Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

Глава 3

Папка лежала у Нечаева до двух часов.

Он вернулся с совещания в управлении к одиннадцати, зашёл в кабинет, увидел папку. Кивнул дежурному – «пусть заходит, когда прочитаю». Прочитал за два часа. Я это знал – потому что дежурный позвонил в одиннадцать пятнадцать: «Нечаев пришёл, видел папку». А в два ровно Маша‑машинистка пришла ко мне наверх: «К Петру Семёновичу, срочно».

Я спустился.

Нечаев сидел за столом. Папка открыта, страницы перелистаны – видно было, что читал внимательно, карандашом ставил галочки на полях. Он поднял голову, когда я вошёл. Кивнул на стул.

– Садись.

Я сел.

Он смотрел на меня секунд пять молча. Лицо было непроницаемое – служебное. Нечаев умел так смотреть. Не злой, не добрый – никакой.

– Воронов, – сказал он. – Ты понимаешь, что ты принёс.

– Понимаю.

– Скажи.

– Возобновление дела семьдесят четвёртого года, закрытого по указанию сверху. С выходом на Громова и, возможно, на лиц, стоявших над ним.

Он помолчал.

– С согласованием Савельевой.

– Да.

– До меня.

– Да.

– Почему?

Я подумал.

– Потому что мне нужно было понимать, пойдёт ли прокуратура. Если бы вы прочитали первым и сказали «нет» – ваше «нет» было бы административным. Я хотел иметь за спиной её «да», прежде чем идти к вам.

Нечаев смотрел на меня долго.

– Это неправильно по субординации.

– Знаю.

– Но это правильно по существу.

Я промолчал.

Он откинулся на стуле. Закурил – редко у него, только в сложных разговорах. «Беломор». Я подумал ненароком – такая же пачка, как у Хоря.

– Семьдесят четвёртый год, – сказал Нечаев. – Я тогда был зам начальника. Дело Потапова закрывал Лапшин. Закрывал – под моим началом. Я визу ставил.

Я кивнул. Это было в папке.

– Ты хочешь знать, знал ли я, что подпись была ложью?

– Хочу.

Пауза.

– Знал, – сказал Нечаев. – Неполно. Но знал, что дело закрывают не потому, что это несчастный случай. А потому, что сверху сказали – закрывайте.

– Сверху – это кто?

– Позвонили из прокуратуры области. Областной прокурор сам звонил моему тогдашнему начальнику. Начальник передал Лапшину. Лапшин закрыл. Я подписал.

– Почему подписали?

Он посмотрел на меня.

– Потому что у меня было двое детей, беременная жена и карьера. И потому что я знал: если не подпишу, подпишет следующий, а меня – снимут. Ничего не изменится, только мне станет хуже.

– Понимаю.

– Не понимаешь. – Он погасил папиросу. – Ты молодой. У тебя нет детей. У тебя всё впереди. Ты можешь рисковать. Я в свои сорок семь – не могу так рисковать, как ты в двадцать шесть. У меня – те же двое детей, теперь уже подростки, и старший через два года в институт. Я считаю риски иначе.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня.

– Но это не значит, – сказал он, – что я не хочу, чтобы это дело раскрылось.

– А значит что?

– Значит, что я его не возобновлю своим распоряжением. Но если прокуратура откроет – я не буду против. И буду помогать в пределах разумного. Негромко. Без резких движений.

Я кивнул.

– Хорошо.

– Савельева примет?

– Примет.

– Уверен?

– Уверен.

Нечаев снова закурил. Посмотрел в окно.

– Воронов.

– Да?

– Будь осторожен. Это не просто Громов. Это – выше. Там люди, которых я не знаю по именам, но про которых чувствую, что они есть. У тебя теперь будет меньше защиты, чем ты думаешь.

– Я знаю.

– Не знаешь. Но ладно. – Он повернулся ко мне. – Папку возьми. Неси в прокуратуру. Когда Савельева откроет производство – приходи, оформим следственные действия по линии отдела.

Я взял папку.

– Спасибо, Пётр Семёнович.

Он махнул рукой.

– Иди.

Я вышел.

В прокуратуре я был в три. Ирина приняла папку, зарегистрировала в журнале входящих как официальное сообщение от сотрудника угрозыска. Постановление о возбуждении производства она подпишет к концу недели – надо было ещё пройти по формальностям, согласовать с её руководителем.

– Рискованно, – сказала она, когда я выходил. – Но это уже не твой риск.

– Твой?

– Мой.

Я остановился у двери.

– Ира.

– Что?

