Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)

Глава 13

В среду тринадцатого февраля я пошёл к Митричу.

С утра. Ещё до отдела. Папку – в портфеле, под рукой. Я держал её при себе с того дня, как получил, не выпускал из коммуналки только под матрас. Сейчас – взял с собой.

Митрич сидел в каморке во дворе ЖЭКа. Топил печку. Один. Когда я вошёл – поднял голову, не удивился. Он, видимо, ждал.

– Воронов.

– Митрич.

Я снял пальто, сел на табуретку. Он налил чай – мне и себе. Молча. Потом поставил кружку, посмотрел.

– Получил папку?

– Получил.

– Прочитал?

– Прочитал.

– И?

Я смотрел на него. Взвешивал.

– Митрич. Откуда?

Он отпил чай. Помолчал.

– У меня – старый товарищ в Москве. Стрельцов Семён Андреевич. Мы с ним служили вместе после войны, в МУРе. Я в Москве проработал с сорок седьмого по шестьдесят третий – помощником опера, потом опером. Потом перевёлся сюда – мать болела, надо было ближе. С Семёном – связь не потерял. Письмами, иногда звонками.

– Он сейчас в МУРе?

– На пенсии. С семьдесят пятого. Но – после пенсии работал в архиве МУРа сторожем‑смотрителем. Лет пять. Сейчас уж не работает – здоровье. Но архив – знает наизусть.

– Дело Воронова Алексея Михайловича – он помнит?

– Помнит. Сам мне сказал – когда я ему написал в декабре, перед твоим возвращением.

– Декабре?

Митрич посмотрел на меня прямо.

– Алексей. Я тебе кое‑что скажу – что не сказал раньше.

– Слушаю.

– Когда ты пришёл к нам в отдел в сентябре – приехал, как мне говорили, из Москвы – я тебя в первый же день увидел. На лестнице. Подумал – лицо знакомое. Не сразу – не сразу понял, где видел. А потом – через неделю, может, две – вспомнил. У меня дома, на старой полке, лежит фотография. С похорон. Я ездил в Москву в семьдесят пятом – мать у меня там умерла, не та, родная мать. Тётка, которая меня вырастила после войны. На похоронах – был молодой человек. Дальний родственник Семёна, через какие‑то связи. Звали – Воронов Алексей. Я с ним поговорил коротко.

Я смотрел на него, не двигаясь.

– Это был – он. Тот, чья смерть в папке.

– Возможно. Я не уверен – это было давно, я плохо запомнил лицо. Но фамилия совпала. И – лет тогда ему было – около двадцати двух. Жил в Москве, работал на заводе. Как в твоей справке.

– Что вы с ним говорили?

– Ничего особенного. Я ему рассказал – что краснозаводский. Он сказал – «я тоже, оттуда родом». Сказал, что в Москву уехал в семьдесят третьем, до этого работал на заводе Савченко. У нас. В техническом отделе чертёжником.

Я замер.

– На заводе Савченко?

– Да.

– Под Ильиным?

– Не помню. Возможно. Он не уточнял. Я не запомнил.

Я смотрел на Митрича.

– Митрич.

– Что?

– Это – большое. Это – связь, прямая. Воронов А. М. – был краснозаводским. Работал на заводе «Красный металлург». Уехал в Москву. Через два года – убит.

– Я знаю. Я об этом думал последние месяцы.

– И – папку запросили вы у Стрельцова?

– Да. В декабре. Когда увидел тебя в форме, услышал, что ты Громова раскручиваешь, понял – ты в этом деле уже глубоко. Я подумал – нужно тебе знать. Не сразу – после Ленинграда. Когда вернёшься.

– Почему не сразу?

– Алексей. – Он отпил чай. – Я – старый. Я видел много. Если бы я тебе в сентябре подсунул папку – ты бы запутался. Тогда ты ещё не знал, во что ввязываешься. Сейчас – знаешь. Сейчас – папка ляжет туда, где ей место: в общую картину.

Я молчал.

– Митрич.

– Что?

– Вы понимаете, что эта папка значит для меня лично?

Он посмотрел на меня. Долго.

– Я не знаю, кто ты, Алексей. Когда я тебя увидел в сентябре – я подумал, что обознался. Похож, но не он. Но – потом – ты что‑то слишком взрослый для опера, который только что закончил школу милиции. Ты – взрослый внутри. Я это вижу. Но – кто ты на самом деле, я не знаю. И – не спрашиваю.

– А если бы спросили?

– Я бы не получил ответ, который меня бы устроил. Поэтому – не спрашиваю. Я – на твоей стороне. Этого достаточно.

