредоточенная, с очками на носу – в кабинете она их надевала, я уже знал.

Закончила. Подписала. Поставила печать. Положила лист передо мной.

«Поручение помощника прокурора Краснозаводского района Савельевой И. В. о проведении допроса Лапшина П. И. в качестве свидетеля по уголовному делу…»

– Готово.

– Спасибо.

Она сняла очки. Посмотрела на меня.

– Алексей.

– Что?

– Это последняя крупная командировка перед закрытием дел?

– Перед закрытием по этой части – да. Возвращаюсь, объединяем материалы, передаём в суд по Громову, направляем по Воронову А. М. в Москву.

– И – после?

– После – решаем, что делать с Терентьевым. И со всем остальным.

– Это – долго.

– Знаю.

Она помолчала. Потом сказала:

– У меня есть мысль.

– Какая?

– Когда вернёшься – давай переедем.

Я посмотрел на неё.

– Куда?

– Не знаю. У меня – однокомнатная, у тебя – комната в коммуналке. Если жить вместе – нужно решать. Я думаю – у меня. Тебе можно перевозить вещи. Или – поменять обе на двухкомнатную, но это полгода ждать.

Я смотрел на неё. Долго.

– Ты этого хочешь?

– Хочу.

– А Нина Васильевна?

Она задумалась.

– Я спрашивала себя – как. Думаю – оставаться её другом. Заходить часто. Помогать. Она – не мать тебе и не моя. Но – она наш человек. Я её не оставляю.

– Я тоже не оставляю.

– Знаю.

Я подумал. Сказал:

– Когда вернусь – обсудим серьёзно. Сейчас – мне голову заняло другое.

– Понимаю.

Она встала, обошла стол, поцеловала меня в макушку.

– Возвращайся.

– Вернусь.

В четверг двадцать шестого марта в семь сорок я уехал.

Нина Васильевна проводила до коридора – не до вокзала. Дала пакет с пирогами.

– На дорогу.

– Спасибо.

– Лена просила передать – звонила вчера, я тебе не успела сказать утром. Говорит – рада была, что приезжала на восьмое марта. Хочет ещё в мае.

– Хорошо.

– И – Алёша.

– Что?

– Я тут думала. Если у вас с Ирой что‑то решится – она хорошая. Я её приняла.

– Знаю.

– Если переедешь – я не обижусь. Понимаешь?

Я смотрел на неё.

– Нина Васильевна.

– М?

– Не торопите меня.

– Не тороплю. Просто – говорю заранее. Чтобы ты знал.

– Знаю.

Она кивнула. Я взял чемодан, вышел.

На вокзале – Горелов проводил, как и в декабре. Молча. Перед посадкой – обнял.

– Аккуратно.

– Аккуратно.

Я зашёл в вагон. Поезд тронулся.

Двадцать восемь часов в дороге.

Купе на четверых – со мной были женщина с ребёнком лет восьми, едущие к бабушке в Воронеж, и пожилой мужчина, ехавший до Ростова. Я смотрел в окно. Спал. Ел пироги Нины Васильевны.

Пожилой попутчик – Иван Степанович, как он представился – оказался разговорчивым. Военный пенсионер, бывший танкист, потом инженер на ростовском заводе. Сейчас – на пенсии, ездил в Москву к сыну.

Он рассказывал – про войну, про Курскую дугу, про послевоенные годы в Ростове. Я слушал. Это был – мой обычный приём в дороге: молчать, давать другому говорить. В дальних поездах люди раскрываются.

В пятницу утром – Ростов. Семушкин встретил на платформе. Высокий, плечистый, лет сорока с лишним. Кивнул, протянул руку.

– Воронов? Юра меня предупредил – будешь.

– Воронов. Спасибо за помощь.

– Не за что. Поедем сразу или передохнёшь?

– Сразу. Поезд назад в воскресенье в полночь, у меня всего два дня.

– Тогда сейчас – к Лапшину.

Лапшин работал охранником в строительном тресте – на стройке нового микрорайона на южной окраине Ростова. Сторожка – деревянная, тёплая, у въезда на территорию. Он сидел внутри один, на стуле, в форменной куртке.