– Если прижмут – скажи мне. Не одна.

Она посмотрела на меня.

– Скажу.

Я вышел.

В отделе я сел за свой стол. Горелов был на своём, писал. Посмотрел на меня, когда я вошёл.

– Принял?

– Принял. И Нечаев принял.

– Нечаев?

– Он знал в семьдесят четвёртом. Не полностью, но знал, что закрывают не по делу. Сейчас – сам возобновлять не будет, но мешать не будет.

Горелов кивнул.

– Это хорошо. Лучше, чем если бы мешал.

Он отложил ручку.

– У меня новости. По Лапшину.

– Рассказывайте.

– Я запрос отправил ещё в пятницу – по неофициальным каналам, через знакомого в Ростовском управлении. Сегодня пришёл ответ по телефону. Лапшин в Ростове, работает в охране строительного треста, уволился из милиции по собственному в семьдесят шестом, причина ухода в личном деле не указана. Живёт один, жена умерла в семьдесят восьмом, детей нет. Пьёт.

– Пьёт сильно?

– Средне. Работу не теряет, но вечерами – да.

– Связаться сможем?

– Знакомый сказал – если приедешь, организует встречу неофициально. В отдел вызывать нельзя – Лапшин сразу закроется. А в пивной – может быть.

– Когда ехать?

– Когда закончишь с Ленинградом. Сейчас – смысла нет, ты уедешь через три недели.

Я кивнул. Правильно.

– И ещё, – сказал Горелов. – По номеру машины. Я пробил через знакомого в ГАИ – серия «К» с завода «Красный металлург». В семьдесят четвёртом году на заводе было четыре «Волги» с этой серией. Две директорские и одна – Громова. Четвертая – зам директора по производству, Ставровский Николай Иванович.

– Где он?

– В Москве. Перевели в министерство в семьдесят шестом. Курирует отрасль. Полковник в запасе, связи.

Я присвистнул. Тихо, внутренне.

– Значит, одна из этих машин могла быть той ночью в лесу.

– Могла. Ставровский или Громов – самые вероятные. Директорские машины – это с водителями обычно. Две остальные директорские – один директор был в командировке в Харькове в те даты (проверил), второй – умер в семьдесят пятом, деталей не найдёшь.

– То есть: Громов или Ставровский.

– Да.

Я смотрел на Горелова. Он смотрел на меня.

– Это большое, – сказал я.

– Очень.

– Ставровский – министерство. До него не дотянуться.

– Пока – нет. Пока собираем материал. Если выйдем на конкретное – тогда посмотрим, до кого можно дотянуться.

Я кивнул.

– Хорошо. Спасибо, Горелов.

– Не за что.

Он вернулся к своей работе. Я сидел, смотрел на свою пустую страницу блокнота.

Ставровский Николай Иванович. Министерство. Полковник в запасе.

Это было выше, чем я предполагал. Выше, чем Громов. Возможно, это и было то, на что намекал Зимин, когда прислал вырезку.

Вечером я пошёл к Вале‑почтальонше.

Пушкинская 17, первый этаж, квартира два. Я знал дорогу – был там неделю назад, когда познакомился. В руке – пачка «Индийского» кофе из заказа, который Митрич достал для меня через знакомую на базе.

Валя открыла сразу – как будто ждала.

– Воронов! – сказала она, будто увидела родственника. – Заходи, милок.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги – в квартире было чисто, она стелила дорожки.

– Я ненадолго.

– Все так говорят. Потом – чай до ночи. Садись.

Я прошёл на кухню. Кот спал на том же стуле, что и в прошлый раз. Валя поставила чайник.

– Я тебе кое‑что принёс, – сказал я. Достал из пакета кофе, положил на стол.

Она посмотрела. Взяла пачку. Понюхала сквозь упаковку.

– Ох, милок. Индийский. Настоящий.

– Настоящий.

– Я это не часто. Знаешь, мне подруга в Ленинграде привозит иногда – сестра моя, Аньку помнишь, я тебе про неё говорила. А здесь – не бывает. Тут только растворимый «Пеле», да и тот с очередью.

– Я знаю.

Она убрала пачку в буфет. Села.

– Зачем такие подарки?

– Я к вам с просьбой.

– Вижу, что с просьбой. Но ты – ты хороший, с тобой приятно. Даже если с просьбой. Что у тебя?

Я помолчал, собираясь. Потом сказал:

– В прошлый раз – я вас спрашивал про письма с Ленинграда. Вы упомянули фамилию отправителя – Гинзбург.

– Упомянула.

