Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Глава 9

Тридцать первое декабря я провёл один в номере.

Утром – последние формальности по делу Алексеева. Подпись протоколов, передача папки в политическую часть. Я сидел в кабинете Савицкого и ставил подписи там, где он показывал. Алексеев – в камере. Гинзбурга должны взять в первую неделю января, мне сказали – точно когда, не знают, это уже не наш отдел.

К часу всё было закончено. Савицкий встал, протянул руку.

– Воронов. С наступающим.

– И вас.

– Где встречаешь?

– В номере.

– Один?

– Один.

Он посмотрел на меня, подумал.

– Может, к нам? Жена готовит, дети будут.

– Спасибо. Но – нет. Я хочу один.

– Понимаю. – Кивнул. – Тогда – после Нового года, второго января. Курьера будем брать. Вокзал. Если хочешь – можешь приехать смотреть. Не вмешиваться, просто посмотреть.

– Хочу.

– В девять утра у меня в кабинете. Поедем вместе.

– Принял.

Я вышел.

Купил в гастрономе на Невском еды – банку шпрот, колбасу варёную, хлеб, несколько мандаринов. В очереди постоял за бутылкой шампанского – «Советское», полусладкое, всё, что было. Заплатил, нёс в гостиницу.

В номере сел разбирать. Бутылку Зорина – «Арарат» – поставил рядом с шампанским. Получился маленький стол: коньяк, шампанское, шпроты, мандарины. Хлеб. Праздничный набор холостяка в командировке.

Включил радио – оно стояло на тумбочке, я раньше не пользовался. Поймал волну. Шла обычная программа – какая‑то лекция о международном положении. «Афганская революция выходит на новый этап развития. Советский Союз оказывает братскую помощь дружественному народу…»

Я выключил.

Сел у окна. Смотрел на улицу. В Ленинграде темнело рано – к четырём уже сумрак, к пяти – ночь. На улицах людей было больше обычного – все спешили домой, к столам.

Мне идти было некуда.

В семь я зажёг настольную лампу. В восемь спустился в столовую гостиницы – поужинал последним советским ужином уходящего года: салат «Оливье» в маленькой тарелке, котлета с пюре, кисель. В столовой было шумно – командировочные, как и я, не уехавшие. Сидели парами, по три, разговаривали. Я ел молча, в углу.

Вернулся в номер. Включил телевизор – «Юность», старый, ламповый, с большим круглым экраном. Сначала шёл какой‑то концерт. Потом – поздравление трудящимся. Потом – Брежнев.

Леонид Ильич стоял за трибуной, медленно говорил. Голос – тяжёлый, шепелявый, с длинными паузами. Я слушал. В моей жизни это поздравление я смотрел много раз – в записи, в документальных фильмах. Сейчас смотрел вживую, по советскому телевизору, в Ленинграде. Брежнев был ещё жив. Жить ему оставалось – три года.

«Дорогие соотечественники! Уходящий тысяча девятьсот семьдесят девятый год был годом напряжённой работы советского народа…»

Я открыл бутылку коньяка. Налил себе в гостиничный стакан. Выпил.

«В уходящем году наша страна одержала новые выдающиеся победы…»

Я налил ещё. Выпил.

«Совет Безопасности ООН в текущем месяце единогласно принял резолюцию…»

Брежнев говорил про успехи в сельском хозяйстве, про достижения в освоении космоса, про укрепление дружбы народов. Он не упомянул Афганистан. По его речи нельзя было догадаться, что неделю назад страна вошла в десятилетнюю войну.

Я подумал: он сам, скорее всего, верит в то, что говорит. Или не верит, но прощается с уходящим годом так, как привык – как Генеральный секретарь, который должен поздравить народ. Афган для него – рабочий вопрос, обсуждённый в Политбюро. Он не знает, что это будет.

Я знал.

Я налил третий стакан коньяка. Выпил его не закусывая.

В одиннадцать пятьдесят пять Брежнев замолчал. На экране пошли куранты Спасской башни. Звонкие удары – двенадцать раз.

Я открыл шампанское – пробка хлопнула в пустом номере, зазвучало громко. Налил в чистый стакан. Стоял у окна. Слушал.

Двенадцать ударов.

Тысяча девятьсот восьмидесятый.

Я выпил шампанское. За окном где‑то – крики, хлопки. Соседи в гостинице в номерах пили, смеялись. Я слышал через стены.