Когда мы вошли с Семушкиным – он поднял голову. Лицо изможденное, морщинистое, с серой щетиной. Глаза – выцветшие, но внимательные. Лет шестидесяти, по картотеке. Выглядел старше.

Семушкин представил меня.

– Воронов. Краснозаводск.

Лапшин смотрел на меня долго. Потом – медленно встал, протянул руку.

– Жду тебя пятый год.

Я пожал руку. Сел напротив на свободный стул.

– Семушкин, – сказал Лапшин. – Можешь нас оставить? Я с ним поговорю один.

– Я в машине, – сказал Семушкин. – Через час вернусь, оформим протокол.

– Хорошо.

Он вышел. Мы остались в сторожке.

Лапшин поставил чайник на электроплитку. Достал из тумбочки две жестяные кружки, заварку в банке.

– Чай или что?

– Чай.

Он сел напротив. Долго не говорил. Потом – посмотрел на меня.

– Ты – Воронов. Это – фамилия.

– Что значит – фамилия?

– У меня в семьдесят четвёртом был – другой Воронов. Молодой парень, чертёжник с завода Савченко. Я его помню – потому что знал Ильина, он у него работал. Парень уехал в Москву в семьдесят втором. Через два с половиной года – я узнал, что он погиб. Несчастный случай. Как Потапов.

Я смотрел на него.

– Алексей Михайлович. Тысяча девятьсот пятьдесят третьего года рождения.

– Да. – Лапшин кивнул. – Помнишь?

– Помню.

Он смотрел на меня. Долго.

– Ты – однофамилец?

Я подумал. Сказал:

– Не однофамилец. Длинная история, которую я не объясняю никому.

– Хорошо. Не спрашиваю.

Он налил чай. Подвинул мне.

– Воронов. Я скажу тебе всё, что знаю. Без протокола – сейчас, тебе. Потом – в протокол, перед Семушкиным, по упрощённой версии. Это так?

– Так.

– Слушай.

– В семьдесят четвёртом я был старшим опером в Краснозаводском управлении. Двадцать четыре года я отработал – полностью на оперативной. Пришёл в милицию в пятидесятом, после армии. Знал всех, меня знали все. Хороший был опер. Не хочу хвастаться, но – настоящий.

– Я слышал.

– В ноябре семьдесят четвёртого нашли тело Потапова в лесу. Я выехал на место. Сразу понял – это не несчастный случай. Ружьё без номера. Травмы – не от падения, не от выстрела, который случился позже. Тело пролежало несколько недель – но кое‑что я увидел. Странгуляционная борозда на шее – частично сохранившаяся.

– Значит, удушение?

– Удушение. Потом – выстрел в грудь, чтобы сымитировать самоубийство или несчастный охотничий случай. Грубо сделано, но – для семьдесят четвёртого годилось. Тогда не было такой экспертизы, как сейчас.

– И вы это написали?

– Хотел писать. Начал – описание странгуляционной борозды. Через два дня – меня вызвал тогдашний прокурор района, Иванов. Сказал: «Лапшин, сядь. Дело Потапова – закрываем как несчастный случай. Указание сверху. Не лезь».

– Сверху – кто?

– Иванов сказал – «из области, по партийной линии». Я понял – речь идёт о большом человеке. Тогда это значило, что или из обкома, или из ЦК.

– Терентьев?

– Имени тогда я не знал. Узнал потом – позже, когда уже был в Ростове. Один человек случайно при мне сказал в разговоре – Терентьев из ЦК курирует это дело. Стало понятно.

Я кивнул.

– Дальше.

– Я подписал акт о закрытии. Стер свои первоначальные записи – просто переписал протокол, без странгуляционной борозды. Сказал – «травмы от падения и выстрела совместимы с несчастным случаем». Это было – ложь. Но я подписал.

– Почему?

Лапшин молчал. Долго.

– Потому что у меня тогда были жена, сын, дочь. Сын в институте – Бауманка, медный медалист. Дочь – в школе, шестой класс. Жена – болела почками, не работала. Я – единственный кормилец. Если бы я отказался – меня бы сняли в неделю. Кто‑то другой подписал бы то же самое – а я был бы без работы, без пенсии, без перспектив. Дети бы остались без института, жена без лечения.