– Гинзбург – кому ещё писал на вашем участке? Кроме Осипа Марковича, пятая квартира?

Валя задумалась. Сидела, глядя в чашку, перебирала в памяти.

– Гинзбург, Гинзбург… – проговорила тихо. – Надо подумать. У меня память на фамилии хорошая, но не сразу – надо копаться.

Она молчала минуту. Я не торопил.

– Да, – сказала она наконец. – Был ещё один. Регулярно получал. Примерно год. Фельдман – фамилия получателя. Имя не помню. Жил не на моём участке, но у меня смена иногда перекрывалась с Петровной, соседним участком. Я за неё выходила, когда она болела. Тогда и видела.

– Где жил Фельдман?

– На Ленинском проспекте. Дом восемнадцать, кажется. Или двадцать. Точнее сказать – надо смотреть по карте, я не помню.

– Работал где?

– Преподавал в политехе. Это я знаю – потому что один раз случайно разговорилась с ним в подъезде. Тогда он сам мне сказал. Молодой, не старый. Лет тридцати пяти.

– Получал от Гинзбурга регулярно?

– Регулярно. Раз в две недели примерно. С семьдесят восьмого, может чуть раньше. Год или полтора.

– А потом?

– Потом – прекратилось. В этом году, летом. Примерно в июне. Я помню, потому что как раз в июне Петровна вышла с больничного, я перестала на её участок ходить. Но до этого – регулярно, а потом – ни одного.

Я записывал.

– Фельдман сейчас живёт там же?

– Не знаю. Я на том участке не хожу с июня. Можно у Петровны спросить.

– Спросите?

– Спрошу. Завтра, после работы.

– Спасибо.

Валя посмотрела на меня.

– А что это за Гинзбург, милок? В чём он нехороший?

Я подумал.

– Пока не знаю, – сказал я честно. – Возможно, ни в чём. Просто – регулярный отправитель из Ленинграда двум людям в нашем городе. Хочу понять, кто это такой и почему.

Она кивнула. Принимала.

– Хорошо. Спрошу у Петровны.

Чайник засвистел. Она заварила чай, достала варенье – вишнёвое, с косточками. Мы пили чай, разговаривали о разном. Про её сестру Аню в Ленинграде – «живёт в Василеостровском, работает в библиотеке, одна, дети уехали». Про соседей по дому – Семиглазовых, которые получают письма от сына. Про кота – «Барсик это, ему двенадцать, старше меня на дистанции».

– Старше вас?

– В кошачьих годах. Один год – семь наших. Ему двенадцать – значит, за восемьдесят. Старее меня.

Я улыбнулся. Барсик поднял голову, посмотрел на меня равнодушно, опустил.

– Валя.

– Что?

– Ещё вопрос. Не про Гинзбурга.

– Спрашивай.

– На вашем участке много кто получает переписку с другими городами? Ленинград, Москва, ещё куда?

Она задумалась.

– Ну, кто с кем. В основном – родственники. Семиглазовы – с сыном в Архангельске. Нюра из двенадцатой – с дочкой в Казани. Осип Маркович – вот он разнообразно, я тебе говорила. Фельдман был. Есть ещё учительница в четвёртом доме, Мария Петровна, она пишет подруге в Вильнюс – одна переписка уже лет двадцать, я знаю всё про них обеих, не встретив ни разу.

Она рассмеялась.

– Такая работа.

– Такая.

– А мужчин, которые переписываются с мужчинами в других городах регулярно – у вас кто?

Она подумала.

– Фельдман был. Осип Маркович – у него разные, но да, в основном мужчины. Ещё… – она задумалась. – Инженер один, Васильев с «Красного металлурга», он переписывался с кем‑то из Горького. В семьдесят шестом, семьдесят седьмом. Потом перестало. Но это я помню смутно, можно не считать.

Я записал. Васильев, завод «Красный металлург», переписка из Горького, 1976–77. Не обязательно связано, но – пометил.

Мы ещё посидели. Я допил чай, встал.

– Пойду.

– Иди. Заходи ещё, милок. С кофе – с удовольствием. Без кофе – тоже с удовольствием, просто скажу «жадина».

Я улыбнулся.

– Постараюсь – с кофе.

На лестнице я записал в блокнот ещё две строки:

«Фельдман. Политех. Ленинский 18 или 20. Гинзбург писал с 78‑го, прекратил в июне 79‑го».

«Васильев, „Красный металлург“. Горький, 76–77. Проверить».

Вторник и среда прошли в рутине.