Восьмидесятый год. Олимпиада летом. Бойкот западных стран – США, Япония, Германия не приедут. Через два года – смерть Брежнева. Через три – Андропов умрёт. Черненко проживёт год. Потом – Горбачёв, перестройка, Чернобыль, Афган выведут в восемьдесят девятом, развалится страна в девяносто первом.

Я знал всё это. И сидел один в номере гостиницы «Октябрьская», в первую минуту нового десятилетия, с шампанским в стакане.

Подумал о Маше. Сейчас в моей прежней жизни ей было – двадцать. Студентка, наверное, в институте. Если бы я не попал сюда – она бы продолжала жить там. Может быть, сейчас встречает Новый год с друзьями. Без меня.

Здесь – её ещё нет. Не родилась. Не родится – потому что её мать, Зоя, тоже ещё ребёнок, ей сейчас восемь лет, она в Ярославле живёт с родителями. Она не знает, что её дочь – будет, и что эта дочь будет потеряна.

Я сидел и думал – где сейчас Зоя в свои восемь лет. Маленькая девочка, ходит в третий класс, любит куклы. Через десять лет встретит меня в Москве – мы оба будем студентами. Через тринадцать – поженимся. Через четырнадцать – родится Маша. Через двадцать с чем‑то – Маша умрёт. Через ещё несколько лет – я попаду сюда.

Эта последовательность была – чёткой и невозможной одновременно. Чёткой по фактам. Невозможной – потому что я сейчас был в моменте до всего этого, и всё это будущее у меня в голове, а у мира – ещё нет.

Я налил ещё коньяка. Выпил.

Подумал о Нине Васильевне. Она сейчас, в Краснозаводске, тоже встречает Новый год. Наверное, одна на кухне, с бокалом домашнего вина. Может, с Геннадием – он недавно завязал, если ему хорошо. Думает, наверное, обо мне – если думает. И о Лене – точно думает, я знаю.

Подумал об Ирине. Она тоже одна – у неё нет родственников в Краснозаводске, мать в Сочи, отец давно умер. Скорее всего, у себя в квартире, может быть, с книгой. Думает обо мне – я надеюсь.

Подумал о Горелове. У него семья – Аня, дети. Ёлка, мандарины, пельмени. Шумно, тепло. Он тоже думает обо мне, я уверен.

И – о Зимине. Где сейчас Зимин? В Москве, возможно. Или в Ленинграде. Он тоже – где‑то встречает. Я о нём ничего не знаю – есть ли у него семья, есть ли ёлка. Возможно, и он сейчас один. Возможно – нет.

Я налил последний раз. Не пил – поставил стакан на стол. Лёг на кровать в одежде. Свет не выключал.

«Иван Иваныч, дайте мне один билет в Бологое…»

По телевизору шла «Ирония судьбы» – первый показ после премьеры. Я смотрел её много раз в той жизни. Каждый раз – на каждом Новом году, как ритуал. Сейчас – смотрел впервые в этом мире, в декабре семьдесят девятого, когда фильму всего четыре года, и зрители ещё не знают каждую реплику наизусть.

«Мне в Ленинград не надо… Ой, я в Ленинграде…»

Я смотрел и улыбался – впервые за вечер.

Заснул на середине, в одежде, со стаканом коньяка на столе. Свет горел всю ночь.

Первое января.

Я проснулся в десять. Голова не болела – выпил мало. Просто – тяжесть от ночного бдения, пустоты, мыслей.

Встал, умылся, поел оставшегося – шпроты с хлебом, мандарин. Чай.

Город за окном был тихий. Снег шёл всю ночь, лежал свежий – никем не примятый. Машин на улице – единицы. Прохожих – почти нет.

Я надел пальто, шапку. Вышел.

Ленинград первого января был – как чужой город. Я ходил по Невскому – он был пустой. Витрины тёмные, магазины закрыты. Гостиный двор – заперт. Ни машин, ни троллейбусов. Только редкие прохожие – кто гулял с собакой, кто шёл от друзей домой.

Я дошёл до Невы. На набережной никого. Мост через Неву – пустой. Вода тёмная, сверху корка льда у берегов, посередине – открытая, дымящаяся от мороза.

Я стоял на мосту минут десять. Смотрел на Петропавловку – золочёный шпиль, кресту над ним. На Зимний – серо‑зелёный, длинный. На Адмиралтейство.