Я смотрел на него. В груди что‑то сжалось – впервые за несколько месяцев. Митрич знал больше, чем кто‑либо. И – молчал. И – помогал.

– Митрич. Спасибо.

– Не за что.

Мы пили чай. Молчали.

– Семён, – сказал я. – Ваш Стрельцов. Если будет нужно – могу к нему обратиться?

– Можно. Через меня – лучше. Он осторожный, по новым людям не говорит. Я ему напишу, если что.

– Напишите.

– Когда?

– Если поеду в Саратов – попрошу заехать в Москву на обратном пути. Поговорю с ним.

– Тогда – напишу за неделю до твоей поездки.

– Хорошо.

Я посидел ещё минуту. Потом встал.

– Митрич.

– Что?

– Вы – большой человек.

– Старый человек, Алексей. Это разное.

Я улыбнулся. Он тоже – углом рта.

Я вышел.

В отделе я был к десяти. Рассказал Горелову – про Митрича, Стрельцова, связь Воронова А. М. с заводом Савченко.

Горелов слушал. Когда я закончил, сказал:

– Ильин. Под Ильиным. Если так – мы можем проверить через личные дела завода. Я знаю человека в кадрах. Подниму карточку Воронова А. М. за семьдесят первый – семьдесят третий годы.

– Сделаешь?

– Сегодня же.

К обеду Горелов пришёл с папкой.

– Воронов Алексей Михайлович, – сказал он. – Год рождения тысяча девятьсот пятьдесят третий. На завод Савченко принят первого сентября семьдесят первого года, после окончания школы под Энгельсом, Саратовская область. Должность – чертёжник в техническом отделе. Начальник – Ильин Сергей Михайлович. Уволен в феврале семьдесят третьего по собственному желанию, в связи с переездом в Москву.

– Связи с Громовым в личном деле?

– Нет. Громов в это время был директором, но Воронов А. М. – мелкая сошка, чертёжник, под Ильиным. Прямого контакта – не было.

– А с Потаповым?

– Потапов в семьдесят первом – семьдесят третьем работал в том же техническом отделе, но в другом подразделении. Возможно – пересекались по работе.

Я смотрел на личное дело. Фотография – паспортная, восемнадцати лет. Молодой парень с короткой стрижкой, серьёзным лицом. Я смотрел в это лицо и видел – себя. Ну, не точно себя. Похоже на меня в этом возрасте – но другие глаза, другие черты. Это было чьё‑то лицо. Реальное. Жившее.

– Юр.

– Что?

– Это – он. Тот, в чьём теле я живу.

Горелов посмотрел на меня. Я понял – сказал больше, чем хотел.

Он промолчал секунду. Потом кивнул.

– Я понимаю.

– Понимаешь?

– Алёша. Я не идиот. Шесть месяцев работаю с тобой бок о бок. Ты – не тот, кем кажешься. Я не знаю, что именно – но что‑то здесь не так. Иногда ты говоришь про старые фильмы, которые ещё не вышли. Иногда – про вещи, о которых молодой опер из Москвы знать не должен. Иногда – у тебя в глазах усталость, какой у двадцатишестилетнего не бывает.

Я молчал.

– Я не спрашиваю, – сказал Горелов. – Митрич мне как‑то сказал: «не спрашивай у Воронова, что и как». Я и не спрашиваю. Просто – знай, что я вижу.

– Юр.

– Что?

– Я не могу объяснить.

– Я знаю. Не объясняй.

Мы помолчали.

– Юр. Спасибо.

– Алёша. Хватит уже благодарить. Работаем.

Вечером я был у Вали‑почтальонши.

Она открыла, увидела меня, обрадовалась.

– Алёша! Заходи.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги. Барсик – на стуле, как всегда. Поднял голову, опустил.

– Чай?

– Чай. И – у меня вопрос.

– Серьёзный?

– Серьёзный.

Она поставила чайник. Села напротив.

– Слушаю.

– Валя. Воронов Алексей Михайлович. Жил в Краснозаводске с семьдесят первого по семьдесят третий. Работал на заводе Савченко. Молодой парень, тогда – лет восемнадцать‑двадцать. Помните?

Она задумалась.

– Воронов. Воронов. – Перебирала в памяти. – Молодой парень… Я тогда работала на Привокзальной – там много барачных, общежитий. Заводских жильцов было много. Воронов?

– Чертёжник на Савченко. Жил, наверное, в общежитии или снимал угол.

– Помню одного. – Она кивнула. – Высокий, худой. Письма получал – много. Из Саратова – от женщины, я про неё тебе говорила. Лидия.

