Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

Глава 11

В субботу девятнадцатого января мы с Гореловым приехали в отдел в восемь.

Суббота – рабочий день, но короткий. До часу. Мы сели за свои столы, разложили папки.

– Сегодня, – сказал Горелов, – поднимаем дело Потапова заново. Полностью. И – начнём составлять план следственных действий. Совместно с прокуратурой. Ирина обещала зайти к десяти.

– Хорошо.

Я открыл свой блокнот – тот, в котором уже за последнюю неделю накопилось много. Терентьев. Ставровский. Маевский (Свердловск, убит). Карсавин (Тула, жив). Сторожев. Хохлов. Алексеев. Гинзбург. Имена, имена.

– Юр.

– Что?

– Я хочу начать с двух направлений. Первое – водитель Потапова, тот, кого мы нашли в областном центре. Едем к нему на следующей неделе, опросим заново – теперь у нас есть имена, можно показать фотографии. Второе – переписка Потапова. Если он звонил в ЦК Терентьеву – где‑то остался след. Через коммутаторы, через журналы переговоров. Это можно поднять.

– Это можно. Через знакомых на телефонной станции – попрошу. Только тихо.

– И – третье. Тело. Эксгумация.

Горелов посмотрел на меня.

– Это решает прокуратура.

– Знаю. Спрошу у Ирины.

В десять Ирина пришла в отдел. В пальто, с папкой под мышкой. Здоровались сдержанно – мы оба знали, что в коридорах слышно. Но я видел – она светится тихо. Что‑то изменилось после пятницы.

Сели у нас в кабинете. Я закрыл дверь.

– Я говорила с Иваном Михайловичем, – сказала Ирина. – С нашим прокурором района. Он подписал постановление о проведении следственных действий по делу Потапова в полном объёме. Пока – без эксгумации, эту часть надо обосновывать отдельно.

– Понял.

– Допрос Громова – на той неделе. Я еду с тобой.

– Хорошо.

– Свидетели – водитель в областном центре, плюс кого ещё подберём. С Лапшиным – отдельный вопрос, он в Ростове. Когда едешь?

– Думаю – в феврале. Сейчас ещё не время.

Горелов кивнул.

– И – Ирина, – сказал он, – мы тут думаем над переписью звонков Потапова за осень семьдесят четвёртого. Возможно ли получить?

– Архив телефонной станции. Это запрос – через прокуратуру, по моей подписи. Сделаю.

Я смотрел на неё. Она была – собранная, рабочая. Не та, что в пятницу в ресторане. Сейчас – прокурор. Это нравилось мне обеим сторонами: и тем, как она работает, и тем, что вечером может стать другой.

К одиннадцати мы расписали план. Ирина ушла. Мы с Гореловым сели разбирать архив.

В одиннадцать тридцать в кабинет ворвался Петрухин – не своим обычным тоном, а взволнованно.

– Воронов!

– Что?

– На Лесной – драка ночью. Сторожа со второй базы избили. Тяжело.

Я замер.

– Сторожева?

– Виктора Сторожева. В Заречной больнице. Жена утром нашла, не пришёл со смены. Прибежала на базу – там его в углу, без сознания. Скорая увезла, доложили нам.

Я встал.

– Поехали.

– Куда?

– В больницу.

Заречная больница – небольшое двухэтажное здание на окраине, серые стены, скрипучие коридоры. Сторожев был в палате на четверых, у окна. На лице – синяки, повязки. Сломаны рёбра, сотрясение. Левая рука в гипсе.

Он спал. Жена сидела рядом – маленькая женщина, в шерстяной кофте, с заплаканным лицом.

Я представился. Она кивнула.

– Когда привезли?

– Утром, в восемь. Скорая ехала минут двадцать. Хирург сказал – рёбра, сотрясение, гематомы. Жить будет, но – побои тяжёлые. Месяц в больнице, минимум.

– Кто его нашёл?