Город был – неподвижный, прекрасный, отдельный. Как декорация. Все люди ушли куда‑то в дома, к столам. Город остался. Город всегда остаётся.

Я подумал – возможно, это и есть основное в Ленинграде. Город важнее людей. У нас в Краснозаводске – наоборот. Здесь – наоборот.

Это было прозрение, маленькое, неважное. Я его записал в блокнот, потом вырвал страницу – чтобы не нести с собой. Шёл дальше.

К двум я был в гостинице. Поел в столовой – она работала, но почти пусто. Поднялся в номер.

Зорин уехал – кровать его пустая. Я сидел один. Книгу Чехова открыл, попробовал читать. Не пошло. Закрыл.

К пяти лёг, заснул. Проспал до восьми. Проснулся в темноте, не сразу понял, где я. Включил свет.

Поужинал тем же – шпротами, хлебом. Включил телевизор. Шёл какой‑то новогодний концерт – повторяли вчерашнюю программу.

Спал плохо. Думал. О том, что осталось семь дней до отъезда. О том, что в Краснозаводске сейчас – тоже после Нового года, но не пустой. Там идёт работа, там живут люди, которые мне дороги.

Я хотел домой.

Это было новое чувство – не было его у меня раньше так отчётливо. Краснозаводск стал – домом.

Второго января в восемь сорок пять я был у Управления.

Савицкий встретил у входа, мы пошли к его машине. Он был спокойный, собранный – праздник прошёл, теперь работа.

– Поезд в одиннадцать сорок, – сказал он. – Курьер должен встретиться с Алексеевым в зале ожидания, второй этаж, у касс дальнего следования. Алексеев на скамейке – наша оперативница, женщина, в одежде Алексеева. Курьер подходит, обмен, сразу берём.

– А курьер не узнает её?

– Издалека не узнает. Алексеев – невысокий, худой. Оперативница в его пальто, в его шапке, со спины – похожа. Когда курьер подойдёт ближе, увидит, что не он, попытается уйти – наши его возьмут на выходе из зала. Группа на лестнице, на главном выходе, у такси.

– Ясно.

Мы поехали. На Московский вокзал. Тот самый, на котором я приехал сюда шестнадцать дней назад.

На вокзале была обычная утренняя суета – пассажиры, носильщики, объявления о поездах. Я с Савицким поднялся на второй этаж, мы заняли позицию – у окна, в стороне, видно скамейку с оперативницей. Она сидела, читала газету, в пальто Алексеева, с поднятым воротником.

В одиннадцать пятнадцать в зал вошёл человек – высокий, в светлом плаще, шляпе. Очки. Я узнал по описанию.

Курьер.

Он шёл прямо к скамейке. В руке – портфель. Подошёл, остановился сбоку. Сказал что‑то – наша оперативница не подняла головы, газета закрывала лицо. Курьер сделал шаг, взялся за газету.

Опустил. Увидел.

Замер на секунду. Потом – резко развернулся, пошёл к выходу.

Из‑за колонны вышел оперативник. Из угла зала – другой. Курьер увидел, понял, остановился. Поднял руки – в одной портфель, в другой – пустая ладонь.

– Управление внутренних дел Ленинграда. Вы задержаны.

Курьера повели. Он не сопротивлялся – спокойно шёл между двумя оперативниками. Лица я не разглядел – он был в очках, в шляпе, далеко.

Савицкий кивнул мне.

– Поедем в Управление. Допрос.

Курьер оказался – Кирилл Викторович Хохлов. Сорок шесть лет. Москвич, прописан в Свиблово. По документам – снабженец одной из московских строительных организаций. Часто ездит по командировкам.

Допрос вёл Савицкий. Я сидел в стороне, наблюдал.

Хохлов признавался не сразу – но и не упирался. К двум часам начал говорить. Да, передавал из Москвы посылки. Да, забирал у Алексеева. Знал, что в посылках книги – туда. Что в обратных пакетах – иконы и рукописи – в Москву. Не знал детально, что именно – никогда не открывал. Только курьер, перевозчик.

– От кого получали в Москве?

– От Дмитрия Сергеевича. Имени его я не знаю. Так представлялся. Встречались всегда у одного и того же дома – в Свиблово, недалеко от меня. Он приходил, отдавал пакет, я уезжал в Ленинград. Возвращаясь – отдавал ему пакет от Алексеева.

