Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)

Глава 10

Зимин пришёл в среду.

Не позвонил – пришёл. В половину одиннадцатого утра, без предупреждения. Дежурный пропустил его без вопросов – значит, бывал раньше, знали в лицо.

Я сидел за своим столом, разбирал бумаги по барахолке – нужно было подготовить итоговый документ для передачи в архив. Рутина, бумажная работа. Поднял голову, когда в дверях появился Зимин.

Он был такой же, как в прошлые разы – аккуратный, в сером пальто, с папкой. Спокойный. Оглядел кабинет – Горелов за своим столом, Петрухин у окна, я у дальней стены.

– Горелов Степан Иванович, – сказал он. – Добрый день.

– Добрый, – сказал Горелов ровно. – Чем обязаны?

– Рабочие вопросы, – сказал Зимин. – Я из горисполкома, куратор района по административным вопросам. Есть несколько моментов по взаимодействию с вашим отделом.

Горелов кивнул. Встал.

– Пройдёмте в переговорную.

– Ненадолго, – сказал Зимин. И посмотрел на меня. – Воронов Алексей Михайлович?

– Я.

– Можно вас на минуту?

Горелов чуть напрягся – я видел по плечам. Я встал, вышел в коридор следом за Зиминым. Горелов остался в дверях – смотрел.

В коридоре Зимин остановился у окна. Смотрел на улицу секунду. Потом обернулся.

– Алексей Михайлович, – сказал он. – Вы работаете здесь второй месяц.

– Да.

– Интересно работаете.

Это была та же фраза, что на субботнике. Но тогда – мельком, в сторону. Сейчас – в лицо, прямо.

– Стараюсь, – сказал я.

– Это заметно, – сказал Зимин. Смотрел на меня внимательно – не враждебно, просто внимательно. Как смотрят на что-то, что хотят понять. – Нестандартные методы. Нестандартные результаты. – Пауза. – Откуда вы?

– Из детдома в Энгельсе. Потом армия, потом училище.

– Я знаю биографию, – сказал он. – Я спрашиваю о другом.

Мы смотрели друг на друга. Я держал взгляд – ровно, без вызова, без испуга.

– Не понимаю вопроса, – сказал я.

– Понимаете, – сказал он. Спокойно, без нажима. Просто констатировал. – Ничего страшного. Просто интересно.

Он кивнул – сам себе, как будто что-то решил – и пошёл обратно к кабинету Горелова.

Я стоял у окна. Смотрел на улицу – на те же тополя, тот же асфальт, ту же женщину с авоськой внизу. Обычная улица.

Он знает. Или подозревает. Или – просто следит и проверяет реакцию.

Три варианта. Ни один хорошим не назовёшь.

Я вернулся в кабинет.

Горелов ничего не спросил сразу – дождался, пока Зимин ушёл. Потом закрыл дверь, сел, посмотрел на меня.

– Что он хотел?

– Разговаривал.

– О чём?

– Ни о чём конкретном. – Я сел за свой стол. – Сказал, что я интересно работаю.

– Второй раз уже.

– Третий, – поправил я. – Субботник, потом в отдел, теперь снова.

Горелов молчал. Барабанил пальцами по столу – тихо, думая.

– Воронов, – сказал он наконец.

– Да?

– Это не горисполком.

– Я знаю.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю.

Он кивнул. Больше не спрашивал. Достал папиросу, закурил.

Я смотрел в бумаги, но думал о Зимине. О том, что «понимаете» он сказал без вопросительной интонации. Не допрашивал – констатировал. Это был человек, который уже сделал выводы и просто сверял их с реальностью.

Сверил. Получил подтверждение – или не получил. Ушёл.

Что дальше?

В обед была получка.

Советская система начисления зарплаты работала медленно и неточно – я это уже знал. Деньги выдавались наличными в кассе, через кассиршу с именем Валентина Ивановна. Маленькая комнатка в конце коридора, окошко, ведомость.

Я расписался, взял конверт. Пересчитал в коридоре.

Восемьдесят семь рублей.

Я стоял и смотрел на деньги. В моём времени я получал примерно шестьдесят тысяч на руки – немного для московского опера, но жить можно было. Здесь – восемьдесят семь рублей. Зарплата, на которую нужно прожить месяц.

Хлеб – четырнадцать копеек. Молоко – тридцать две копейки. Обед в столовой – рублей шестьдесят-семьдесят в месяц. Остаётся немного, но остаётся.