– Точно – он?

– Возможно. Имя я тогда не запомнила – на фамилию работаю, а в семьдесят третьем фамилии было много. Но – высокий, худой, в очках, был такой. Письма – регулярно, раз в неделю иногда.

– До отъезда в Москву?

– До. Потом – переехал куда‑то, я перестала видеть.

– А после отъезда – приходили на его старый адрес письма?

Она задумалась.

– Да. Несколько раз. Возвращались отправителю – «адресат выбыл». Потом – прекратились.

– Когда последний раз?

– Не помню точно. В семьдесят четвёртом, кажется, ещё были. В семьдесят пятом – нет.

– Имена‑фамилии отправителя?

– Той же – Лидии. Из Саратова.

Я записал.

– Валя. У вас – хорошая память.

– На имена и письма – да. Это моя работа.

Я кивнул. Помолчал.

– Валя. Я – хочу проверить через вас одну вещь. Если можно.

– Что?

– Есть письмо от двадцать восьмого февраля семьдесят пятого года. Из Москвы – в Саратов. От Воронова Алексея Михайловича – Лидии. Можно ли через ваши связи в почте – выяснить, дошло ли оно адресату?

Она думала.

– Это сложно. Старые письма – четыре года назад. Документация в архиве, по специальной форме можно запросить. Но – без официального запроса не дадут. По дружбе – не получится, это другие правила.

– А через прокуратуру?

– Через прокуратуру – могут.

– Хорошо. Спасибо, Валя.

Она кивнула.

– Алёша.

– Что?

– Ты этого Воронова – знал?

Я подумал. Сказал:

– Дальний родственник.

– Понятно.

Она не давила. Налила ещё чаю.

На следующий день я был у Ирины. Снова в её квартире, после работы. Я принёс ей всё, что узнал – про Стрельцова, про связь Воронова А. М. с заводом Савченко, про Ильина, про Лидию.

Она слушала, записывала. Когда я закончил, сказала:

– Запрос в Саратов отправлен. Через мою однокурсницу – Татьяну Маркову, она в районной прокуратуре. Просила – найти Лидию, имя по записям отправителя. Пока ответа нет, но – это будет.

– А запрос про Воронова А. М. в Москве?

– Тоже отправила. Через её канал. Спросила – не выявлено ли в архивах связей дела Воронова А. М. с делом Потапова. Результат жду к концу февраля.

– Хорошо.

– Алексей. – Она посмотрела на меня. – Если связь выявится – это значит, что Воронов А. М. был частью схемы. Жертвой той же сети, против которой мы работаем.

– Знаю.

– И – если так – это значит, что Громов и Ставровский знают, кто Воронов А. М. был.

– Знают.

– И – у нас есть опер с такой же фамилией в их городе.

Она остановилась. Смотрела на меня.

– Алексей. Ты понимаешь, что они могут начать тебя проверять?

– Понимаю.

– И – что найдут совпадения.

– Возможно.

– И – что подумают?

Я смотрел на неё.

– Подумают, что я – то ли его родственник, то ли продолжатель. И – возьмут меня под прицел.

– Уже взяли. По делу Потапова. Но – фамилия может усилить.

– Знаю.

Она помолчала.

– Алексей.

– Что?

– Это – твоё имя? Воронов Алексей Михайлович?

– Это – моё имя.

– Совпадение?

Я смотрел на неё. Долго.

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Нет.

Она смотрела на меня. Долго.

– Алексей. Я не понимаю – что ты от меня скрываешь. Но – я вижу, что что‑то есть. Я не давлю – но мне нужно знать одну вещь.

– Какую?

– Ты – на нашей стороне? Или на их?

Я смотрел на неё. Мог сказать – да, на нашей. Мог сказать что угодно. Но – сказал:

– Я не знаю до конца, кто я. Но – я работаю против Терентьева, против Ставровского, против всей этой сети. Это – точно. Это – моё.

Она кивнула.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Хорошо. Этого мне достаточно.

– Ира.

– Что?

– Я не могу больше сказать.

– Не нужно.

Она встала, подошла, обняла меня. Я обнял в ответ. Мы стояли долго – не двигаясь. Я думал – она знает, что я что‑то скрываю. Не знает что. Но – приняла. Без условий.

Это было – больше, чем я заслуживал. Но – я взял.

Конец февраля прошёл в работе.

Я делал текущую рутину – оформлял протоколы, ездил с Гореловым по мелким делам. Параллельно – ждал ответа из Саратова и из Москвы.