Горелов и я работали по заявлению – хулиганство в общежитии швейной фабрики. Компания молодых парней из другого района приехала на танцы, подрались с местными. Одного из местных порезали – лёгкое ранение, но заявление подали. Мы допрашивали обе стороны по очереди – девушек, администрацию общежития, вахтёршу, которая всё видела.

К среде установили двоих приехавших, поехали к ним на квартиру – взяли одного, второй скрылся к родственникам в деревню. Мы оформили того, кто был, передали следователю. Второго – в розыск.

Обычное дело. Руки в этой работе – в глине и земле рутины. Пока я ворочал бумаги по хулиганам, в голове параллельно шли: Фельдман, Гинзбург, Ставровский, Лапшин, Ильин, Васильев. Список рос.

В четверг утром меня вызвал Нечаев.

Я поднялся. Он был один в кабинете – Маша вышла за чаем.

– Воронов. Садись.

Я сел.

– Есть запрос из Ленинграда. – Он протянул мне листок. – Управление ГУВД Ленинграда. Им нужен опер с опытом нестандартных дел – серия краж в музейной среде. Приглашают на командировку в порядке обмена опытом. Месяц, может, полтора.

Я посмотрел на листок. Формальное письмо – на бланке, с печатью. Приложена характеристика требуемого специалиста – молодой, до тридцати пяти, без семейных обязательств, готовый к длительной работе в Ленинграде.

– Странно – что именно ко мне?

– Они не к тебе. – Нечаев посмотрел на меня. – Запрос пришёл в управление области. Из области в отделы – по возможным кандидатурам. Мы предлагаем – тебя.

– Почему?

– Потому что у тебя дело Громова в послужном списке. Потому что ты молодой, без семьи, подходишь по формальным параметрам. И – потому что, честно говоря, ты сейчас копаешь Потапова, и тебе, возможно, в Ленинграде понадобятся кое‑какие связи, которые мы местным оформить не можем.

Я смотрел на него.

– Вы это специально?

Нечаев пожал плечом.

– Запрос пришёл сам. Я мог предложить Горелова – ему полтора месяца в Ленинграде вредно, у него жена и дети. Я мог предложить Петрухина – он не справится. Я предложил тебя – по объективным причинам. А то, что тебе оно кстати – ну, оно кстати.

Я кивнул.

– Когда ехать?

– Пятнадцатого декабря. У тебя – три недели на закрытие текущих дел. Горелов возьмёт Потапова на время твоего отсутствия – я согласовал с ним вчера.

– Спасибо, Пётр Семёнович.

– Иди работай.

Я встал.

– Воронов.

– Да?

– В Ленинграде – осторожно. Другой город, другие правила. Не лезь, куда не просят. И – не забывай, что ты в командировке от нас. Любой твой ход там – отзовётся здесь.

– Понял.

Горелов узнал сразу – Нечаев уже с ним говорил накануне. Когда я вернулся в кабинет, он посмотрел и сказал:

– Значит, пятнадцатого.

– Пятнадцатого.

– Новый год там.

– Там.

Он покачал головой.

– Первый раз в Ленинграде?

– Первый.

– Тогда предупреждаю. Там – снобы. Краснозаводский опер для них – из деревни. Не играй в столичного, будь просто собой. Они это оценят больше.

– Понял.

– И – я на Потапова сяду, пока тебя нет. По Лапшину и Ставровскому – буду тихо двигать. Вернёшься – продолжим.

– Спасибо, Горелов.

– Да хватит меня благодарить. Мы же в одной команде теперь.

Он улыбнулся – редко у него. Я улыбнулся в ответ.

Вечером я пошёл к Ирине.

Не домой – в прокуратуру. У неё был поздний рабочий день. Я пришёл в шесть, она ещё сидела. Я постучал, вошёл. Она подняла голову.

– Алексей?

– Минуту есть?

– Есть. Садись.

Я сел.

– Меня отправляют в Ленинград. С пятнадцатого декабря. Месяц‑полтора.

Она смотрела на меня. Положила ручку.

– Командировка?

– Серия краж в музеях. Запросили опера с опытом нестандартных дел.

– Тебя – специально.

– Формально – по соответствию параметрам. Фактически – да, специально.

Она подумала.

– Нечаев?

– Нечаев. Но и – возможно, выше. Не удивлюсь, если там есть рука, которая подставила мой запрос. Гинзбург – Фельдман – Ленинград. Всё сходится.

– Зимин?

– Возможно.

Она кивнула. Долго молчала. Смотрела на стопку дел перед собой – не на меня.

– Надолго?

– Месяц‑полтора.

– Понятно.

Пауза.