– Я. Не пришёл со смены – он всегда в семь возвращается. В восемь я пошла на базу. Сторожка пустая. Я – за неё, в дворик. Лежал в углу, у забора. Без сознания.

– Вы видели – кто?

– Никого. Двор – пустой. Только следы на снегу – троих. Уходили в сторону переулка.

– Сейчас он говорит?

– Говорит – но плохо. То в сознании, то нет. Хирург сказал – приходить в себя будет день‑два.

Я кивнул. Мы с Горелов отошли в коридор.

– Юр. Это они.

– Почти точно. Ставровский – приезжал в декабре, проверял. Сторожев молчал, но Ставровский его «отметил». В январе – прислали группу.

– Не убили.

– Не успели. Или – не хотели. Возможно – это предупреждение. Сторожеву и через него – нам.

Я подумал.

– Юр. Его нужно перевести.

– Куда?

– К родственникам – у него же кто‑то должен быть. В другом городе.

– Сестра у него в Ярославле, я видел в личном деле.

– Когда выпишут – отправим. До этого – охрана у палаты.

– Как организуем?

– Через Нечаева. Скажу – нужна охрана для свидетеля по делу Потапова.

– Сделаем.

В отделе я зашёл к Нечаеву. Объяснил ситуацию. Нечаев слушал, не перебивал.

– Сторожев – твой источник?

– Был. Источник, не агент. Я с ним разговаривал в пивной на прошлой неделе – без протокола.

– Понятно. – Он вздохнул. – Воронов, это плохо. Это значит – система реагирует. Они показывают, что могут.

– Знаю.

– Охрану – обеспечу. У дежурного посту – два человека на смену, до выписки. Это два месяца, минимум. Это будет видно – что мы охраняем. Это будет давление на ту сторону – что свидетель под защитой.

– Спасибо.

– И – Воронов. Ты понимаешь, что после этого они на тебя могут пойти прямо.

– Понимаю.

– Не один ходи по тёмным улицам. Особенно вечером.

– Принял.

К двум часам мы организовали охрану – два постовых на сутки в больничном коридоре, у двери палаты. Жене сказали – никаких посетителей без согласования с нами. Жена, испуганная, согласилась.

Я вернулся в отдел. Сел за стол.

В голове – Сторожев. Я с ним поговорил один раз, он был мне информатором – на одну встречу. И – за это его избили. Он лежит сейчас с переломанными рёбрами, и его жена плачет в коридоре больницы. Это – на моей совести.

И – я не мог обещать, что больше такого не будет. Я только мог обещать защитить его дальше.

Горелов подошёл, сел напротив.

– Не казнись.

– Не казнюсь.

– Казнишь.

Я посмотрел на него.

– Юр. Я просил его помочь. Он помог. И – теперь.

– Он помог, потому что хотел. Ты ему предложил защиту – он подумал, согласился. Это его выбор. Не твой.

– Я знаю.

– Знаешь, но – внутри всё равно тяжело.

– Тяжело.

Мы посидели молча.

– Алёша.

– Что?

– В этой работе – иногда так. Не всегда выходит спасти. Но – всегда нужно стараться.

Я кивнул.

В выходные я был дома. Воскресенье – Нина Васильевна испекла пироги, мы поели вдвоём, она рассказала, что Геннадий с Пашкой сходили на каток вместе, впервые за несколько лет.

– Геннадий хороший человек, когда не пьёт, – сказала она. – Жалко, что много лет потерял.

– Пашка простит?

– Пашка молод. Простит, если Геннадий продержится.

К вечеру я лёг рано – выходной, можно было.

В понедельник работали с Гореловым над архивом. Ирина прислала по внутренней связи: запрос на телефонную станцию – отправлен, ждём ответа, возможно, через неделю. Эксгумация – обоснование готовлю.

К вечеру Хорь позвонил мне через дежурного:

– Воронов?

– Слышу.

– Знаешь про Сторожева?

– Знаю.