– Описание.

– Лет шестидесяти. Высокий. Седой. В очках. Хорошо одет – в импортное. Машина – «Волга» белая, с водителем. Сам не садится за руль.

– Должность – кем работает?

– Не знаю. Но – серьёзный человек. По манере, по машине, по тому, как себя держит.

Я записал в памяти. Дмитрий Сергеевич. Москва. Серьёзный человек. Возможно – кто‑то близкий к Ставровскому. Или сам Ставровский. Описание подходит – высокий, седой, в очках, шестидесяти лет.

После допроса Савицкий передал материалы по Хохлову – тоже в политическую часть, через КГБ. Те приедут за ним через день‑два. Хохлов оставался у нас в камере временно, как уголовный.

Я помог Савицкому оформить документы. К пяти всё было готово.

– Воронов.

– Да?

– На сегодня – всё.

– Понял.

– Завтра – уже бумажная работа. Я тебя освобождаю – занимайся своим. У тебя ещё неделя в Ленинграде. Используй её.

– Спасибо.

В среду третьего января я был в гостинице. Утром – лежал, не вставая, до десяти. Потом завтрак. Потом – пошёл на улицу.

Не было плана. Просто гулял. По Невскому до Зимнего. По набережной до Стрелки. На Васильевском – мимо Биржи. На обратном пути – зашёл в книжный, купил пару книг – Хемингуэя в переводе, тонкий томик Тарковского‑отца, стихи. Это всё пойдёт в чемодан, домой. В Краснозаводске такого не достанешь.

К четырём вернулся в гостиницу. Подремал.

Вечером – позвонил Елене. Просто хотел услышать. Она была дома. Я не сказал – что и зачем, просто сказал, что уезжаю двенадцатого, хотел напомнить. Она пригласила в субботу – на чай, на короткое прощание.

– У меня дела – допишу до субботы. Зайду в шесть.

– Жду.

В четверг и пятницу я был в Управлении – оформлял отчёт по командировке. Длинный документ, подробный. Что делал, какие результаты, что передал в политический отдел. Савицкий помогал – где переписать, где смягчить, где подчеркнуть. К пятнице вечером отчёт был готов.

– Хорошо, – сказал Савицкий. – Подпиши, я подаю с моей рекомендацией завтра.

Я подписал.

– Воронов.

– Да?

– Я тебя в этом отчёте – рекомендую к награде.

Я посмотрел на него.

– Не нужно.

– Нужно. Не для тебя – для дела. Когда награждают, дело становится значительнее. Я рекомендую – за участие в раскрытии серии краж в музейной среде Ленинграда. Что соответствует.

– Спасибо.

– И – спасибо тебе. Ты – настоящий. Не часто такие у нас.

Он протянул руку. Я пожал.

В субботу пятого января я был у Бобы.

Лавка работала – суббота, сокращённый день. Боба сидел на своём месте за столом. Увидел меня, кивнул на подсобку. Я зашёл, подождал.

Он закрыл лавку в три. Пришёл, заварил чай. Сел напротив.

– Алексей.

– Да?

– Уезжаешь?

– Двенадцатого.

– Хорошо.

Он отпил чай.

– Я хочу попрощаться. И – кое‑что тебе сказать на дорогу.

– Слушаю.

Он встал, подошёл к стеллажу, взял с верхней полки маленькую книгу. В коленкоровом переплёте, тонкую. Принёс, положил передо мной.

– Это тебе. На память.

Я взял. «Записные книжки» Чехова. Издание тысяча девятьсот двадцать первого года, Москва, со штампами библиотек, с хорошо сохранённым переплётом.

– Боба. Это – антикварная книга.

– Именно. Поэтому – тебе. Чехов любил людей, которые работают тихо. Ты – такой.

– Спасибо.

– Открой.

Я открыл на первой странице. Между страницами лежал листок – четвертушка тетрадного, с тонкой записью.

«Адрес адвоката, который защищает Иосифа: Ферштейн Михаил Давыдович, Литейный 38, контора. Через него – связь с Иосифом, если Иосифу можно будет переписываться».

Я посмотрел на Бобу.

– Иосиф.

– Его взяли вчера, четвёртого января. Утром, в его квартире. Спокойно – он не сопротивлялся. Сейчас – в следственном изоляторе.

– Знал?