Я убрал деньги. Пошёл в магазин – нужны были ботинки. Мои скоро окончательно развалятся, я это чувствовал уже неделю.

Обувной магазин на проспекте Ленина работал до шести. Я пришёл в половину третьего – немноголюдно, можно было спокойно посмотреть.

Продавщица – немолодая женщина с перманентом – посмотрела на меня.

– Чего надо?

– Ботинки. Сорок третий размер.

Она пошла в подсобку. Вышла с двумя коробками.

– Вот. Больше нет.

В первой коробке были ботинки коричневые – круглый нос, толстая подошва, грубая кожа. Я примерил левый. Жали в подъёме.

– Они всегда так?

– Разносите, – сказала продавщица.

Во второй коробке были ботинки чёрные, похожие. Я примерил – сорок третий, но сшиты явно на меньшую ногу. Жали иначе, но жали.

– Больше ничего нет?

– Нет.

– Может, на складе?

– Нет на складе, – сказала она. – Брать будете?

Я смотрел на ботинки. Дома я бы просто открыл маркетплейс, выбрал нужный размер, через два дня привезли бы. Здесь – два варианта, оба плохие.

– Нет, – сказал я.

Она убрала коробки без комментариев.

Я вышел на улицу. Горелов был прав – «добро пожаловать» было самым точным комментарием к советскому быту. Не плохим, не хорошим – просто таким. Так устроено. Привыкай.

Я шёл обратно в отдел и думал о том, что надо спросить у Горелова, как «достать» нормальные ботинки. Через Митрича, наверное. Митрич знал всё.

Совещание было в четыре.

Нечаев разбирал показатели за месяц. Стандартная процедура – раскрываемость, процент, что закрыто, что висит. Горелов докладывал по барахолке. Петрухин – по своим делам, несложным. Я – по Бритвину, по Соседям, по нескольким мелким делам.

Потом – обсуждение методов работы. Нечаев говорил что-то про взаимодействие с участковыми. Я слушал, делал заметки в блокноте.

И сказал это.

Не намеренно. Просто – говорил про методы идентификации в одном деле, которое разбирали на совещании – не нашем, соседнего отдела – и сказал:

– Там можно было использовать анализ ДНК. По биологическим следам.

Пауза.

Нечаев смотрел на меня. Петрухин смотрел на меня. Горелов смотрел на стол.

– Чего? – спросил Нечаев.

– Ну, – сказал я, понимая, что оговорился, – метод идентификации по биологическому материалу. Я читал про это в каком-то западном журнале. Теоретически.

– В каком журнале? – спросил Нечаев.

– Не помню. Что-то по криминалистике.

– Западном.

– Да.

Нечаев смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул – медленно, как кивают, когда решили пока не углубляться.

– Теория – это хорошо, – сказал он. – На практике – то, что есть. Продолжаем.

Совещание продолжилось. Я сидел и чувствовал, как Горелов один раз посмотрел на меня сбоку – быстро, без выражения. Но посмотрел.

После совещания Горелов задержал меня в кабинете.

Петрухин ушёл. Мы были вдвоём. Горелов сел на край стола – не за стол, на край, это была другая позиция, менее официальная.

– Воронов.

– Да?

– ДНК.

– Я уже объяснил – читал в журнале.

– В каком журнале?

– Не помню. Западный, по криминалистике.

Горелов смотрел на меня. Долго.

– Это не существует, – сказал он наконец. – Такого метода нет. Я двадцать лет в этой работе – никогда не слышал.

– Теоретические разработки, – сказал я. – Пока не применяется.

– Где ты это читал?

– Степан Иванович, – сказал я. – Я читаю много. Иногда – вещи, которые звучат странно.

Горелов смотрел на меня. Я смотрел на него – ровно, без лишнего.

Это был момент. Горелов думал – я видел, как он думает. Собирал что-то. ДНК. Нестандартные методы. Ляхов – откуда пришла эта идея, ни у кого такой не было. Поведение, которое не вписывается в лейтенанта второго месяца службы.

– Воронов, – сказал он наконец. Тихо, без давления. – Ты кто?

Я молчал секунду.

– Алексей Михайлович Воронов, – сказал я. – Детдом, армия, училище. Ты знаешь.

– Это я знаю, – сказал он. – Я спрашиваю другое.

Мы смотрели друг на друга.

– Степан Иванович, – сказал я медленно. – Ты доверяешь мне?