– Ира.

– Что?

– Я тебя слышу.

Она подняла глаза.

– Что ты меня слышишь?

– Слышу, что тебе не нравится.

Она смотрела на меня. Долго. Потом сказала:

– Не нравится. Но – это глупо. Командировки бывают. Особенно у оперов. Я знала это, когда начала с тобой разговаривать.

– Не глупо.

– Что не глупо?

– То, что не нравится. Это – нормально.

Она слабо улыбнулась.

– Возвращайся, – сказала она. Просто, без интонации.

– Вернусь.

– Точно?

– Точно.

Мы помолчали. Она смотрела в окно – там уже было темно, горели фонари во дворе.

– Алексей.

– Что?

– Ты говорил в понедельник – если прижмут, сказать тебе. Пока ты здесь. А когда уедешь?

– Пиши. По почте – нельзя. По телефону – можно, но коротко. Лучше – через Горелова. Он будет на связи.

– Хорошо.

– И – Ира.

– Что?

– Ты можешь передумать по Потапову. Если тебя будут жать – имеешь право отступить. Я не обижусь.

Она посмотрела на меня.

– Не отступлю.

– Ира.

– Не отступлю, Алексей. Это моё решение. Я его уже приняла.

Я кивнул.

– Хорошо.

Она встала из‑за стола, подошла ближе. Мы стояли в полуметре – в прокурорском кабинете, при включённой лампе, при открытой двери.

– Я буду ждать, – сказала она тихо. – Вот так – буду.

– Я буду возвращаться.

Она кивнула. Вернулась за стол.

– Иди. У меня ещё час работы.

Я вышел.

В пятницу вечером я сидел с Ниной Васильевной на кухне. Рассказал ей про командировку.

Она слушала. Помешивала суп – варила на выходные, наперёд.

– В Ленинград, – сказала она. – Надолго?

– До конца января примерно.

– Новый год там встретишь.

– Там.

Она помолчала.

– У меня в Ленинграде дочь.

– Знаю. Вы говорили когда‑то, вскользь.

– Говорила. – Она отложила ложку. – Елена. Сорок три года. Научный сотрудник в Эрмитаже – по русской живописи восемнадцатого века. Замужем, двое детей. Муж – тоже искусствовед, в университете преподаёт.

– Она здесь бывает?

– Редко. Последний раз – на мои семьдесят, в прошлом году. До этого – за год. Звонит раз в две недели. Пишет письма – я храню.

Она встала, пошла в свою комнату. Вернулась с маленькой записной книжкой. Открыла, нашла страницу. Написала на отдельном листке адрес и телефон – аккуратным старым почерком, с закорючками.

– Вот. Если будет минута – передай ей привет. Скажи – от Нины. Не «от мамы» – от Нины. Так она поймёт.

– Почему «от Нины»?

Она посмотрела на меня.

– Она не любит слова «мама». Так было всегда, с детства. Я звала её Леночкой, она меня – Ниной. С пяти лет. Так у нас осталось.

– Хорошо. От Нины.

Она положила листок на стол передо мной. Я взял, посмотрел – адрес был на Петроградской стороне, улица Куйбышева.

– Она хорошая, Алёша. Просто – занятая. И – другая. Не как я. Не осуждай, если будет сухо.

– Не буду.

– Я тебе пирогов в дорогу испеку. В поезде кормят плохо – знаю, Петя всю жизнь ездил.

– Не надо, правда.

– Надо.

Я не стал спорить.

Мы молчали некоторое время. Потом она сказала:

– Алёша.

– Что?

– Не ищи там никаких ответов, которые тут не нашёл. Ленинград – красивый город. Но он – чужой город. Ответы – они всегда там, где ты есть.

Я посмотрел на неё. Она сказала это спокойно, глядя в суп, не на меня.

– Я не ищу ответов.

– Ищешь. Ты всегда ищешь. Я же вижу.

– Ну – может быть.

– Помни. Чужой город – не твой. Красота – не помощь. Помощь – здесь.

Я не стал отвечать. Сидел, смотрел, как она помешивает суп.

Ленинград. Гинзбург. Фельдман. Командировка, удобно совпавшая с моим делом. Елена Гавриловна, которая не любит слова «мама». Пироги в дорогу.

Слишком много всего – и всё сразу.

– Нина Васильевна.

– М?

– Спасибо.

– За что?

– За то, что видите.

Она посмотрела на меня.

– Это – ничего. Я – старая. Мне только и остаётся, что видеть. Ты – иди и работай.

Она снова помешала суп.