– Это они. Я по своим каналам – узнал. В декабре приезжал не сам Ставровский, а его человек, бывший зэк, кличка Чуня. Сторожева в декабре «пометил». В январе – прислали троих. Чуня среди них.

– Имя Чуни – настоящее?

– Чёрнышев Виктор. Сейчас в Москве, прописан в Капотне. Сидел в семидесятых. После отсидки – работает на Ставровского.

Я записал.

– Хорь. Через тебя – можно его взять?

– Не знаю. Если он в Москве – другая территория. Здесь – он бывает наездами.

– Если приедет ещё – узнаешь?

– Узнаю. Ленин из Заречной мне сказал. У него глаза везде.

– Спасибо.

– И – Воронов. – Голос Хоря стал суше. – Будь осторожен. Они могут к тебе сами прийти.

– Знаю.

Я повесил трубку.

В блокноте – новое имя. Чёрнышев Виктор, кличка Чуня. Капотня, Москва. Бывший зэк, сейчас на Ставровского.

Это – исполнитель. Этого можно взять, если приедет.

Во вторник утром мы выехали с Гореловым в областной центр – к водителю Потапова. Дорога – около ста двадцати километров, на «уазике». Петрухин – за рулём, мы с Гореловым в кабине рядом.

Областной центр – Заволжск, побольше Краснозаводска, серый промышленный город. Водителя – Степана Игнатьевича Кулибина – нашли через автопредприятие. Он работал водителем такси, шестьдесят семь лет, в семьдесят четвёртом служил у Потапова на заводе.

В таксопарке мы его нашли в обеденный перерыв. Старик в свитере, на лбу резинка от очков – он чинил какую‑то деталь. Поднял голову, увидел нас.

– Опять про Потапова?

– Да.

– Знал, что вернётесь. – Он отложил деталь. – Пойдёмте, поговорим.

Мы прошли в маленький закуток между гаражами – не служебная комната, просто место. Кулибин закурил.

– Слушаю.

Я открыл папку. Достал две фотографии – одну Ставровского, через знакомого Горелова в министерстве (это его снимок, парадный, в очках), другую – Терентьева (его снимок я нашёл в архиве местной газеты, где он давал интервью в шестьдесят пятом году, перед уходом в Москву).

– Степан Игнатьевич, посмотрите. Узнаёте?

Он посмотрел внимательно. Долго.

На Терентьева – покачал головой.

– Не знаю. Молодой какой‑то на снимке. Не помню.

На Ставровского – кивнул.

– Этот – да. Был у Потапова в кабинете несколько раз. Я его возил один раз, до гостиницы и обратно, в семьдесят втором или семьдесят третьем. Он тогда в министерстве уже работал, приезжал в командировку.

– А Терентьева вы не возили?

– Терентьев – не уверен. Может быть. Я многих возил, лица – забываю. Имени не слышал.

Я записывал.

– Степан Игнатьевич. В семьдесят четвёртом, осенью, Потапов с кем‑то говорил по телефону – подолгу, нервно. Вы помните?

– Помню.

– С кем?

– Не знаю. Он один раз попросил меня выйти из кабинета – неудобно, мол, говорить при тебе. Я вышел. Слышал из коридора – кричал. На «вы», но кричал. Потом – звал меня обратно, бледный. Сказал – «домой, к жене».

– Когда это было?

– В октябре, кажется. До ноября – точно. Может, и в сентябре. Точнее не скажу.

– Несколько раз?

– Один раз так – где он попросил меня выйти. Но звонил он много в те месяцы, и не только в Москву. В Свердловск тоже, в Тулу – это я слышал, потому что он громко вызывал по коммутатору.

Мы с Гореловым переглянулись.

– Свердловск и Тулу – кому?

– Не знаю. В Свердловск – он просил соединить с заводом «Уралмаш». В Тулу – с каким‑то «Тяжтехпромом». Я вне разговоров был, в коридоре или в машине.

– Сколько раз?