Пауза.

– Доверяю, – сказал он.

– Тогда – пока этого достаточно.

Горелов смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом кивнул – один раз, медленно.

– Хорошо, – сказал он. Встал, пошёл к своему столу. – Иди. У тебя дела.

Я встал. У двери остановился.

– Степан Иванович.

– Что?

– Где можно достать нормальные ботинки? Сорок третий размер.

Горелов посмотрел на меня. Потом – первый раз за весь разговор – усмехнулся. Чуть-чуть, одним углом рта.

– У Митрича спроси, – сказал он.

– Так и думал.

Я вышел.

В политех я поехал после обеда.

Не потому что надеялся застать Фельдмана. Потому что нужно было закрыть для себя эту страницу – увидеть своими глазами, что его нет.

Вестибюль, доска объявлений. Объявление висело там же, где я видел его в прошлый раз – «доцент Фельдман И. Л. находится в длительной командировке». Я постоял перед ним, читал, хотя уже знал наизусть.

Потом прошёл в деканат.

Секретарь – та же немолодая женщина с очками на цепочке – подняла голову.

– Фельдман Иосиф Львович, – сказал я. – Когда оформил командировку?

– Это не разглашается.

– Я из угро. Воронов.

Она посмотрела на удостоверение. Вздохнула.

– Восьмого октября. Приказ подписан заранее. Сам уехал десятого.

Восьмого октября. Ирина открыла официальное следствие шестого октября. Громов нанял адвоката – мы узнали об этом на следующий день. Фельдман оформил командировку через два дня после открытия следствия.

Случайность? Нет.

– Куда командировка?

– Ленинград. Институт физики при университете.

– Когда вернётся?

– Не указано. Длительная – это значит без конкретной даты.

– Понятно. – Я взял лист бумаги, написал несколько слов – имя, телефон отдела. – Если вернётся – передайте ему это.

Она взяла бумажку, посмотрела.

– Хорошо.

– Спасибо.

Я вышел в коридор. Постоял секунду.

Фельдман знал об открытом следствии – через кого-то, через какие-то каналы. И уехал. Не потому что был причастен к делу Директора – это вряд ли. Потому что следствие могло привлечь внимание к кружку, к самиздату. Достаточно было, чтобы кто-то начал копать – и нашёл не то, что искал, но кое-что другое.

Самосохранение. Понятный инстинкт.

Я записал в блокнот дату – восьмое октября – и вышел на улицу.

Фельдман уехал. Страница закрыта – пока. Том 2.

Домой я шёл пешком – специально. Октябрь, сумерки, листья под ногами. Город в это время суток был другим – мягче, тише. Люди шли домой, магазины закрывались, фонари зажигались.

Я шёл и думал о Зимине.

Три встречи. Субботник – случайно, или казалось случайным. Отдел – официально, с папкой. Сегодня – снова в отдел, прямой разговор.

«Понимаете» – без вопросительной интонации.

Он что-то знает. Не всё – иначе разговор был бы другим. Но что-то – точно. Наблюдал, собирал, сопоставлял. И теперь сверяет с реальностью.

Вопрос: что он сделает с этим знанием?

Два варианта. Первый – КГБ занимается Вороновым как потенциальной угрозой или аномалией. Тогда – время ограничено, рано или поздно начнут разрабатывать официально.

Второй – Зимин действует автономно. По какой-то причине держит это при себе. Тогда – другая ситуация, другие правила.

Я не знал, какой вариант правда. Оба были возможны.

Дошёл до улицы Строителей. Остановился у знакомой двери – второй подъезд, третий этаж. Достал ключ.

В коммуналке пахло едой – что-то жареное, с луком. Из-за закрытой двери Нины Васильевны слышалось тихое бормотание – телевизор.

Я разделся, умылся. Постучал.

– Войди.

Нина Васильевна сидела в кресле перед телевизором. На экране шла какая-то программа – говорил диктор, за ним мелькали кадры. Она повернулась, когда я вошёл.

– Телевизор барахлит опять?

Я посмотрел на экран. Нижняя треть – полосы, слабые, но видные.

– Тот же контакт?

– Не знаю. Сегодня снова.

Я нашёл отвёртку – она лежала там, где я её оставил в прошлый раз. Снял заднюю крышку. Контакт, который я припаивал, держался – но чуть правее был ещё один, такой же ненадёжный. Я его не заметил тогда.