Двадцать шестого февраля Ирина получила первый ответ – из Саратова. Татьяна Маркова сообщала: Лидия найдена. Имя – Лидия Сергеевна Романова. Пятьдесят пять лет. Работает в библиотеке имени Чернышевского. Не замужем, без детей. Прописка в Саратове, Кировский район. Согласна разговаривать с представителем краснозаводской милиции.

– Едешь, – сказала Ирина.

– Еду. Когда оформлять?

– Я подготовлю командировочное на следующей неделе. Обоснование – свидетельские показания по делу Потапова. Оформлю в субботу.

– Хорошо.

В понедельник второго марта пришёл второй ответ – из Москвы. Татьяна писала: связь Воронова А. М. с делом Потапова в архивных записях – не зафиксирована. Дело Воронова А. М. закрыто как несчастный случай. Архив доступен по специальному запросу с обоснованием.

– Это – формальный отказ, – сказала Ирина. – Они не хотят без серьёзного обоснования открывать архив. Если я запрошу через прокуратуру района – могут отказать. Если через область – это уже большая процедура, и прокурор области вполне может закрыть.

– А если через Татьяну – официально?

– Татьяна – районный, она не может запрашивать московский архив МУРа. Это уровень области, минимум.

– Тогда – через Семёна Стрельцова?

– Через него – ты получишь устные сведения. Не документы. Но – для оперативной работы это иногда важнее.

– Понял.

Я подумал.

– Ира.

– М?

– Поеду через Москву. По дороге в Саратов. Заеду к Стрельцову на день.

– Это – уход в сторону.

– Знаю. Но – там ключ.

– Хорошо. Оформлю – поезд в Саратов с заездом в Москву.

– Спасибо.

В понедельник второго марта вечером я зашёл к Митричу. Сказал – еду в Саратов через неделю, заеду в Москву к Стрельцову.

Митрич кивнул.

– Напишу ему завтра. Адрес – Зюзино, Перекопская улица, дом восемь, квартира двадцать три. Стрельцов Семён Андреевич. Звонок – на табличке.

– Запомнил.

– Он строгий. Не торопись с ним. Сначала – представьтесь, передайте от меня привет. Потом – спрашивайте по делу. Он расскажет – что помнит.

– Хорошо.

– И – Алексей.

– Что?

– Семён может не всё знать. Не давите.

– Не буду.

В воскресенье восьмого марта я был у Ирины с тюльпанами. Десять штук – красные, через знакомого Митрича. В Краснозаводске тюльпаны в марте – это редкость.

Она открыла, увидела цветы, замерла.

– Алексей.

– С праздником.

Она взяла тюльпаны. Смотрела в них – не на меня. Долго.

Потом поставила на стол. Подняла глаза.

– Спасибо.

– Не за что.

Мы сидели на кухне. Ужин она приготовила простой – суп, картошка с грибами, компот. Как всегда.

– Едешь во вторник?

– Да. На неделю. С пересадкой в Москве.

– Будь осторожен.

– Буду.

– Алексей.

– Что?

– Я – за тебя боюсь.

Я смотрел на неё.

– Знаю.

– Не «знаю». Вижу. Но – боюсь больше, чем раньше. С этой папкой – больше.

– Я тоже.

– Тогда – если что‑то пойдёт не так – позвони мне. Не ему – мне. Я приеду.

– Хорошо.

Она помолчала.

– И – Алексей. Я тебе кое‑что скажу – что не говорила раньше.

– Слушаю.

– Я тебя люблю.

Я смотрел на неё.

– Ира.

– Не отвечай. Я не для ответа сказала. Я просто – чтобы знал.

Я кивнул.

Подумал. Потом сказал:

– И я тебя.

Она кивнула. На лице – что‑то сдвинулось, тёплое.

Она встала, подошла, села рядом. Я обнял её. Так и сидели – долго, молча.

Утром понедельника девятого марта я отнёс тюльпаны Нине Васильевне – отдельный букет, пять штук. Она сидела на кухне с чаем. Увидела цветы – растерялась.

– Ох, Алёша.

– С праздником.

Она взяла букет – осторожно. Поставила в банку – у нас не было вазы. Долго смотрела.

– Лет двадцать таких не получала.

– А когда последний раз?

– В шестидесятом – Петя в командировку улетел, прилетел восьмого, привёз тюльпаны. Я сейчас вспомнила.

Я смотрел на неё. Она – на цветы.

– Спасибо, Алёша.

– Не за что.

Она помолчала.

– Алёша.

– Что?

– Ты сегодня – хороший подарок мне. И – ты сам. Каждый день. Пятый месяц живёшь – я тебя видела всегда.

– Спасибо.