– В октябре‑ноябре – раз пять‑шесть точно. Это много, обычно он так часто не звонил.

Я записал. Маевский – Свердловск, «Уралмаш». Карсавин – Тула, «Тяжтехпром». Это уточняло картину: не просто города, а конкретные предприятия. Заводы.

– Степан Игнатьевич. Спасибо.

– Не за что. – Он погасил папиросу. – Воронов. Ты его в этот раз доделаешь?

– Постараюсь.

– Постарайся. Он был хороший мужик, Потапов. Не должен был так уйти.

– Не должен.

Возвращались домой. На обратной дороге Горелов молчал. Я тоже.

В Краснозаводске были к шести. В отделе я записал в блокнот – «Уралмаш» Свердловск, «Тяжтехпром» Тула. Через Зимина – можно проверить, кто на этих заводах в семьдесят четвёртом был руководителем, замом. Может, найдём связь с Маевским и Карсавиным.

Вечером – пошёл к Ирине. Не договариваясь – просто пошёл. Хотелось.

Она открыла. В домашнем – свитер, джинсы.

– Алексей.

– Зашёл.

– Проходи.

Я прошёл. Снял пальто, сапоги. Она поставила чайник.

– Голодный?

– Не очень. У вас ужинал?

– Сама не ужинала. Сейчас – что‑нибудь.

Я сел на кухне. Она доставала продукты. Я смотрел.

– Ира.

– М?

– Сторожева вчера избили. Тяжело. В больнице.

Она остановилась.

– Знаю. Юра по телефону мне сказал.

– Это они. Ставровский прислал.

– Я думала об этом весь день. Алексей – это будет на нас тоже. Раньше или позже.

– Да.

Она поставила сковородку. Посмотрела на меня.

– Я не отступлю. Уже сказала. Не повторяю.

– Знаю.

– Но – я хочу, чтобы ты знал: я готова. Если надавят – выдержу. Если попросят отступить – не отступлю. Если будут грозить лично – это уже моё личное, я отвечу.

– Ира.

– Что?

– Спасибо.

Она кивнула. Включила плиту.

Мы поели – простой ужин, картошка с яйцами, селёдка, чай. Сидели на кухне, говорили – про водителя Потапова, про новые имена, про работу. Она внимательно слушала, спрашивала, делала пометки.

К десяти посуда была убрана.

– Останешься? – спросила она.

Я подумал. Сказал то, что думал:

– Останусь – но не сегодня. Сегодня – я ещё не отошёл от Сторожева. Это не правильное время.

Она кивнула.

– В воскресенье?

– В воскресенье.

Я поцеловал её – в губы, коротко, без напора. Она ответила. Я ушёл.

На улице – мороз, минус двадцать. Я шёл домой, и в голове было тепло. Не от мороза – от того, что мы с ней оба понимали, чего ждём. И не торопились.

В среду и четверг – рутина. Архив, оформление протокола поездки в Заволжск, ждём ответ телефонной станции по запросу.

В пятницу пришёл ответ – из больницы. Сторожев в сознании. Просит видеть Воронова.

В пятницу вечером я был в больнице. Один – без Горелова, без Петрухина. Постовой пропустил. Жена сторожа сидела в коридоре, прижав платок к губам.

В палате я сел у его кровати. Он лежал – лицо с синяками, бледный, но смотрел.

– Воронов.

– Виктор.

– Пришли.

– Пришёл. Как самочувствие?

– Болит. Но – буду жить.

– Будете.

Он смотрел на меня. Долго.

– Я их видел. Перед тем как ударили.

– Кого?

– Троих. Один – высокий, светловолосый, без шапки несмотря на мороз. Кличка – слышал, как назвали – Чуня.

– Чёрнышев?

– Имени не знал. Кличка – да, слышал, как один сказал «Чуня, кончай его». Меня били втроём.

– Узнаете на фотографии?

– Узнаю.

Я записал. Завтра – попрошу Хоря добыть фотографию Чуни. Через своих, тихо.