– Три минуты, – сказал я.

– Я никуда не тороплюсь.

Я поправил контакт, поставил крышку. Включил – полосы исчезли.

– Вот, – сказала Нина Васильевна.

– Вот.

Она смотрела на экран. Я сел рядом на стул – некстати, просто сел. За окном уже темно, в комнате тепло, телевизор бормочет.

– Что за программа?

– «Время» скоро, – сказала она. – Пока что-то про сельское хозяйство.

Я смотрел на экран. Поля, трактора, интервью с председателем колхоза. Председатель говорил про урожай – хороший, рекордный. Я думал, что в действительности урожай, скорее всего, был не рекордным, что приписки существовали не только на заводе Савченко, что это была системная история, не частная.

Но не говорил этого вслух.

Потом началось «Время».

Диктор – спокойный, безупречный – читал новости. Съезд, решения, показатели. Международное положение. Потом – внутренние новости. И потом – Брежнев.

Леонид Ильич выступал на каком-то мероприятии. Говорил медленно, с паузами – речь давалась ему уже с трудом, это было видно, если знать, каким он будет через три года. Через три года он умрёт. Потом Андропов, недолго. Потом Черненко, ещё короче. Потом Горбачёв.

Потом – то, что я помню как историю, а они проживут как жизнь.

Нина Васильевна смотрела на экран – спокойно, привычно. Она смотрела это каждый день, это было частью быта. Брежнев на экране был такой же частью пейзажа, как фонарь за окном.

Я смотрел на Брежнева и думал о том, что этот человек – живой, настоящий – умрёт через три года и два месяца. Ноябрь восемьдесят второго. Я знал это так же точно, как знал таблицу умножения.

Нельзя сказать никому. Некому сказать.

– О чём думаешь? – спросила Нина Васильевна.

– О работе, – сказал я.

– Ты всегда о работе.

– Привычка.

Брежнев на экране закончил говорить. Зал аплодировал. Диктор перешёл к следующей теме.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– Вы верите людям с первого взгляда?

Она чуть повернула голову – не к экрану, ко мне.

– Смотря каким.

– Тем, кто что-то знает, но не говорит. По лицу видно – знает, но молчит.

– Бывает по-разному, – сказала она. – Иногда молчат, потому что боятся. Иногда – потому что не время. Иногда – потому что берегут.

– Как отличить?

– Никак, – сказала она. – Только со временем видно.

Я думал об этом.

– Кто-то вас бережёт? – спросил я.

Она помолчала.

– Думаю, да, – сказала она наконец. – Иногда чувствую. – Пауза. – Это хорошее чувство.

Мы помолчали. На экране шли новости – что-то про спорт, про международные соревнования.

– Я схожу поем, – сказал я.

– В кастрюле на плите, – сказала она. – Разогрей.

Я встал, пошёл на кухню. Нашёл кастрюлю – гречка с мясом. Разогрел, поел. Помыл тарелку, поставил на место.

Вернулся в коридор. В комнате Нины Васильевны по-прежнему бормотал телевизор.

Постучал.

– Нина Васильевна.

– М?

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Алёша. – Пауза. – Ботинки купил?

Я остановился.

– Нет. Не было нужного размера.

– Митрич знает один магазин на рынке, – сказала она. – Там бывает всякое. Скажи ему.

Я усмехнулся.

– Горелов тоже сказал – Митрич.

– Значит, правда, – сказала она.

Я пошёл к себе.

В комнате было тихо. Я лёг на кушетку, лежал и смотрел в потолок.

Думал о Зимине. О «понимаете» без вопросительной интонации. О том, что он пришёл в отдел – пришёл сам, напрямую, без предлога. Это что-то значило.

Думал о Горелове. О «ты кто?» – тихом, без давления. О «пока этого достаточно» – и о том, как он принял этот ответ. Не потому что поверил. Потому что решил: пока достаточно.

Это было доверие другого рода. Не полное и не слепое. Рабочее доверие – я делаю своё дело, ты делаешь своё, мы пока не задаём лишних вопросов. Это советский способ существовать рядом с тем, чего не понимаешь.

Думал о ботинках. О том, что завтра надо зайти к Митричу.

Думал о Фельдмане – о записке в деканате, которую он, скорее всего, никогда не получит. Или получит – и не позвонит. Оба варианта – одинаковые.

Думал о Маше.

Сегодня не снилась. Сегодня – просто думал. Ровно, без боли, как думают о чём-то, что стало привычным.