– Ты – как сын мне стал. – Она посмотрела на меня. – Если ничего страшного с тобой не случится – будешь сын мне. Можно?

Я кивнул. Не сразу нашёл слова.

– Можно.

– Хорошо.

Во вторник десятого марта я был в отделе. Заканчивал бумаги перед поездкой. Горелов сидел напротив, тоже работал.

К обеду – Маша‑машинистка зашла:

– Воронов. Тебе письмо. Из Ленинграда.

– Через дежурного?

– Просто пришло утром. Без обратного адреса.

Я взял конверт. Знакомый штемпель – Ленинград. Знакомый почерк – Бобин. Чёткий, аккуратный.

Открыл. Внутри – листок.

«А. М. Передаю по линии Ферштейна, через Иосифа. Иосиф вспомнил ещё одну деталь, на которую я не обратил внимания в декабре. Перед смертью Потапова Ильин говорил Иосифу: „Молодой Воронов, чертёжник из нашего отдела, который уехал в Москву два года назад, – он знал многое. Я ему говорил всё. Сейчас он на заводе Орджоникидзе. Если я сорвусь – он будет знать, что делать“. Иосиф спрашивает: знаете ли вы про этого Воронова что‑нибудь? А. Л.»

Я прочитал дважды.

Это было – подтверждение. Прямое. Ильин – наставник. Воронов А. М. – ученик. Они говорили обо всём. Когда Ильин боялся за Потапова, он сказал: «если я сорвусь, Воронов в Москве – будет знать».

И – они знали друг друга. Ильин и Воронов А. М. – не просто коллеги, а доверительная пара. Вот почему Воронов А. М. в Москве – продолжал. Вот почему его убили через четыре месяца после Потапова.

Я сидел, смотрел на листок.

Горелов посмотрел на меня.

– Что?

– Подтверждение. Воронов А. М. был учеником Ильина. Ильин ему всё рассказывал.

Я положил листок перед Гореловым. Он прочитал. Отложил.

– Алёша. Это меняет всё.

– Знаю.

– Это значит – Воронов А. М. в Москве не случайно был убит. Он продолжал работу Потапова. Систему ломал – как мог.

– Да.

– И – в его теле сейчас работаешь ты.

– Да.

Горелов посмотрел на меня. Долго.

– Это – не случайность.

– Что не случайность?

– То, что ты здесь. То, что ты Воронов. То, что ты – копаешь то же.

Я молчал.

– Алёша. Я не понимаю, как и почему. Но – я думаю, что есть смысл. Кто‑то – или что‑то – поставил тебя сюда, чтобы ты закончил.

– Кто?

– Не знаю. Может быть, ты сам – на каком‑то уровне. Может быть – Бог. Может быть – просто – так получилось. Но – закончи.

Я кивнул.

– Закончу.

В среду одиннадцатого марта вечером я сидел дома, собирал чемодан. Завтра – в шесть утра, поезд в Москву.

Чемодан – фибровый, тот же, что в декабре. Бельё, бритва, рубашки, свитер, тёплые носки от Нины Васильевны (новые, она связала за зиму). Пироги от Вали – она напекла отдельно. Книгу – тонкая, от Бобы, для дороги.

Папку Митрича – я брал с собой. В кожаной обложке, среди бумаг. Тетрадь под матрасом – оставил.

Иконку – Нина Васильевна напомнила. Я её положил в чемодан, в платке.

– Алёша, – сказала она, увидев. – Снова через Москву?

– Снова.

– Не задерживайся там. Нехороший город.

– Не задержусь.

– Возвращайся в Краснозаводск. Это – твой дом.

– Знаю.

В одиннадцать вечера я лёг. Заснул не сразу.

Москва. Стрельцов. Архив. Воронов А. М. – мой предшественник, мой двойник, моё тело.

Завтра – еду к нему домой. К человеку, который помнит его. Который видел его лицо. Который, возможно, – последний живой свидетель его жизни до смерти.

Я закрыл глаза. Снилось – длинный коридор, в конце которого стоит молодой парень с серьёзным лицом. Высокий, худой, в очках. Он смотрит на меня – и я смотрю на него.

Я проснулся в четыре. До поезда – два часа.

Глава 14

В воскресенье шестнадцатого марта я был на дежурстве.

Воскресенья раз в месяц – старший по отделу остаётся, дежурный даёт ему сводку, операция в случае чего. В тот день досталось мне. Утром я приехал в семь, занял место Нечаева, разобрал бумаги. Тишина – воскресенье, хорошие люди дома.

В девять – звонок дежурного.