– Виктор. Когда выпишут – мы вас отправим к сестре в Ярославль. Безопаснее.

– Согласен.

– До тех пор – охрана у двери.

– Видел.

– Жене скажете – никому ничего не рассказывать про вас. Ни друзьям, ни родственникам, никому. Даже что в Ярославль уезжаете – только когда уедете.

– Скажу.

Он помолчал.

– Воронов.

– Что?

– Я подумал, пока лежал. Если бы я с вами тогда не разговорился в пивной – меня бы это всё равно настигло. Чуня бы пришёл, отметил, прибил тихо. Я бы не знал – кто и почему. Сейчас – знаю. И – ваши люди защищают.

– Спасибо.

– Не за что.

Я попрощался. Вышел.

В субботу и воскресенье я был дома. В воскресенье вечером пошёл к Ирине.

Она ждала – горел свет на кухне, она готовила. Открыла, не удивилась.

– Заходи.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги. Она вернулась к плите. Я сел на кухне.

– Алексей.

– М?

– Сегодня – оставайся.

– Я знаю.

Она повернулась, посмотрела на меня. Подошла. Я встал, обнял её.

Мы стояли долго. Не двигались. Просто – стояли близко, и я чувствовал её дыхание под свитером, и она моё. Это было – простое и тёплое.

– Я готовила куриный суп, – сказала она тихо.

– Поедим.

– Поедим.

Мы поужинали. Тихо, без лишних слов. Она рассказывала – про мать в Сочи, та звонила в субботу, простужена. Я – про Нину Васильевну, которая в выходные впервые за два месяца выходила в городской парк, гулять.

После ужина – мыли посуду. Я мыл, она сушила. Это было – обычное дело, но я делал его в первый раз с ней, и от этого – не обычное.

К одиннадцати – пошли в комнату.

Я не буду описывать ночь.

Скажу только – было хорошо. И – было правильно. Мы оба знали это, не словами.

Утром я проснулся первый – она ещё спала, лицом к окну, волосы рассыпаны по подушке. Я смотрел на неё минуту. Потом тихо встал, оделся. Дошёл до кухни – поставил чайник.

Она пришла через десять минут – в халате, заспанная.

– Кофе сделаешь?

– Уже сделал.

– Спасибо.

Мы пили кофе. Молча. Иногда – улыбались друг другу, через стол.

– Алексей.

– Что?

– Это – хорошо.

– Это – хорошо.

В семь тридцать я ушёл. До отдела пешком – двадцать минут. По дороге – снег, мороз, обычный понедельник. Я шёл и думал – что это было. И – что это есть.

Я не нашёл слов. Просто – было.

В отделе всё было по‑обычному. Горелов сидел за столом, кивнул мне. Петрухин что‑то делал на коммутаторе. Я повесил пальто, сел.

– Доброе утро.

– Доброе.

Никто ничего не сказал. Никто ничего не показал. Но я знал – Горелов всё видит. Возможно, видел уже неделю – видел по тому, как мы с Ириной обмениваемся взглядами. Сейчас – увидел окончательно.

И не сказал.

Это было – за нас, не от нас. Краснозаводский этикет: знаешь – молчишь, пока не спрашивают.

К десяти Ирина пришла в отдел – по делу, по запросу телефонной станции. Сидели у нас в кабинете втроём, разбирали ответ.

Архив телефонной станции прислал – журнал переговоров с заводского коммутатора Савченко за октябрь‑ноябрь семьдесят четвёртого. Там были звонки в Москву – несколько, пометки «ЦК», «Министерство», «Управление». Ирина проверила – в одном из звонков Терентьев обозначен по фамилии. Связь подтверждена документально: Потапов звонил Терентьеву в октябре семьдесят четвёртого, шестнадцатого числа, продолжительность семнадцать минут.

Это был – документ. Не свидетельские показания, не догадки, а – официальная запись.