Это слово снова.

Привыкаешь. Вера про брак. Нина Васильевна про Харьков. Теперь я – про Машу, про расстояние, про другое время.

Человек привыкает. Это не хорошо и не плохо – просто так устроено.

Я закрыл глаза.

За стеной тикали часы. Ровно. Хорошие часы.

Завтра письмо. Горелов уже знает – обсуждали. Текст написан, осталось отправить. Анонимно, через почту в другом районе.

И рыбалка в воскресенье. Горелов позвал – первый раз по-настоящему, не намёком.

Хорошая неделя впереди, если не считать Зимина.

А Зимина – надо считать. Это было бы ошибкой – не считать.

Глава 11

Черновик я написал ещё в пятницу.

Сидел вечером за кухонным столом – Нина Васильевна ушла спать, коммуналка затихла – и писал от руки. Не на листке из блокнота, а на обычной бумаге для письма, какую продавали в канцелярском отделе универмага. Советская бумага, слегка желтоватая, в слабую линейку.

Писал аккуратно, но не своим почерком. Слегка менял наклон, делал буквы чуть крупнее – ненамного, просто чтобы экспертиза не вышла сразу. Параноя? Наверное. Но параноя обоснованная.

Текст был простым. «В горком партии города Краснозаводска. Уважаемые товарищи. Считаю своим гражданским долгом сообщить о фактах, ставших мне известными в ходе работы на предприятии…»

Дальше – конкретика. Три счёта, движение средств, даты, приписки в плановых показателях. Всё, что я нашёл в архиве завода. Всё, что Петрович подтвердил. Без имён свидетелей – только факты. Без упоминания убийства – только финансовая схема.

Расчёт был простым: горком не может игнорировать анонимное письмо с конкретными цифрами. Не потому что хочет справедливости – потому что если окажется, что знали и молчали, будет хуже. Ревизоры придут на завод. Ревизоры найдут расхождения. А расхождения ведут к Громову.

Убийство Савченко вскроется через финансовую дыру. Не напрямую – через неё.

Я перечитал текст трижды. Поправил одно предложение. Сложил, убрал под матрас рядом с тетрадью.

Утром показал Горелову.

Горелов читал долго. Стоял у окна, держал листок двумя руками. Читал – не быстро, как читают знакомое, а медленно, как читают что-то, в чём нужно понять каждое слово.

Потом сложил. Посмотрел на меня.

– Это не по правилам.

– Я знаю.

– Анонимное письмо в горком – это серьёзный шаг. Если найдут, кто написал…

– Не найдут. Отправлю из другого района, через почту. Почерк изменён.

Горелов смотрел на меня.

– Зачем менять почерк, если ты из детдома? Твой почерк нигде не зафиксирован в городских документах.

Я помолчал секунду. Он был прав – я не подумал об этом.

– Привычка, – сказал я.

– Привычка, – повторил Горелов медленно. Смотрел на меня с тем выражением, которое я уже хорошо знал. – Ладно. – Он вернул мне листок. – Я этого не видел.

– Понял.

– Воронов.

– Да?

– Это работает?

– Должно, – сказал я. – Горком не может позволить себе закрыть глаза на конкретные цифры. Если потом всплывёт – им хуже. Они пришлют ревизоров.

– Ревизоры найдут?

– Расхождения в плановых книгах – да. Я видел их сам. Там нельзя ошибиться.

Горелов кивнул. Взял папиросу, закурил. Посмотрел в окно.

– Когда отправишь?

– Сегодня. В обеденный перерыв.

– Хорошо, – сказал он. И ещё, не оборачиваясь: – Ты правильно делаешь.

Это было сказано тихо. Не похвала и не одобрение официальное – просто человек, который сказал, что думает.

Я убрал листок в карман.

Почтовое отделение на улице Мира работало до шести. В обед я поехал на автобусе – три остановки, чужой район, никого знакомого. Встал в очередь за марками. Купил конверт, надписал – «В горком КПСС города Краснозаводска, лично первому секретарю». Положил листок, заклеил. Опустил в ящик.

Всё.

Стоял у почтового ящика секунду. Смотрел на щель, через которую исчез конверт.

Теперь – ждать.

Горком отреагирует через неделю, может, две. Ревизоры выйдут на завод. Громов будет пытаться управлять ситуацией. У Ирины ещё есть время – она говорила три недели.