– Воронов, ДТП на трассе. Семнадцатый километр, пьяный водитель, столкновение с инспектором ГАИ. Пострадавший – инспектор. Везут в районную больницу.

– Инспектор живой?

– Жив. С травмами. Машина – всмятку, виновник в милицию доставлен, наркоманский ли пьян – проверяем.

– Поеду на место. Кто свободен?

– Петрухин вчера приехал из выезда, дома сегодня. Из дежурки могу одного с тобой отправить – Демин, постовой.

– Хорошо.

В девять тридцать мы выехали – я и Демин – на «уазике». За рулём – водитель отдела, Петя, молодой парень лет двадцати трёх. Не Петрухин – другой Петя.

Дорога к семнадцатому километру – обычная, через старый посёлок Заречный, потом – поле, потом – выход на трассу. К десяти были на месте.

Авария – серьёзная. Жигули виновника съехали в кювет, перевёрнуты на крышу. Машина инспектора – служебный «Москвич» – на обочине, с разбитым передом. Стекло вдребезги, водительская дверь открыта.

Инспектора уже увезли скорой. Местные – два инспектора ГАИ из соседнего поста – стояли у машин, делали разметку. Виновник – водитель Жигулей – сидел в их машине, в наручниках. Лицо в крови, но в сознании.

Я подошёл, представился. Инспекторы кивнули.

– Что есть?

– Пьян как сапожник. Дыхнул на меня – я чуть не упал. Норма превышена в три‑четыре раза, могу спорить. Машина у него – без техосмотра, тормоза слабые. Ехал, видно, по встречной – куда‑то в Заречный к собутыльникам.

– Инспектор как?

– Перелом ноги, сотрясение. Скорая увезла к одиннадцати, сказали – будет жить. Жена – едет.

– Документы виновника?

– Вот.

Я взял. Назаров Иван Степанович, тридцать восемь лет, водитель совхозной техники, в нашем городе на учёте уже за пьянство. Знакомая история.

Я оформил вспомогательный протокол, помог инспекторам. К двум часам всё было закончено. Виновника увезли в местный отдел, мы с Демин поехали обратно в Краснозаводск.

К четырём мы были на полпути. Серое небо. Снег уже сходил – по обочинам тёмная земля, в полях ещё лежал, но мокрый, тяжёлый. Дорога – двухполосная, асфальт с выбоинами, узкая.

Петя за рулём – спокойный водитель, без лихачества. Демин рядом со мной на заднем сиденье, дремал.

Я смотрел в окно. Думал о всём – о Лидии, о письме Алёши, о Зимине, о Нине Васильевне. Мысли шли медленно, переплетаясь.

Мы ехали по прямой. Поворот впереди – небольшой, налево.

Из‑за поворота – встречные фары. Я увидел в одно мгновение: «Волга», чёрная, на нашей стороне. Шла прямо на нас.

Времени было – секунда. Может – две.

Петя крутанул руль вправо. «Уазик» рванул в сторону, но уже было поздно – «Волга» врезалась в нас левой стороной, по касательной, но сильно. Мы влетели в кювет.

Удар. Я почувствовал, как голова пошла вперёд, потом назад – не сильно, но хватило. Стекло разлетелось – мелкими осколками. Демин вскрикнул. Петя – молчал.

Машина встала на бок, в кювете. Двигатель заглох. Тишина.

И – на долю секунды – было то самое.

Темнота.

Та же – что в той ночи на МКАДе, в две тысячи двадцать четвёртом. Та же чернота, в которой я был – между моментами. Не больно. Не страшно. Просто – вся.

И – голос. Не голос – ощущение. Возможность.

«Можешь вернуться. Сейчас. Сейчас – открыто».

Я понимал – без слов, без объяснения. Это было – то самое, что когда‑то меня привело сюда. Дверь – открыта. Если шагну – окажусь обратно. В моей квартире, в две тысячи двадцать четвёртом, после МКАДа. Может – в больнице после аварии. Может – дома, как ни в чём не бывало. Не знаю.

Но – открыто.

Доля секунды.

И – в этой доле я подумал – нет.

Не «я хочу остаться». Не «я не могу уйти». Не «здесь Ирина, Нина Васильевна, Алёша».

Просто – нет. Не пойду.

Темнота – закрылась.

Я открыл глаза.

«Уазик» лежал на боку. Демин стонал рядом со мной – он упал на меня, я ему служил подушкой. Петя – спереди – был в сознании, держал руль. Он быстро отстегнулся от ремня, попытался открыть свою дверь – не получилось, заклинило.

– Воронов? – спросил он. – Живой?

– Живой.

– Демин?