Он отпил чай.

– Это я себя оправдывал тогда. Сейчас – понимаю, что это было слабо. Но – тогда оправдывал.

– И что было дальше?

– Дальше – в семьдесят пятом, в марте – я узнал про Воронова Алексея в Москве. Несчастный случай, упал с высоты. Я тогда уже не разбирал по своей линии. Но – увидел в сводках, заметил фамилию. Он же работал у Ильина, я знал. Связь – почувствовал сразу. Понял: они вычищают всех, кто мог что‑то знать через Ильина. После Потапова – Воронова. Через год – самого Ильина.

– Да.

– В семьдесят шестом, после смерти Ильина, ко мне домой пришёл человек. Пожилой, в гражданском. Не назвался. Сказал: «Лапшин, тебе пора уезжать. В этом городе тебе не жить». Не угрожал – спокойно. Сказал: «Не ради тебя – ради твоей семьи. Уезжай, забудь, переходи в другую систему. Иначе – мы тебя помним».

– Кто пришёл?

– Не знаю. Не показал документов. Голос не запомнил, лица – тоже, был в шапке и в очках. Уверен – это от Ставровского или от Терентьева. Решили зачистить. Я подал заявление об увольнении на следующий день. Через две недели – уехал в Ростов, у меня здесь была сестра жены.

– И с тех пор?

– С тех пор – охрана. В милицию не возвращался. Боялся – что найдут снова. Жена не выдержала, ушла в семьдесят восьмом – не из‑за этого, у нас и до того не ладилось, но это добавило. Сын окончил Бауманку, работает в Москве, на «почтовом ящике». С отцом не общается – не одобрил мою историю с увольнением, считал, что я – испугался зря, надо было держаться. Дочь – вышла замуж, в Краснодаре, с детьми. Звонит на праздники.

– И вы – один?

– Один.

Молчали.

– Лапшин.

– Что?

– Зачем сейчас говорить?

Он смотрел на меня. Долго.

– Воронов. Мне шестьдесят. Я не хочу умирать с этим. Я знал – что‑то делается, но я закрыл. Я подписал ложь. Я уехал. Я молчал двадцать с лишним лет. Если можно сейчас – сказать правду, помочь поднять дело – я помогу. Не для себя – для них. Для Потапова, для Воронова, для Ильина.

– Спасибо.

– Не благодари. – Он отпил чай. – И – есть у меня кое‑что. Не для протокола, тебе.

– Что?

Он встал, подошёл к шкафу. Открыл, достал из задней стенки старую тетрадь – обычную школьную, в клетку, с потрёпанной обложкой.

Положил на стол.

– Это – мой дневник. Я его вёл всю карьеру. С пятидесятого по семьдесят шестой. Запись каждого дня – кратко, в одну‑две строчки. Что было, кого допрашивал, что подозревал.

Я смотрел на тетрадь.

– Записи о деле Потапова – есть?

– Есть. Подробные. Что мне говорил Иванов, кого я подозревал, что я первоначально написал в протоколе и что меня заставили исправить.

– Лапшин.

– Что?

– Это – материал.

– Знаю. Поэтому – даю. Возьми. Только – в копию. Оригинал я сохраню себе. В копии – никаких исправлений, всё как есть.

Я кивнул.

– Перепишу или сделаю фотокопию. У меня есть выход на технику.

– Как удобно.

– Спасибо.

Семушкин вернулся через полтора часа. Мы оформили официальный допрос – упрощённую версию того, что Лапшин рассказал мне. Без дневника. Без имени Терентьева – но с описанием давления «сверху», без личностей.

Лапшин подписал. Семушкин заверил. Я взял копию протокола.

– Ну, – сказал Семушкин. – Что‑то ещё?

– Дневник переписать. У вас в Управлении есть фотокопировальная машина?

– Есть. Пойдём.

Мы поехали в Ростовское управление. Сделали фотокопии – все страницы дневника, пятьдесят три листа за двадцать шесть лет работы. Это заняло два часа.

К пяти всё было готово. Я отдал Лапшину оригинал.

– Берегите. Это – ваше.

– Берегу.