– Знал ещё в среду – он мне сам сообщил, через знакомого. Готовился. Ферштейна нанял – это его старый друг семьи. Если Иосифу разрешат переписку – Ферштейн будет передавать тебе письма. Если нет – будет передавать свои сводки о его состоянии.

Я кивнул. Спрятал листок в книгу.

– Алексей.

– Да?

– Зимин будет в Краснозаводске зимой. Возможно – увидитесь.

– Откуда знаете?

– Сказал.

Я молчал.

– Боба. Кто такой Зимин? Я по‑прежнему не знаю.

Он смотрел на меня.

– Я не скажу. Не потому что прячу – а потому что сам не знаю до конца. Знаю – что он работает в системе. Что он давно. Что он – человек чести по‑своему. Что – у него есть свои цели, которые я не всегда понимаю, но в которых я не вижу зла.

– Он – за меня?

– За вас – насколько ему это служит. Вы – союзники, не друзья. Помните это. Если ваши интересы разойдутся – он будет не за вас.

– Принял.

Мы посидели ещё. Боба рассказал немного – о своих планах. Хочет в феврале закрыть лавку на неделю, поехать в Москву к старому другу. Если Воронов будет в Москве – вот адрес друга, можно зайти.

Я записал.

К пяти попрощались. Боба проводил до двери Лавки.

– Алексей.

– Да?

– Если пишете прозу или стихи – посылайте мне. Я читаю и комментирую. Бесплатно, для своих.

– Не пишу.

– Жаль. Вы могли бы.

Я улыбнулся.

– Может, и начну.

– Может, и начнёте.

В воскресенье шестого января я ехал на Васильевский. Шестая линия, дом тридцать. Анна Серафимовна Костычева.

Я нашёл дом – старая четырёхэтажка, парадная с лепниной, стеклом расписана. Поднялся на третий этаж. Звонок – старый, кнопка‑латунная, нажал.

Открыла маленькая женщина лет шестидесяти пяти. Узнаваемая – похожа на Валю, только тоньше, городская.

– Анна Серафимовна?

– Да.

– Я Воронов. От Вали из Краснозаводска. Она передала привет.

Лицо её осветилось.

– Заходите, заходите!

Квартира её была – однокомнатная, большая по советским меркам, тридцать метров. Книжные полки везде. Кот спал на стуле – серый, длинношерстный, толстый.

– Это Бомбус, – сказала Анна Серафимовна. – Старый, четырнадцать лет. Уже как родственник.

– У Вали – Барсик, тоже толстый.

– Я знаю. Мы по телефону про котов больше говорим, чем про людей.

Она поставила чайник, достала варенье – клубничное. Чашки старые, тонкие.

– Рассказывайте про сестру. Я её не видела уже три года.

Я рассказал – что видел. Барсик жив. Зима в Краснозаводске ранняя, снег с ноября. Валя работает, печёт пироги, вяжет. Кофе любит индийский, я ей привозил. Здоровье – нормальное, без жалоб.

Анна Серафимовна слушала, кивала.

– Спасибо, что зашли. Это редкость – кто‑то от Вали, лично. Обычно – только письма, телефон.

– Она мне сказала – если будет минута, передай. Я передал.

– И ей передайте – я её люблю. И – в марте на Восьмое марта позвоню.

– Передам.

Мы посидели ещё двадцать минут. Она рассказала немного о себе – работает в библиотеке Академии наук, специалист по немецкой литературе. Дочь и сын взрослые, в Москве и в Свердловске. Внуки. Муж умер в восемьдесят первом – то есть не восемьдесят первом, она оговорилась – в семьдесят восьмом.

К семи я попрощался. Она проводила до двери.

– Воронов.

– Да?

– Вы Вале – не родственник?

– Нет.

– А кто?

Я подумал.

– Друг.

Она кивнула. Принимала.

– Хорошо. Друг – это редко. Берегите её. И – она вас.

– Берегём друг друга.

– До свидания, Алексей. Спасибо, что зашли.

Я вышел.

В понедельник седьмого января было православное Рождество. Официально – рабочий день. Но Савицкий пригласил меня на ужин – домой, к семье. «Жена, дети, тихо. Без церкви, конечно – но всё‑таки повод посидеть».

Я согласился.

В шесть я был у его дома – жил он на Суворовском, в довоенной пятиэтажке. Третий этаж, обычная двухкомнатная. Открыла жена – Тамара Ильинична, женщина лет тридцати восьми, с тёплым лицом, в фартуке.