– Этого достаточно для протокола, – сказала Ирина. – Я его приобщаю к делу.

– Хорошо.

К вечеру Горелов сказал:

– Завтра – едем в исправительное к Громову. На допрос.

– Кто едет?

– Я, ты, Ирина. Громова – туда переводят сейчас на спецкорпус, ближе к Москве, для какой‑то экспертизы. Если не успеем сейчас – потом будет дольше.

– Когда?

– В среду утром. Я заказал транспорт.

В среду в семь утра мы выехали на «уазике». Петрухин за рулём. Я с Гореловым в кабине, Ирина сзади. Дорога – два часа до колонии‑поселения, где сейчас Громов. Это была не строгая зона – пока дело шло, его держали на свободном режиме. После приговора – отправят на строгую.

Я смотрел в окно. Поля заснеженные. Я думал – Громов. Я его арестовал в августе. Сейчас – январь, прошло пять месяцев. Он – за решёткой. Я – копаю выше него.

Что он мне скажет? Скорее всего – ничего. Громов – не из тех, кто колется. Он будет молчать или говорить ничего значащее. Адвокат – другой теперь, прежний отказался. Молодой, новый, плохо подготовленный.

Но – иногда взгляд говорит больше, чем слова. Я хотел увидеть.

Колония‑поселение была в лесу – за посёлком, в бывших пионерских лагерях, переоборудованных. Нас пропустили после проверки документов. Ввели в комнату для допросов – с зарешёченным окном, столом, тремя стульями, ничего лишнего.

Громова привели через десять минут.

Он изменился. Постарел – за пять месяцев. Лицо сухое, серое, морщины глубже. В тюремной форме – серой, мешковатой. Но смотрел – прямо. Глаза не потухшие.

Адвокат с ним – молодой, лет двадцати восьми, в костюме, с папкой. Видно – не работал по крупным делам, нервничает.

– Громов Александр Петрович, – сказала Ирина. – Помощник прокурора Савельева. Со мной – старший лейтенант Воронов и капитан Горелов из угрозыска. Допрос по делу об убийстве Потапова Алексея Ильича в ноябре тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года.

– Знаком, – сказал Громов.

– С делом?

– С Воронов. – Он посмотрел на меня. – Здравствуйте.

– Здравствуйте.

Адвокат влез:

– Александр Петрович, вы не обязаны…

– Молчите, – сказал Громов, не оборачиваясь. – Я говорю что хочу, и не говорю что хочу.

Адвокат замолк.

Ирина начала допрос. Спрашивала по обычному порядку – где Громов был в ноябре семьдесят четвёртого, что знал про Потапова, про его «несчастный случай», про его звонки в Москву. Громов отвечал коротко, нейтрально: не помню, не знаю, был на работе, Потапова знал по службе, никаких личных отношений, что он умер – узнал из газеты.

Стандартный отказ. Я и не ожидал другого.

Но – он смотрел на меня. Каждый раз, когда говорил.

Через час Ирина закончила официальную часть. Сделали перерыв.

Адвокат вышел с конвоиром – покурить. Ирина с Гореловым – за бумагами в коридор. Громов и я – остались в комнате. Минута тишины. Конвоир – за дверью.

– Воронов.

– Да?

– Подойди ближе.

Я подошёл, стал у стола.

Он смотрел на меня. Глаза тяжёлые, ясные.

– Ты копаешь выше меня, – сказал он тихо.

– Копаю.

– Терентьева?

Я не ответил. Не подтвердил, не отрицал.

– Я знаю, что копаешь. Они мне сказали – на той неделе кто‑то приезжал, расспрашивал. От Ставровского.

– И?

– Я молчу. Не потому, что верный. А потому, что у меня жена и дочь. Дочь – в Ленинграде учится. Если я начну говорить – её достанут раньше, чем меня. Это они умеют.

Я молчал. Он смотрел на меня.

– Воронов. Я скажу одну вещь – без протокола, без свидетелей. Запоминай или не запоминай – твой выбор.