Я попрощался. Лапшин на прощанье сказал:

– Воронов.

– Да?

– Если что – пишите. Адрес знаешь от Семушкина. Я готов поехать в Краснозаводск, если будет суд по этому делу.

– Спасибо.

– И – Воронов.

– Да?

– Береги себя. Они помнят. Они длинные.

– Знаю.

Я ушёл.

В субботу я провёл день в Ростове. С Семушкиным – он показал мне город, мы ужинали в чёбурочной, разговаривали о работе. Он был – на десять лет старше меня, опытный, но без выгорания. Хороший человек.

– Воронов.

– Что?

– Я твоё дело – слышал в общих чертах через Юру. Большое.

– Большое.

– Если будет нужна помощь по линии Ростова – я с тобой.

– Спасибо, Семушкин.

– Не за что. Юрий – мой друг. Ты – теперь тоже.

В воскресенье в восемь утра я выехал из Ростова – поездом до Москвы. Девять часов в пути. К пяти вечера буду в Москве, в одиннадцать – поезд назад в Краснозаводск, через двадцать четыре часа – дома.

Дневник Лапшина – в портфеле, вместе с фотокопиями. Тщательно завёрнутый.

В Москве в пять часов я был на Курском вокзале.

Мне нужно было ждать до одиннадцати – шесть часов. Я пошёл искать кафе «Восток». Оно оказалось рядом – маленькое, на первом этаже жилого дома, с витриной в восточном стиле и с большими окнами.

Время – было за час до встречи со Стрельцовым. Я не торопился. Зашёл, занял столик у окна – не за тот, у которого меня будут ждать, а за соседний. Заказал борщ, котлету, чай. Поел. Пил чай и наблюдал.

В одиннадцать без пятнадцати – пожилой мужчина зашёл, сел за стол у окна. Развернул газету. Я узнал – Стрельцов. Тот же, что на фотографии Митрича.

Я подождал ещё минут пять. Потом – встал, подошёл, сел напротив.

– Семён Андреевич?

Он опустил газету. Посмотрел.

– Воронов?

– Я.

– Митрич описал – спокойный молодой человек с тяжёлым взглядом. Точно описал.

Он сложил газету. Положил на стол.

– Заказывайте чай. Мы тут немного посидим.

Я подозвал официантку, попросил два чая.

Стрельцов смотрел на меня. Старый – лет семидесяти. Сухощавый, с морщинистыми руками. В пиджаке, под ним – серая рубашка с тёмным галстуком. Аккуратный.

– Воронов. Митрич мне писал про вас несколько раз. С августа прошлого года. Сначала – короткими словами, потом – больше. Он тобой восхищается, понимаете?

– Не знал.

– Не показывает, но – да. Он редко так – говорил мне, что ты особенный.

Я не нашёлся, что ответить.

Стрельцов достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Положил на стол передо мной.

– Это – для вас. Из архива МУРа. Документ, который я не отправил по почте, потому что – рискованно. Привёз сегодня лично.

– Что в нём?

– Откройте сейчас. Я вам объясню.

Я открыл конверт. Внутри – два листа.

Первый – служебная записка от 25 марта 1975 года, на бланке МУРа. Внутренняя, для внутреннего пользования. Текст:

'Дело № 1532−75 (Воронов А. М., смерть на заводе им. Орджоникидзе 17.03.1975) передано в особый отдел согласно указанию заместителя Генерального прокурора СССР тов. Терентьева П. А. от 24.03.1975 (исх. № 4471‑С).

Старший оперуполномоченный Шевченко К. Н.'

Я перечитал. Терентьев был заместителем Генерального прокурора СССР в 1975 году . Это – раньше его перевода в министерство. То есть – он работал в прокуратуре сначала, потом перешёл в министерство.

Это – прямой документ. Терентьев лично указал передать дело в особый отдел.

Второй лист – копия указания самого Терентьева. На бланке Генеральной прокуратуры СССР, с подписью.

'Дело о смерти В. А. М. (рабочий завода им. Орджоникидзе) передать в особый отдел для дальнейшего рассмотрения. Основание: связь с государственной тайной. Без публикации, без открытия следствия по факту посторонних обстоятельств.