За окном опять шёл снег – после двух дней оттепели похолодало, и шёл снег. Декабрь приближался, уже дышал – через неделю первый день.

Я сидел на кухне с Ниной Васильевной и думал, что моя первая зима здесь теперь будет ленинградская. Большой, пышный, имперский город, который я в той жизни видел пару раз – по службе, в двухтысячных.

Сейчас он был другой. Восемьдесят первый год после революции. Третий год до Олимпиады. Полгода до Афгана – которого они ещё не знают, но я знаю.

Я закрыл глаза на секунду. Потом открыл.

– Ещё суп будет готов минут через двадцать, – сказала Нина Васильевна. – Подождёшь?

– Подожду.

– Пока – чай?

– Чай.

Она поставила чайник. Я сидел, смотрел в окно.

Снег шёл.

Глава 4

Три недели до отъезда – это много и мало одновременно.

Я начал считать дни в субботу первого декабря. До поезда – ровно две недели. Странно – в обычной жизни две недели проходят, не оставляя следа. Здесь – каждый день был отдельным, со своими делами, лицами, разговорами.

Понедельник третьего декабря я начал с того, что закрывал то, что мог закрыть. Хулиганов из общежития – оба в итоге пойманы, второй сам пришёл с повинной к участковому, испугавшись ареста родственников в деревне. Дело в прокуратуру. Кражу на Кировой – оформили окончательно, грузчик признался во всех эпизодах. Мелкая жалоба от завода на спирт – передал Горелову, сам не успевал.

Во вторник на планёрке Нечаев официально объявил о моей командировке. Петрухин усмехнулся:

– В Ленинград. Поднимается лейтенант.

– На месяц, – сказал я.

– В Ленинграде остаются и не на месяц.

Это было полуподколка‑полузависть. Я не ответил. Горелов посмотрел на Петрухина и сказал:

– Степан, твоё хулиганство в овощебазе ещё не закрыто. Ты бы лучше ходил, а не комментировал.

Петрухин что‑то пробурчал. Планёрка пошла дальше.

После планёрки Горелов сказал мне:

– Не обращай внимания. Он завидует. Его в командировку не звали никогда.

– Я не обращаю.

– Хорошо.

В среду пятого декабря я зашёл к Митричу. Не по делу – просто.

Он сидел в каморке, топил печку. Чай у него уже был заварен – я попал на его перерыв.

– Воронов, – сказал он. – Слышал, уезжаешь.

– Слышал быстро.

– А как же. Город маленький.

Я сел. Он налил чай.

– Посоветовать что‑нибудь хочешь? – спросил он.

– Скорее – попрощаться на полтора месяца.

– Прощаться – это до могилы. Ты в Ленинград едешь, не помирать.

– Хорошо. Не прощаться. Сказать «до свидания».

– Это другое дело.

Он отпил чай. Помолчал.

– Воронов. Ты в Ленинграде поосторожнее.

– Все говорят.

– Все правильно говорят. Слушай.

– Слушаю.

– Я там был два раза в жизни. В первый раз – после войны, в сорок шестом. Привёз сослуживца – он умирал, я его вёз умирать к матери. Дотащил. Жил ещё неделю, потом умер. Тогда я Ленинград не видел – видел только дорогу, мать его, вокзал и обратно.

– А второй?

– В шестидесятом. Тоже коротко. Меня послали по линии профсоюза, на конференцию. Три дня. Я там увидел кое‑что – тебе пригодится.

– Что?

Митрич поставил кружку.

– Ленинградцы – особый народ. Они тебя сначала будут проверять. Не словами – взглядом, отношением. Ходить кругом. Смотреть, как ты ешь, как говоришь, как несёшь себя. Это у них не от снобизма – это от блокады.

– Блокады?

– Да. У них в каждой семье – свой блокадный опыт. Кто‑то умер, кто‑то выжил, кто‑то спасал. Это поколение – они проверяют людей. Кто свой, кто чужой. Кто выдержит, кто сломается. Это в них въелось так глубоко, что они уже сами не замечают.

– А молодые?

– Молодые – наследуют. Через родителей. Через атмосферу города. Это чувствуется.

Я кивнул. Принял.

– Ещё одно. – Митрич закурил. – Ты там будешь работать с местными ментами. Они – другая школа. Жёстче, циничнее. Они в день видят больше, чем ты в нашем городе за месяц. У них всё быстрее, грубее, голее. Не пугайся – это не значит, что они хуже. Просто такая работа.

– Понимаю.

– И – последнее. Ты меня слышишь?

– Слышу.