– Воронов? Заходите. Виктор о вас рассказывал.

Дома были дети – мальчик лет десяти и девочка лет семи. Мальчик играл в шашки сам с собой. Девочка читала книгу. Оба посмотрели на меня, поздоровались, вернулись к своим делам.

Савицкий вышел из кухни – в спортивных штанах, в свитере, с полотенцем на плече. Не майор. Просто человек.

– Алексей. Заходи.

В гостиной был накрыт стол. Просто, по‑домашнему – селёдка под шубой, оливье, пироги, варёная картошка с грибами. Бутылка коньяка. Бутылка домашней наливки – рябиновая, как сказала Тамара.

Сели. Дети подсели – поужинали быстро, потом ушли в комнату. Мы остались втроём.

Савицкий налил рюмки.

– За знакомство.

– За знакомство.

Выпили. Тамара пригубила, поставила.

– Виктор много про вас рассказывал, Алексей. Хорошо.

– Спасибо.

– Из Краснозаводска?

– Оттуда.

– Жена там осталась?

Я посмотрел на Савицкого. Он посмотрел на меня – спокойно.

– Я не женат.

– Один?

– Один.

– Жалко. – Она отрезала пирога. – Мужчина один – это всегда жалко.

– Тома, – сказал Савицкий тихо.

– Молчу, молчу.

Он посмотрел на меня. Усмехнулся.

– Жена считает, что любого холостяка надо женить.

– Не любого, – сказала Тамара. – Хорошего.

Я улыбнулся. Это был тёплый дом – простой, без напряжений. Мне здесь было хорошо.

Мы сидели долго. Савицкий рассказывал про детей – старший хочет в военные, вот в чём вопрос. Тамара – против, мать же. Савицкий – сначала тоже был против, но видит, что мальчику это близко по характеру. «Может, и пойдёт. Время покажет».

Брата он сегодня не упоминал. Я тоже не спрашивал. Иногда умалчивание – лучше слов.

В десять я попрощался. Тамара дала пакет – пирогов с собой.

– Это вам в гостиницу. Не мужское дело – пироги дома пропадают, лучше съесть.

– Спасибо.

Савицкий проводил меня до двери. У двери остановил.

– Воронов.

– Да?

– Если что‑то понадобится в Ленинграде – приедешь снова, или письмо напишешь, – мой адрес у тебя есть. Жди ответа. Я – есть.

– Знаю.

– И – не забывай нас.

– Не забуду.

Среду девятого, четверг десятого, пятницу одиннадцатого я доделывал последние формальности. Сдавал ключи в гостинице вперёд – съезжаю двенадцатого утром. Покупал билет на поезд – на тот же шестой, в восемнадцать ноль‑ноль. Прощался с дежурными. С администрацией Управления.

В четверг вечером – звонил Горелову.

– Юр.

– Алёша. Слышу тебя.

– Послезавтра в Краснозаводске.

– Жду.

– Юр. Что у Ирины?

Пауза.

– Алёша, было вот что. Третьего января – после праздников – прокурор района вызвал её к себе. Сказал – пришёл звонок из облпрокуратуры. Запрашивают материалы дела Потапова для проверки соответствия квалификации. Это – первый шаг к тому, чтобы дело передать вышестоящей инстанции.

– И что она?

– Она сказала прокурору – дело идёт, есть материалы, передавать рано. Прокурор – согласился, но не обрадовался. Сказал – собирай папку, вышли в облпрокуратуру копии, как требуют, но дело держи у себя.

– Она передала?

– Передала. На прошлой неделе.

– И?

– Пока – тишина. Но Алёша – мы с ней понимаем, что это не конец. Облпрокуратура изучит копии, потом – снова запрос. Возможно – давление сильнее.

– Как она?

– Держится. Но устала. Не плачет, не жалуется. Просто – смотрю на неё, вижу – устала.

– Скажи ей – я двенадцатого. С двенадцатого – я с ней.

– Скажу.

– Юр. Спасибо.

– Хватит благодарить. Возвращайся.

В пятницу одиннадцатого я зашёл в Эрмитаж – попрощаться с Еленой. Мы договорились. Она была на работе, провела меня через служебный, сидели в её кабинете полчаса.

– Уезжаешь?

– Завтра.

– Передаёшь Нине?

– Передам.

– Алексей. Я в марте приеду. Точно. На Восьмое марта.