– Здесь, – простонал Демин. – Рука. Кажется, вывих или перелом.

– Голова?

– Цела.

Я попытался подняться. Получилось – ушиб правый бок, нога, и голова кружилась, но подвижность была. Демин – хуже, левая рука висела как мёртвая.

– Петя, через окно?

– Через окно, я уже думал. Выламываю.

Он начал колотить по разбитому переднему стеклу – выбивая остатки. Через минуту – отверстие. Полез наружу, крикнул нам с улицы:

– Снаружи целое! Вылезайте!

Я помог Демину – он мне ответил тяжестью, я толкал его вверх. Петя подхватил с улицы. Потом – я сам, после Демина.

На улице был мороз – лёгкий, около минус пяти. Снег сходил, но в кювете – хлюпало водой. Я вылез – стоял, шатаясь.

Встречная «Волга» – в десяти метрах от нас, остановилась. Водитель её – мужик лет сорока – выбежал, бледный.

– Господи, я подумал, что вас убил! Простите! Я не справился – солнце слепило, дорога мокрая, занесло на повороте!

– Живые мы. Документы у вас есть?

– Есть, есть.

Я взял у него документы. Оформил мысленно: ДТП, виновник установлен, пострадавшие – мы трое. Затем – что‑то поплыло перед глазами. Голова кружилась сильнее.

– Воронов, – сказал Петя. – Сядь. Я вызову ГАИ через первую попутку.

Я сел на обочину, на сухой пятачок земли. Демин сел рядом, держа левую руку.

К пяти приехала ГАИ – дежурный наряд, оформили нас. К шести – скорая. Меня и Демина увезли в районную больницу. Петю – отдельно, как водителя.

В травмпункте было привычно. Тот же знакомый запах хлорки. Тот же приёмный покой.

Тамара – в белом халате, с волосами, собранными под шапочку. Увидела меня – глаза расширились на секунду, потом – спокойно.

– Воронов.

– Тамара.

Она проверила меня – пульс, зрачки, головокружение, рвотные позывы. Послала на рентген – голова, спина. Демина – отдельно, к травматологу: рука у него точно была повреждена.

Через час пришли результаты: лёгкое сотрясение, ушибы рёбер – без переломов. Ничего серьёзного. Но – наблюдение, постельный режим, минимум три дня.

– Положу на ночь, – сказала Тамара. – Завтра утром если будет всё нормально – отпущу домой, на больничный. Согласен?

– Согласен.

Она проводила меня в палату – четыре кровати, сейчас три пустые, я лёг на одну. Полусумрак, тихо. Окно во двор больницы.

Тамара поправила мне подушку. Постояла секунду.

– Как жизнь?

Я смотрел на неё.

– Идёт.

– Слышала – у тебя серьёзно с одной женщиной.

– Слышала?

– Краснозаводск маленький.

– Слышала правильно.

Она кивнула. Не было в её лице обиды – только тихое согласие.

– Хорошо. Я рада за тебя.

– Спасибо, Тамара.

Она ушла. Я остался один в палате.

Лежал, смотрел в потолок. Светилось окошко в двери – из коридора, тусклый свет лампы. В коридоре кто‑то ходил – медсестры на смене, тихие шаги.

Я думал.

Темнота – была. Я её узнал. Это была та же дверь, через которую я попал сюда. Открылась снова – на долю секунды.

Я – не пошёл.

Это было – выбор. Не подумаю, не взвешу. Сразу – нет.

Удивительно. Я думал об этом раньше – когда у меня было время, когда я лежал в коммуналке и мысли крутились свободно. Я думал – что бы я выбрал, если бы появилась возможность. Хотел бы я обратно? Тяжело было ответить. Иногда – казалось, что да. Иногда – нет.

Сейчас – в момент выбора – никакого взвешивания не было. Просто – нет.

Что это значит?

Значит – здесь у меня уже больше, чем там. Здесь – Ирина. Здесь – Нина Васильевна. Здесь – Горелов, Хорь, Митрич, Валя. Здесь – дело, которое я начал и не закрыл. Здесь – Алёша Воронов, который умер в моем теле и которого я обещал себе закрыть.

Там – что? Маша уже была мертва, до моего появления здесь. Зоя – мы расстались за два года до МКАДа. Работа – выжженная, с равнодушными коллегами. Друзья – да, были, но как часто я их видел? Раз в полгода, по необходимости.

Я не понимал этого до сих пор. Я думал – там моя «настоящая» жизнь. Здесь – командировка, длинная, чужая.

Теперь – наоборот. Здесь – настоящее. Там – было прошлое.