– Не все, кто там тебе будет помогать, – будут чисто помогать. Кое‑кто – будет вести. По своим целям. Ты молодой, можешь не отличить. Старайся отличать.

Я смотрел на него.

– Митрич.

– Что?

– Вы говорите так, будто знаете, что меня ждёт.

– Я не знаю. Я знаю только тип города и тип работы. Остальное – твоё.

Он погасил папиросу.

– Иди, опоздаешь.

В четверг я пошёл к Хорю.

Принёс две пачки «Беломора» и бутылку портвейна – он, я знал из разговоров, иногда вечерами выпивал, не сильно, по чуть‑чуть. Не выпивон, а ритуал.

Хорь посмотрел на бутылку. Потом на меня.

– Что‑то случилось?

– Уезжаю на полтора месяца. В Ленинград. С пятнадцатого.

– А.

Он взял бутылку, поставил на полку. Сигареты – в карман.

– Садись.

Я сел на табурет. Ковпак поднял голову, посмотрел, опустил.

– На сколько?

– До конца января, скорее всего.

– Долго.

– Да.

Хорь молчал. Налил себе чай. Мне – тоже, не спрашивая.

– Воронов. Я тебе помогу одной вещью.

– Какой?

– Ленинград – другой мир. У них там блатные – свои, не как у нас. Жёстче, организованнее. Кодексы старые держат, особенно старики. Если попадёшь в ситуацию – нужно знать, к кому.

– И?

– Есть человек. Колун. Старый блатной, пятидесяти семи лет. Сидел много, последний раз – выпустили в семьдесят пятом. Сейчас живёт на Лиговке. Не работает официально, но не тунеядствует – у него есть способы. Авторитет в среде. Если тебе придётся туда соваться – иди к нему.

– Как найти?

– Адреса не знаю. Спроси на Лиговке у кого попало – старики знают. Скажешь – «от Хоря с Краснозаводска». Он поймёт. Мы с ним сидели в шестьдесят восьмом, в Усть‑Илимске.

– А я что ему скажу?

– Скажешь – что тебе нужно. Прямо. Колун не любит долгих разговоров. Скажи, что ты опер, что у тебя дело, что не лезешь в их кухню – нужна точечная помощь. Объяснишь конкретно. Он либо поможет, либо откажет. Если откажет – без обиды. Не торгуйся.

– Понял.

– И ещё. – Хорь посмотрел на меня. – Ты ему скажешь обо мне. О том, что я тебя послал. Он – должник. Я в Усть‑Илимске ему один раз помог в драке, серьёзно. Он это помнит. Если скажешь от меня – это вес.

Я кивнул. Записал в блокнот: «Колун, Лиговка, от Хоря, Усть‑Илимск 68».

– Спасибо.

– Не за что.

Хорь смотрел в окно. Помолчал.

– И ещё, Воронов. – Голос у него стал суше. – Ты там – смотри. У тебя дело пошло большое. Я не лезу, не спрашиваю. Но если ты в Ленинграде ввяжешься во что‑то по своей линии – будь осторожен с людьми. Любой, кто тебе помогает, – может быть подставлен. У вас, ментов, это редкость, у нас – норма. Привыкай.

– Привыкаю уже.

– Хорошо.

Он встал, пошёл к печке, подкинул полено. Вернулся.

– Вернёшься – заходи.

– Зайду.

– И «Беломор» приноси. Я к нему привык.

– Принесу.

Я вышел на улицу. Снег сыпал крупный, медленный. На станции гудел тепловоз, вдалеке. Я шёл и думал: Колун. Лиговка. Если в Ленинграде придётся выйти на уголовный мир – это вес. Хорь дал мне нечто, что он сам не имел при выезде в Ленинград – введение.

В пятницу седьмого декабря я зашёл к Вале.

Она ждала – я предупредил. Открыла, в фартуке, с покрасневшими руками – пекла что‑то.

– Воронов, заходи. Пироги делаю – с капустой и с яблоками. Тебе с собой положу.

– Не надо, Валя.

– Надо. Я уже договорилась с Ниной Васильевной – она тоже печёт. Она своё, я своё. Тебе – на двоих.

Я улыбнулся. Они уже договорились.

На кухне пахло выпечкой и сладким – печёные яблоки. Тесто на доске.

– Я к Петровне зашла, – сказала Валя, не отрываясь от теста. – Спросила про Фельдмана.

– И?

– Уехал. В сентябре.

– Куда?

– Не знает точно. Кто‑то говорил – в Ленинград. Кто‑то – что в Москву. Квартиру он не продал, числится в ЖЭКе, но фактически – съехал. Соседи говорят – вещи вывез летом, в августе. Дверь закрыл.