24 марта 1975 г. Зам. Ген. прокурора СССР Терентьев П. А.'

Я смотрел на лист.

– Это – оригинал?

– Нет, ксерокопия. Оригинал – в архиве, я его не могу взять. Но копию сделал – у меня доступ. Подписи на копии – точно его. Я сравнил с другими документами, которые проходили через нас в семидесятых.

– Семён Андреевич. Это – серьёзный документ.

– Знаю. Поэтому – везу лично. Не доверял почте.

– Спасибо.

Он кивнул. Молчал минуту.

– Воронов. Я вам ещё одно скажу.

– Слушаю.

– Я работал в МУРе с пятьдесят первого. Видел много дел, в которых сверху давили. Но – дело Воронова А. М. – я помню, потому что оно странное. Молодой парень, рабочий, ничем не примечательный. Но – указание прокурора СССР закрыть его в особом отделе. Это – большое внимание для маленькой жертвы. Кто‑то очень не хотел, чтобы это дело пошло в обычное производство.

– Терентьев его боялся.

– Да. Что‑то ваш Воронов знал – что было опаснее, чем кажется. И – Терентьев это знал. И – закрыл, чтобы не выходило наружу.

– Вы – догадываетесь, что Воронов знал?

Стрельцов покачал головой.

– Не знаю. Дело в особом отделе – там я доступа не имею. Только через коллег. Один – давно умер, другой – на пенсии в Сибири. Возможно, через них – что‑то можно. Если хотите – я попытаюсь, осторожно.

– Попытайтесь. Не торопясь.

– Хорошо.

Молчали.

– Стрельцов.

– Что?

– Зачем вы это делаете?

Он отпил чай.

– Митрич – мой друг с войны. Он попросил – я помог. И – есть у меня свой счёт. Я в МУРе видел много неправильного. Дел, где сверху давили. Я не такой герой, как ваш покойный или его наставник Ильин. Я – служил. Подписывал, что просили. Но – у меня память хорошая, и совесть тоже. Сейчас, на пенсии в архиве, – могу что‑то сделать. Поэтому – делаю.

Я кивнул.

– Спасибо.

– Не за что. Митрич передал – вы хороший. Я ему верю.

Мы посидели ещё. Поговорили о Митриче – Стрельцов много про него рассказал, как они воевали, как послевоенное служили. Это были тёплые истории. К часу мы попрощались.

– Воронов.

– Что?

– Если будете в Москве – заходите. Адрес у Митрича. Я тут до могилы, наверное.

– Зайду.

Мы пожали руки. Он ушёл. Я остался ещё на полчаса в кафе, спокойно собираясь.

В одиннадцать вечера я сел на поезд номер сорок один до Краснозаводска.

В купе – двое инженеров, ехавших в командировку. Мы говорили мало. Я залез на верхнюю полку, лежал, смотрел в потолок.

В портфеле – фотокопии дневника Лапшина, протокол его допроса, записка от Митрича, конверт от Стрельцова с двумя листами по Терентьеву.

Это была – серьёзная папка. Не достаточно для возбуждения дела против Терентьева, но достаточно для того, чтобы Ирина и я могли сказать в любой компетентной инстанции – «у нас есть конкретные документы, конкретные подписи, конкретные имена».

Терентьев – закрыл дело Воронова А. М. лично. Письменно. С подписью.  Этот лист был – пуля.

Я думал – что он подумает, если узнает, что копия его указания всплыла? Что лежит у молодого опера из Краснозаводска и у помощника прокурора?

Возможно, ничего. Возможно – постарается отозвать дело, сменить юрисдикцию, сделать всё, чтобы документ исчез.

Возможно – испугается. И тогда – будет действовать жёстче.

Я подумал – поэтому Зимин подождал. Он знал – что‑то такое всплывёт. Он ждал, пока я соберу карту полностью. Сейчас – когда у меня есть указание Терентьева в письменном виде – карта замкнулась на бумаге. Можно идти к Зимину.

Это и было – приглашение «когда будешь готов».

Я закрыл глаза. Заснул.

В понедельник утром я был в Краснозаводске. Поезд прибыл к одиннадцати. Я взял такси до отдела.