– Скажу ей.

Она встала, подошла к шкафу. Достала маленький свёрток.

– Это ей. Платок шерстяной, я связала. Ей нравились всегда такие.

Я взял. Положил в карман пальто.

– Спасибо.

– И – это тебе.

Она протянула вторую вещь – фотографию в маленькой рамке. На ней – она с детьми, из этого года, недавняя. Чёрно‑белая, в простой деревянной рамке.

– Зачем мне?

– Просто – на память. Что мы встречались. Что в Ленинграде у тебя – есть человек.

Я взял.

– Спасибо, Елена.

– До свидания, Алексей.

Я ушёл.

В пятницу вечером я собрал чемодан. Книги от Бобы, от Хемингуэя, от Тарковского – на дно. Иконку Нины Васильевны – туда же, в платке. Фотографию Елены – между книг. Платок для Нины – отдельным свёртком, чтобы не помялся. Свои вещи – поверх.

Чемодан стал тяжелее, чем когда я приехал.

Я сидел на кровати, смотрел на него. Думал – что я теперь везу обратно. Двадцать восемь дней Ленинграда. Дело – раскрытое. Имена – записанные в памяти и в блокноте. Книги. Иконку, которую я не вынимал из ящика весь срок. Пироги – я их съел все за первую неделю, как Зорин и предсказывал, плохо хранятся.

И – людей. Бобу. Фельдмана, который теперь в тюрьме. Савицкого с его семьёй. Елену с её детьми. Анну Серафимовну с её котом. Хохлова – взятого курьера. Алексеева – в камере. Гинзбурга – взятого где‑то на этой неделе, по линии КГБ, я не знал точно когда.

Каждый – в моей памяти. Каждый – на своём месте.

Я лёг. Заснул быстро.

В субботу двенадцатого января в восемь утра я был на Московском вокзале.

Поезд номер шесть стоял у платформы – длинный, заснеженный. Я нашёл свой вагон – четвёртый, нижняя полка. Проводница – другая, не та, с которой я ехал сюда.

Я зашёл в купе. Положил чемодан, сел.

Минута до отправления. За окном – серый ленинградский январь, перрон, провожающие. Я не ждал никого – Савицкий попрощался вчера, других некому. В этом городе у меня не было дома.

Поезд тронулся. Качнулся, плавно пошёл.

Вокзал уходил. Я смотрел в окно – последний раз. Потом – улицы, потом – окраины, потом – поля.

Ленинград остался за спиной.

Я ехал восемнадцать часов. Спал, читал, смотрел в окно. Думал – об Ирине. О том, что она ждёт. О том, как я её увижу.

В купе ехали другие пассажиры – пожилая пара, ехавшая в гости в Москву, и молодой человек, военный, ехавший на службу. Они говорили между собой. Я молчал.

К утру – Москва. Вокзал, переход, второй поезд – маленький, до Краснозаводска, двенадцать часов. В дневное время.

В одиннадцать тридцать – Краснозаводск.

Я смотрел в окно. Поля, заснеженные. Деревеньки. Перелески. Знакомые виды – я их видел уже месяц назад, в обратную сторону. Сейчас – возвращался.

К одиннадцати тридцати поезд замедлился. Платформа – родная, узкая, низкая.

Я взял чемодан, вышел в тамбур.

Поезд остановился. Дверь открылась.

На платформе стоял Горелов. Один. В милицейской шинели, без головного убора. Щёки красные от мороза.

Увидел меня. Поднял руку.

Я спустился. Подошёл.

– Юр.

– Алёша.

Он обнял меня – крепко, по‑мужски, неловко. Я обнял в ответ.

– Доехал.

– Доехал.

Мы стояли минуту. Потом он отступил.

– Поехали в отдел?

– Поехали.

Мы пошли по платформе. Я нёс чемодан. Снег под ногами скрипел – настоящий, краснозаводский, не ленинградский.

– Юр. Как Ирина?

– Жива. Утром позвонила – узнавала, когда твой поезд. Сказала – будет в прокуратуре до пяти. Если хочешь – заходи.

– Зайду.

– Ну тогда – в отдел. Час побудем, потом отпущу.

Мы шли к машине. Я смотрел на город – вокзальная площадь, серое здание управления железной дороги, дальше за ним – улицы, дома, моя улица где‑то там, моя коммуналка.

Краснозаводск.

Я приехал.