– Слушаю.

– Терентьев – старший. Над ним – никого в нашей структуре. Но – над структурой есть кто‑то. Не партийный – другой. Они работают через КГБ, через какой‑то отдел, который формально не существует. Я их не знаю – но Ставровский раз обмолвился, давно, в семидесятые, что «контора нас прикрывает». Не вся контора – отдельные люди. Имени не знаю.

Я смотрел на него.

– Зачем мне это говорите?

– Потому что ты – не остановишься. Я вижу. И – ты не такой, как обычные мы. Ты – другой. Иногда – мне хочется, чтобы кто‑то прошёл выше нас и разорвал. Не я – я не смогу. А ты – может.

– А вашу дочь – это не подвергнет опасности?

– Я тебе сказал – без протокола. Если ты используешь это – я всё опровергну. Скажу – Громов в бреду нёс бред, Воронов клевещет. Я устою на этом. А ты – будешь искать дальше.

Я кивнул.

Дверь открылась. Ирина и Горелов вернулись.

– Продолжим, – сказала Ирина.

Громов посмотрел на меня. Я – на него. Между нами – секундная пауза. Потом он сел прямо, лицо стало нейтральным.

– Продолжим, – сказал Громов.

Допрос пошёл дальше. Громов снова отвечал – не помню, не знаю.

К обеду закончили. Громова увели. Мы – поехали обратно.

В машине я молчал. Горелов и Ирина переговаривались о деталях допроса. Я смотрел в окно.

«Контора нас прикрывает. Не вся – отдельные люди. Имени не знаю».

Это было – третье измерение. Терентьев – Ставровский – Громов – это партийно‑хозяйственная вертикаль. А над ней – отдельные люди в КГБ. Не обязательно высоко. Но – конкретные.

Зимин знает кого‑то. Зимин сам – в КГБ. Он на чьей стороне?

«Я не хочу зла вам», – сказал он тогда на набережной.

Возможно – правда. Возможно – да, но с оговорками. Возможно – он работает против другой группы внутри своей структуры. Внутренняя война.

Я подумал – это всё для тома, который ещё впереди. Для другого года, для других сцен. Сейчас – у меня есть Краснозаводск, Ирина, дело Потапова, материалы, имена. Я работаю с тем, что у меня есть.

К Краснозаводску подъехали к четырём. Высадили Ирину у прокуратуры. С Гореловым приехали в отдел.

В отделе я сел за стол. Открыл блокнот. Не записывал того, что Громов сказал – это было «без протокола». Записал в памяти: «КГБ, отдельные люди, прикрытие». И – закрыл блокнот.

В среду тридцатого января был обычный рабочий день. Я писал отчёт по допросу Громова – официальная часть, ничего из «без протокола». Горелов – то же самое со своей стороны.

К обеду в кабинет зашла Маша‑машинистка.

– Воронов. Тебя – внизу. Какой‑то старик.

– Старик?

– В пиджаке потёртом, с папкой. Говорит – «к Воронову от Митрича».

– Митрич?

Я спустился.

В вестибюле стоял пожилой мужчина – лет шестидесяти, в потёртом пиджаке, в фуражке. С коричневой папкой под мышкой. Я его не знал.

– Воронов?

– Я.

– Меня Митрич прислал. Сказал – «передайте лично». – Он протянул папку. – Не открывайте здесь. Дома.

– Что это?

– Он сказал – это вам надо. Больше – не знаю.

– Кто вы?

– Сотрудник ЖЭКа. Митрич – со мной поделил коридор. Он попросил утром – «отнеси Воронову, лично, в руки». Я отнёс.

Он развернулся, ушёл.

Я держал папку. Тонкую, не тяжёлую. В руках – ощущение. Не знаю какое. Что‑то.

Поднялся в кабинет. Положил на стол, не открывая.

Горелов посмотрел.

– Что это?

– Не знаю. От Митрича.