Эта мысль – была и облегчением, и тяжестью. Облегчением – потому что я нашёл свой ответ. Тяжестью – потому что прежняя жизнь, какой бы выгоревшей она ни была, всё‑таки была моей. И – Маша. Маши теперь нет ни здесь, ни там. Она только в памяти.

Я закрыл глаза. Заснул.

В понедельник утром Тамара осмотрела меня снова. Сотрясение – лёгкое, голова кружилась слабее.

– Отпускаю. На больничный – две недели. Постельный режим первые три‑четыре дня, потом – потихоньку. Никаких физических нагрузок.

– Понял.

– И – не пей. Это важно при сотрясении.

– Не пью почти.

– И не начни.

Меня отвезла в Краснозаводск дежурная машина. Высадили у моего дома. Я с трудом поднялся по лестнице – голова кружилась, в коммуналке тихо, никто не видел меня вошедшим. Я зашёл в свою комнату, лёг.

Через час Нина Васильевна постучала.

– Алёша? Ты дома?

– Дома.

Она зашла. Увидела меня – лежащего, бледного, с повязкой на голове.

– Господи. Что случилось?

– ДТП. Лёгкое. Сотрясение, ушибы. Тамара отпустила.

– Сейчас.

Она вышла, через десять минут вернулась – с бутылкой настойки, с горячим бульоном в чашке, с горчицей и с грелкой.

– Сядь. Поешь – полегче будет.

Я сел. Она поставила чашку – куриный бульон. Я ел медленно. Она сидела на стуле напротив, смотрела.

– Алёша.

– Что?

– Ты не первый раз.

– Что не первый раз?

– В травмпункт. Ты осенью был – после хулиганов. Зимой что‑то говорил про головную боль. Сейчас – снова.

– У меня работа такая.

– Знаю. Но – береги себя.

– Берегу.

Она помолчала.

– Кто рядом ехал?

– Демин – постовой. У него рука сломана. И водитель Петя – у него в порядке всё, отделался.

– Значит, тебе повезло.

– Повезло.

Она кивнула. Поправила одеяло на мне. Встала.

– Лежи. Я Ирине позвоню – у меня в коридоре телефон, скажу.

– Спасибо.

Она вышла.

В обед Ирина пришла. В пальто, в руке – пакет с продуктами и с книгой. Села на стул у моей кровати.

– Алексей.

– Ира.

– Как?

– Лёгкое.

– Голова болит?

– Кружится. Не болит сильно.

Она подвинула стул ближе. Положила руку на моё плечо. Молчала.

– Ира.

– М?

– Прости.

– За что?

– За испуг.

– Да я знала, что ты опер. Это часть работы. Просто – не люблю.

– Никто не любит.

– Тамара – сказала, что ты в порядке?

– Сказала.

– Хорошо.

Она оставалась около часа. Я полусонный, говорил мало. Она читала вслух – взяла книгу из моей стопки, Чехова, того самого, которого Боба мне подарил. Голос её был – низкий, ровный, как у Нины Васильевны, когда та читала. Я слушал и плыл в полусне.

К двум она ушла.

– Завтра приду.

– Хорошо.

Во вторник я лежал. Спал часто. Сны были – путаные, с лицами Алёши, Ильина, Лидии, Терентьева. Просыпался – головокружение слабее, но всё ещё было.

В обед Горелов пришёл. С пакетом яблок.

– Алёша.

– Юр.

Сел у кровати. Молчал секунду.

– Я в курсе с воскресенья. Мне Нечаев позвонил. ДТП оформили – встречная «Волга», водитель пьяный, хорошо что не врезался в нас лобовой.

– Хорошо.

– Тебе – две недели больничного. Демину – три. Петя в порядке.

– Хорошо.

– Тебя кто‑нибудь специально подталкивал на ту дорогу?

Я смотрел на него.

– Что?

– Я думаю – это случайность. Но – учитывая всё, что у нас сейчас, – я хочу проверить.

– Проверяй. Но – мне кажется, случайность.

– И мне. Просто – после Сторожева – я подозрительный.

Я кивнул.

– Юр.

– Что?

– На работе – что?

– Тихо. Ирина продолжает по Потапову. По Воронову А. М. – ждём ответ из Москвы. Я по Лапшину готовлю поездку – собираюсь на следующей неделе ехать в Ростов, без тебя. Согласен?

– Согласен.

– И – Чуня. Он опять появлялся. На прошлой неделе. Две встречи с какими‑то людьми в кафе на Комсомольской. Хорь сообщил.

– Не брать.

– Не беру. Просто – наблюдение.

– Хорошо.