Письмо уйдёт по своему маршруту. Я пойду по своему.

Я вышел из почты. На улице было холодно – октябрь уже полностью вступил в права. Листья лежали ровным слоем на тротуаре, мокрые, прибитые ночным дождём.

Пошёл на автобусную остановку.

В субботу вечером Горелов позвонил.

– Воронов.

– Да.

– Завтра рыбалка. Ты обещал.

– Когда я обещал?

– Ты сказал «хорошо», когда я позвал. Это обещание.

Я подумал. Действительно, в конце гл.10 – точнее, в конце разговора в коридоре после Рябова – он что-то говорил про воскресенье. Я, кажется, кивнул.

– В котором часу?

– В шесть утра у меня. Улица Кирова, двадцать два. Знаешь?

– Найду.

– Оденься потеплее. На реке холодно.

– Горелов.

– Что?

– Рыба вообще будет?

– Рыба всегда будет. Вопрос только сколько. – Пауза. – Ты умеешь рыбачить?

– Нет.

– Научу.

Он положил трубку. Я стоял у коммунального телефона в коридоре и думал о том, что завтра в шесть утра буду на реке учиться рыбачить.

Нина Васильевна вышла из кухни – услышала разговор.

– Горелов?

– Он. На рыбалку позвал.

– Хорошо, – сказала она. – Рыбу привезёшь?

– Если поймаем.

– Если поймаете – я пожарю.

Горелов жил в хрущёвке – я нашёл сразу, дом стоял торцом к улице Кирова. Второй этаж, квартира восемь. Дверь открылась раньше, чем я постучал – он, видимо, слышал шаги на лестнице.

Горелов был в ватнике и резиновых сапогах, с термосом в руке. Посмотрел на меня – на пальто, на обычные ботинки.

– Сапог нет?

– Нет.

– Ноги промочишь.

– Доживу.

Он покачал головой, но не настаивал. Вышел, закрыл дверь.

– Жена не встала? – спросил я.

– Аня никогда не встаёт в шесть утра по воскресеньям, – сказал он. – Это единственный день, когда она спит до восьми. Я берегу эту традицию.

Мы пошли к машине – «уазик», стоял у подъезда. Горелов кинул в багажник два удилища, ящик с снастями, брезентовый мешок.

– Давно рыбачишь? – спросил я.

– Лет двадцать, – сказал он. – Отец научил.

– Отец жив?

– Умер в шестьдесят восьмом. Сердце.

– Извини.

– Ничего. – Он завёл машину. – Давно уже.

Мы ехали молча – через спящий город, через пустые улицы. Воскресное утро, шесть часов, темно ещё. Фонари горели, но редко. Изредка – пешеход, собака, кошка на подоконнике.

– Горелов, – сказал я.

– М?

– Как жена?

Он посмотрел на меня – коротко, потом обратно на дорогу.

– Хорошо. Работает в библиотеке. Читает много – это заразно от работы.

– Дети?

– Трое. Старший – Витька, семнадцать, скоро в армию. Средняя – Катя, четырнадцать, учится хорошо. Младший – Мишка, девять, хулиган.

– Мишка в честь кого?

– В честь тестя. Тот тоже хулиган был, – сказал Горелов и усмехнулся. – Говорю жене – в кого пошёл. Она говорит – в тебя.

Я смотрел на дорогу. Думал о том, что у Горелова – Аня, Витька, Катя, Мишка. Конкретные люди, конкретная хрущёвка. Реальная жизнь, со всеми её деталями. Это была другая вселенная, чем моя, – и одновременно очень понятная.

У меня была Зоя. Была Маша. Была квартира в Москве, которую я сейчас не мог представить так же ясно, как эту дорогу в темноте.

– Воронов, – сказал Горелов.

– Да?

– Ты сказал – есть дочь. Маша.

– Да.

– Где она?

Я молчал секунду.

– Далеко, – сказал я.

– Это ты уже говорил. – Пауза. – Я не настаиваю. Просто – если захочешь поговорить.

– Я знаю.

– Хорошо.

Мы замолчали. Город кончился, началось шоссе – прямое, с деревьями по обочинам. Октябрьские берёзы, голые уже, белые стволы в темноте.

Река была небольшой – Воронка, так её называли местные. Горелов знал место: заросший берег, поваленное дерево над водой, тихая заводь. Мы вышли из машины, прошли метров сто по тропинке. Трава была мокрой – я почувствовал это через ботинки сразу.