– Открывай.

– Он сказал – «дома».

– Хорошо.

К пяти я закончил отчёт. Положил папку Митрича в портфель. Пошёл домой.

В коммуналке Нина Васильевна была на кухне – варила суп. Геннадий читал газету. Я поздоровался, прошёл в свою комнату.

Закрыл дверь.

Сел за стол. Положил папку. Раскрыл.

Внутри – первый лист. Ксерокопия документа. Я узнал шапку: «Министерство внутренних дел СССР. Отдел уголовного розыска города Москвы. Протокол вскрытия трупа».

И – фамилия: «Воронов Алексей Михайлович, 1953 года рождения, рабочий завода имени Орджоникидзе. Дата смерти – 17 марта 1975 года».

Я смотрел на лист. Долго смотрел.

Это было – про меня.

Я перевернул. Дальше – описание тела. Травмы. Внешний осмотр. Внутреннее исследование.

«На передней поверхности шеи в верхней трети – стандартная странгуляционная борозда, шириной 1,2 см, неравномерная по глубине, с образованием в области под левым углом нижней челюсти петлевого вдавления».

Я перечитал. Странгуляционная борозда. Удушение. Не падение с высоты – удушение.

Дальше: «Травмы, описанные в первичном заключении (падение с высоты 8 метров на цементный пол), не соответствуют картине, наблюдаемой при вскрытии. Дополнительные повреждения – гематомы на спине, ссадины на правой руке, синяки на запястьях, характерные для удержания. Заключение требует дополнительного расследования».

«Заключение требует дополнительного расследования». Это было – внизу, без подписи. Без печати. Кто‑то составил, не закончил оформление.

Я перевернул дальше.

Лист акта смерти – официальный, с печатью. Здесь – другая формулировка: «Несчастный случай на производстве. Падение с высоты. Травмы, несовместимые с жизнью».

Между этими двумя документами – расхождение. Внутреннее заключение – удушение. Официальное – несчастный случай. Кто‑то заменил.

Я закрыл папку. Сидел.

Я смотрел на неё в темноте лампы. Это было – про меня. Точнее – про человека, в чьём теле я живу. Он – был убит. Не упал. Его – задушили. Тело – выбросили на бетон, чтобы выглядело как падение. Внутренний врач написал правду. Кто‑то заменил протокол.

И – Митрич мне это передал. Откуда у него это? Где он мог взять?

Я закрыл папку. Положил в тетрадь под матрасом. Закрыл матрас.

Сидел минуту в темноте.

Потом – встал. Пошёл на кухню.

Нина Васильевна была одна – Геннадий ушёл к себе.

– Алёша.

– Нина Васильевна.

Я сел за стол. Она посмотрела на меня – внимательно.

– Что‑то случилось?

– Случилось.

– Серьёзное?

– Очень.

Она поставила чашку чая передо мной. Не спрашивала больше – ждала, скажу или нет.

Я не сказал. Только пил чай.

– Алёша.

– Что?

– У тебя – в этой работе – иногда такое будет. Чужое прошлое, которое к тебе цепляется. Ты этого не выбираешь. Но – оно твоё, пока ты работаешь.

Я посмотрел на неё.

– Откуда вы знаете, что это про прошлое?

– Я не знаю. Я угадала. Но – по лицу.

Я кивнул.

– Завтра – пойду к Митричу.

– К Митричу?

– Он передал мне сегодня документ. Через знакомого. Хочу спросить – где он его взял.

– Митрич – знает многих.

– Знаю. Но это – другое. Это очень специфичный документ.

Она не спрашивала больше. Допила чай.

– Алёша. Поешь. Я суп сварила. Грибной.

Я поел. Молча. Она тоже не говорила.

Это была – одна из лучших черт Нины Васильевны. Знать, когда не нужно слов.

К десяти я ушёл к себе. Тетрадь под матрасом – теперь с папкой Митрича внутри.

Я лёг. Заснул не сразу.