– Семейный? Один?

– Один. Жил один. Холостой, или разведённый – не знаю.

Я записал. Фельдман уехал в августе. Гинзбург перестал писать в июне. Между этими событиями – два месяца.

– Спасибо, Валя.

– Это всё.

– Уже много.

Она посмотрела на меня.

– Воронов.

– Да?

– Ты меня не используй.

Я поднял глаза. Она смотрела серьёзно – без улыбки.

– Я не использую.

– Я знаю. – Она кивнула. – Но скажу всё равно. Я тебе помогаю не потому, что должна. И не потому, что ты приносишь кофе. Я тебе помогаю, потому что вижу – ты делаешь что‑то нужное. Если бы я видела, что нет, – я бы тебя в дом не пустила. Кофе или нет.

– Понял.

– И ещё – если что‑то будет такое, что мне опасно, – ты мне скажешь. До того, как ввязать. Я не хочу узнавать про опасность задним числом. Понял?

– Понял.

– Тогда хорошо.

Она вернулась к тесту. Я сидел, смотрел, как она работает. Тесто было мягкое – она его раскатывала легко, движениями, отработанными десятилетиями. Барсик спал на стуле – как всегда.

– Сестре в Ленинграде, – сказала она через минуту. – Тебе адрес дать?

– Дайте.

Она вытерла руки, нашла листок. Записала. Имя – Анна Серафимовна, фамилия Костычева. Адрес на Васильевском, шестая линия.

– Передай ей привет от Вали. Скажи, что я жива. Что Барсик жив. Что зима ранняя, а сама держусь.

– Передам.

– Если будет трудно с кем‑то говорить – звони ей. Она поможет, если в её силах. Старая, шестьдесят пять, но соображает.

– Спасибо.

Она кивнула. Я взял листок, положил в блокнот.

Третий человек, который посылает меня в Ленинград с весточкой. Митрич – нет, у него никого там не было. Хорь – Колун. Валя – сестра. Нина Васильевна – дочь.

Я начал думать – что‑то странное в этом совпадении. Половина людей, которым я мало‑помалу доверяю, имеют ленинградские связи. Это могло быть случайностью. Или – нет.

В выходные я закрывал быт.

Митрич договорился со своим знакомым на рынке – Семёнычем, тем самым, через которого сапоги. Тот достал зимнюю шапку – нормальную, ушанку из кролика. У меня была шапка‑таблетка от милицейской формы, но в Ленинграде ходить полтора месяца в служебной шапке – мало того что неудобно, ещё и вроде как засветка. Кролик был тёплый, плотный, в раз нос‑уши закрывал.

Купил перчатки – кожаные, на меху. Купил шарф – серый, простой. Свитер у меня был, тёплое нижнее – было.

Чемодан – тоже принёс Семёныч, не новый, но крепкий. С металлическими углами. «Фибровый, – сказал, – переживёт всех нас». Я его взял.

Нина Васильевна сидела на кухне с кучкой ткани. Вязала из шерсти что‑то.

– Что вязете? – спросил я.

– Носки. Тебе. Шерстяные. Потолще.

– У меня есть.

– Не такие. У тебя – ходовые. Это – спать. В гостинице холодно бывает. Особенно на ленинградских вокзалах не ноги, а льдины.

Я не стал спорить. Сел за стол.

– Нина Васильевна.

– Что?

– Вы много думали про Ленинград?

Она не подняла глаз от вязания.

– Думала. Я там не была лет десять. Сейчас, наверное, изменилось. Город меняется быстро – даже когда снаружи всё то же.

– Какой он был тогда?

– Холодный. – Она задумалась. – Не от погоды. От города. Большой, прямой, серый. Красивый – да, очень. Но не уютный. Не как наш.

– А ваш – какой?

Она посмотрела на меня. Усмехнулась.

– Ты живёшь здесь четвёртый месяц и спрашиваешь меня?

– Любопытно ваше определение.

– Краснозаводск – он живой, но нескладный. У него ничего нет правильного – ни планировки, ни стиля, ни архитектуры. Но люди в нём – настоящие. Не модные. Простые. Вот и весь Краснозаводск.

– А Ленинград?

– Ленинград – наоборот. Снаружи всё правильно, внутри – холодно. Не плохо, не зло. Просто – на расстоянии.

Я кивнул. Она вернулась к носкам.

– Алёша.

– Что?

– Ты привезёшь мне фотографию Лены?

– Фотографию?