– Говорил – промочишь, – сказал Горелов без злорадства.

– Говорил.

Он разложил снасти – быстро, привычными движениями. Достал из ящика удочку, оснастил. Протянул мне.

– Держи. Вот так. – Показал, как держать. – Бросаешь – вот это движение, плавное, не резкое. Поплавок должен лечь на воду без всплеска.

– Понял.

– Попробуй.

Я попробовал. Поплавок шлёпнул по воде с хорошим всплеском.

– Резко, – сказал Горелов.

– Я вижу.

– Ещё раз.

Я попробовал ещё раз. Лучше – поплавок лёг почти тихо.

– Вот, – сказал Горелов. – Теперь жди.

– Долго?

– Как пойдёт.

Мы стояли на берегу. Горелов закурил – первый раз за утро. Я смотрел на поплавок. Река была тихой – только лёгкое течение двигало поверхность, поплавок слегка качался.

Рассветало. Небо над берёзами светлело – не ярко, постепенно, как бывает в октябре. Туман над водой. Запах прелых листьев и чего-то речного.

Хорошо было. Неожиданно хорошо.

– Горелов, – сказал я.

– М?

– Спасибо, что позвал.

Он затянулся, посмотрел на воду.

– Ты давно не отдыхал, – сказал он. – Видно.

– Здесь отдыхают?

– Смотришь на воду – и голова пустеет. Это и есть отдых.

Я смотрел на воду. Голова не пустела – там крутились Зимин, Громов, Колосов, ревизоры. Но было немного лучше. Речная тишина работала – медленно, но работала.

– Степан Иванович, – сказал я.

– М?

– Расскажи про себя. Как пришёл в угро.

Горелов помолчал. Потом – неожиданно – начал рассказывать.

Он вырос здесь, в Краснозаводске. Отец – рабочий на заводе, мать – учительница. После школы хотел в армию, но забраковали по зрению – минус два, незначительно, но достаточно. Пошёл в торговое училище, проработал год в магазине. Скучно было.

– В угро как? – спросил я.

– Сосед служил, позвал попробовать. – Горелов усмехнулся. – Я думал – скучнее торговли ничего нет. Оказалось, есть чем заняться.

– Двадцать лет уже.

– Двадцать один. С пятьдесят восьмого. – Он докурил, бросил окурок. – Аню встретил на третий год службы. Она тогда в школе работала, учительницей. Молодая была, серьёзная. – Пауза. – Сейчас тоже серьёзная. Только смеётся чаще.

– Счастливый.

– Наверное, – сказал он просто. – Я не думаю об этом часто. Просто живём.

Мы помолчали. Поплавок чуть дёрнулся – я напрягся – но это было течение, не рыба.

– Ты думал уйти? – спросил я.

– Куда?

– Из угро. В другое место.

– Нет, – сказал Горелов. – Ни разу. – Помолчал. – Это моё место. Я это понял ещё на первом деле. – Пауза. – У тебя будет так же.

– Откуда знаешь?

– Вижу. – Он взял своё удилище, проверил. – Ты работаешь не потому что надо. Ты работаешь потому что это твоё. Это видно сразу.

Я смотрел на воду.

Это твоё. Он сказал это так просто, без анализа. Просто наблюдение.

И он был прав. Это было моё – и в той жизни, и здесь. Двенадцать лет в угро, потом ещё здесь. Разные системы, разные методы, разные правила – а суть одна. Идти туда, куда другие не идут. Смотреть на то, на что другие закрывают глаза.

Это было моё. Просто теперь – здесь.

Поплавок нырнул резко. Я дёрнул – рефлекс.

– Подсекай! – сказал Горелов.

Я подсёк. Удочка согнулась, леска натянулась. Я тянул – осторожно, как показывал Горелов. Что-то сопротивлялось. Потом – не сопротивлялось. Я вытащил из воды небольшого окуня – красноватого, в полосочку, живого и злого.

– Вот, – сказал Горелов. – Первая.

Я держал окуня в руках. Он бился – сильно, испуганно. Маленький, грамм сто, наверное.

– Отпустить?

– Это тебе решать.

Я смотрел на рыбу. Потом положил в мешок с водой – Горелов его специально подготовил.

– Нина Васильевна обещала пожарить, – сказал я.

Горелов засмеялся – первый раз за утро, по-настоящему.