Горелов был на работе. Увидел меня – поднял голову.

– Доехал.

– Доехал.

– Привёз?

– Привёз.

Я положил на стол портфель. Открыл. Достал – сначала протокол Лапшина, потом фотокопии дневника, потом – конверт от Стрельцова.

Горелов взял лист от Терентьева. Прочитал. Поднял глаза.

– Пуля.

– Пуля.

– У нас руки чешутся, Алёша. Но – мы не можем сейчас по нему стрелять.

– Знаю. Это – для дальнейшей работы. Сейчас – закрываем то, что закрывается. Дело Громова – обвинение по Потапову. Дело Воронова А. М. – открываем в Москве через Ирину.

– А Терентьева?

– Терентьев – пока. Потом.

– Когда?

Я подумал.

– После Зимина.

Горелов кивнул. Не спрашивал больше.

В прокуратуру я зашёл к двум. Ирина была у себя.

– Алексей.

– Ира.

Она посмотрела на меня. Я положил перед ней портфель.

– Документы.

Она открыла. Перебирала листы – медленно, серьёзно. Читала записку Шевченко. Читала указание Терентьева. Читала протокол Лапшина. Перелистывала фотокопии дневника.

Через час она подняла голову.

– Алексей.

– Что?

– Это – много. Это – целый архив.

– Я знаю.

– Дневник Лапшина – отдельная вещь. Двадцать шесть лет работы оперуполномоченного, с записями. Если расшифровать – там можно найти ещё имена, ещё связи.

– Знаю.

– Указание Терентьева – для меня это – конкретное доказательство участия в сокрытии. Он закрыл дело о смерти Воронова А. М., передал в особый отдел, без следствия по обстоятельствам. Это – нарушение процедуры. Это – статья.

– Заместитель Генерального прокурора СССР?

– Тогда был. Сейчас – другая должность, но ответственность за то, что было – не списывается.

Она положила лист.

– Алексей. Мы подаём по нему сейчас?

Я подумал. Сказал – то, что и Горелову:

– Не сейчас. Сейчас – закрываем Громова и Воронова А. М. Терентьев – потом, когда будем готовы. Эти материалы – оставим в надёжном месте, защищённом.

– Где?

– Я думаю – у тебя в сейфе в прокуратуре, плюс копии – у Зимина.

– У Зимина?

– Через него. Ему я должен передать – он давно ждёт. Если у него тоже будут эти материалы – это страховка.

Ирина задумалась. Кивнула.

– Согласна. Сделаю – у меня в сейфе будут оригиналы. Копии – отдадим Зимину через какой‑то канал.

– Хорошо.

Она встала, обошла стол. Села рядом со мной, не напротив. Положила руку на моё плечо.

– Алексей.

– Что?

– Ты – устал.

– Устал.

– Сегодня вечером – приходи ко мне. Поужинаем. Поспишь, отдохнёшь.

– Приду.

Она поцеловала меня в висок. Тихо.

– Я тебя ждала.

– Знаю.

В коммуналке я был к вечеру. Нина Васильевна на кухне.

– Алёша, доехал!

– Доехал.

– Голодный?

– Спасибо, у Иры буду ужинать.

Она кивнула.

– Понятно.

Я зашёл в свою комнату. Положил портфель. Сел на кровать.

Папка с документами – теперь крупная. Терентьев на бумаге. Лапшин с дневником. Стрельцов с указанием. Письмо Алёши Лидии. Личное дело. Связь Ильин‑Воронов А. М.‑Потапов. Описание Чуни. Опознание Хохлова. Сторожев.

Это был – конечный материал части моей работы. Завтра – иду к Нечаеву и Ирине, оформляем закрытие. Послезавтра – направление в Москву. Через несколько дней – обвинение Громова с двумя эпизодами.

И – потом – я иду к Зимину.

Я положил папку под матрас, в тетрадь. Закрыл матрас.

Встал, оделся для встречи с Ириной. Вышел.

Шёл по Краснозаводску. Уже совсем весна – снег почти сошёл, лужи, грязь, мокрая земля. Тёмный вечер, фонари жёлтые, в лужах отражаются.

Мой город. Мой апрель. Моя жизнь.