Мы рыбачили часа три. Поймали пятерых – я двух, Горелов троих. Небольшие, но настоящие. К десяти утра стало совсем светло и чуть теплее – октябрьское солнце, слабое, но всё же.

Горелов разлил из термоса чай – горячий, крепкий, с сахаром. Мы сидели на поваленном дереве, пили, смотрели на воду.

– Горелов, – сказал я.

– М?

– Ты двадцать один год работаешь. За это время – бывало что-то, чего не мог объяснить?

Он посмотрел на меня.

– В смысле?

– Ну, дело, которое не сходилось. Не по уликам – по логике. Что-то, что выходило за рамки привычного.

Горелов думал. Серьёзно, не отмахиваясь.

– Один раз, – сказал наконец. – В шестьдесят четвёртом. Нашли мужика в лесу – живой, без документов, без памяти. Вообще. Не амнезия, не травма – просто ничего не помнил. Как родился заново. – Пауза. – Мы его неделю держали, опрашивали. Ничего. Потом отправили в психиатрию.

– И что?

– Через год объявился его брат. Из другого города. Говорит – это мой брат, пропал три года назад. Узнали по шраму на руке. – Горелов взял кружку. – Но сам он так и не вспомнил ни братa, ни прошлую жизнь. Жил дальше – с нуля.

– Как жил?

– Нормально, говорят. Женился. Работал. – Горелов пожал плечами. – Просто другим человеком.

Я смотрел на воду.

– Это не объяснить? – спросил я.

– Медики говорят – объяснить. Диссоциативное что-то. Но я смотрел на этого человека – и мне казалось, что он не притворяется. Что он действительно новый.

Мы помолчали.

– Почему ты спрашиваешь? – спросил Горелов.

– Просто интересно.

– Просто, – повторил он. Смотрел на воду. – Воронов.

– Да?

– Я не знаю, кто ты, – сказал он ровно. – Я не знаю, откуда ты знаешь то, что знаешь. Почему ты думаешь так, как думаешь. – Пауза. – Но я знаю, что ты делаешь правильно. И что тебе можно доверять.

– Откуда знаешь?

– Потому что двадцать один год умею отличать, – сказал он просто.

Я смотрел на него. Он смотрел на реку.

– Спасибо, – сказал я.

– Не за что.

Он поднял удилище, проверил наживку. Я тоже поднял своё.

Мы рыбачили ещё час. Молча, рядом. Это было хорошее молчание.

Домой я вернулся в полдень. Нина Васильевна была на кухне – ждала.

– Поймал?

Я достал из мешка пятерых окуней.

Она посмотрела. Кивнула – серьёзно, как кивают профессионалы, оценивающие работу.

– Небольшие, но хорошие.

– Горелов троих.

– Ты двух. Для первого раза – хорошо.

– Горелов говорит, что рыбалка – это медитация.

– Горелов умный человек, – сказала Нина Васильевна. – Садись, я жарить буду.

Я снял пальто, умылся. Сел за кухонный стол. Она чистила рыбу – быстро, умело, привычными движениями. Я смотрел и думал о рыбалке, о разговоре, о «я знаю, что тебе можно доверять».

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– У вас бывало – кому-то доверяешь без объяснений? Просто чувствуешь.

– Бывало, – сказала она, не прерывая работы. – Мой муж умел это. Говорил – человек либо правда говорит, либо нет. Это сразу видно, надо только смотреть.

– Он ошибался?

– Иногда, – сказала она. – Но редко. – Пауза. – Он однажды взял на поруки одного человека. Тот украл, попал под следствие. Гриша поручился. Все говорили – зачем, ненадёжный человек. – Она убрала рыбу на сковороду. – Тот человек не подвёл. Вернул, что украл. Жил нормально потом.

– Муж знал?

– Чувствовал. – Она зажгла конфорку. – Это трудно объяснить словами. Просто видишь человека – и что-то внутри говорит: этот настоящий. Или – этот нет.

– А обо мне?

Она обернулась. Посмотрела на меня – спокойно, прямо.

– Ты настоящий, – сказала она.

Я смотрел на неё.

– Откуда знаете?

– Вижу, – сказала она. Точно так же, как Горелов – «потому что двадцать один год умею отличать». – Садись, скоро готово.

Я сидел и смотрел, как она жарит рыбу. Думал о том, что сегодня два человека сказали мне одно и то же разными словами. Один – двадцать один год в угро. Другая – семьдесят лет жизни.

Разными дорогами – к одному выводу.