Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)

Глава 16

В понедельник тридцать первого марта мы с Ириной просидели в её кабинете до девяти вечера.

На столе – две папки. В одной – материалы по Громову, для передачи в суд: первоначальное обвинение по Кравцовой плюс новый эпизод по Потапову. Во второй – материалы по Воронову А. М. для направления в Москву через прокуратуру.

Третья папка – отдельно, в её сейфе, но мы её перебирали как третью точку отсчёта. Терентьев. Документы из Москвы – указание о передаче в особый отдел, копия записки Шевченко. Дневник Лапшина в фотокопиях. Журнал телефонной станции с отметкой о звонке Потапова в ЦК. Письмо Воронова А. М. от 28 февраля.

Это была – пуля в кармане. Мы с Ириной её не использовали сейчас. Откладывали.

– Алексей.

– Что?

– Я прохожу по обвинительному заключению по Громову – пятый раз. Каждый раз нахожу мелкие нестыковки, исправляю. Думаю – это потому, что страшно.

– Страшно?

– Что суд развалит. Адвокат Громова – теперь снова поменялся, новый, опытный. Он будет копать в наших протоколах.

– Найдёт?

– Серьёзного – нет. Все процедуры соблюдены. Но мелкие огрехи – да. На допросе Сторожева – мы не оформили его как формального свидетеля, потому что он отказался. Это слабое звено. Адвокат может атаковать.

– У нас есть Кулибин – официальный свидетель. Есть журнал телефонной станции. Есть Лапшин в Ростове, готовый дать показания. Есть фотографии Ставровского, опознанные Кулибиным. Этого достаточно для эпизода Потапова.

– Достаточно. Но я хочу, чтобы было – больше.

Я смотрел на неё. Она была – собранная, упрямая. Я её любил такой.

– Ира.

– М?

– Достаточно. Передавай.

Она посмотрела на меня. Кивнула.

– Завтра утром передам Ивану Михайловичу. С ходатайством об утверждении.

Я наклонился, поцеловал её в висок.

– Иди домой. Поспи.

– Идём вместе.

– Иду.

Во вторник первого апреля прокурор района Иван Михайлович утвердил обвинительное заключение по Громову. Я был в его кабинете – не вызывали, я зашёл сам, поддержать Ирину при подаче.

Иван Михайлович – пожилой человек лет шестидесяти, в очках, с седыми волосами. Знал меня с прошлого года, по делу Громова. Спокойный, методичный.

– Воронов.

– Здравствуйте, Иван Михайлович.

– Савельева сказала – вы рядом, потому что эпизод по Потапову – ваш.

– Наш с ней.

– Хорошо.

Он взял заключение, положил перед собой. Читал внимательно – двадцать минут. Мы сидели тихо. Ирина – в кресле напротив, я – рядом с ней.

Закончил. Снял очки.

– По Кравцовой – без вопросов. По Потапову – вопросы.

– Какие?

– Кулибин – единственный официальный свидетель, который опознал Ставровского. Связь с Ставровским в эпизоде Потапова – через одно опознание и через журнал звонков. Это слабая связь. Защита будет атаковать.

– Знаю.

– Лапшин в Ростове – формальные показания через Ростовскую прокуратуру?

– Да. Поручение оформлено.

– Хорошо. Тогда – на суде Лапшина вызовут. Это уже лучше. Косвенные доказательства – но в совокупности убеждают. Связь Громов – Ставровский – заказ на Потапова – материал есть.

Он подписал заключение.

– Передаю в суд. Заседание – через два‑три месяца, как назначат. По обвинительному – у Громова уже эпизод Кравцовой признан. По Потапову – будет рассмотрено отдельно. Возможно – решит судья объединить.

Ирина кивнула.

– Спасибо, Иван Михайлович.

– Не благодарите. Делайте свою работу.

Мы вышли.

В коридоре Ирина сказала тихо:

– Передал.

– Передал.

– Это – большое.

Я обнял её – коротко, плотно, не глядя на проходящих коллег.

– Молодец.

– Не одна делала.

– Не одна.

В среду второго апреля Громову предъявили обвинение по второму эпизоду в исправительном учреждении. Я не поехал. Поехал заместитель Ивана Михайловича – формальная процедура.

К обеду пришёл рапорт. Громов отказался подписывать без адвоката. Адвокат вызван, прибудет завтра. Тогда – подпишут.

Это уже было – формальностью. По существу – Громов в системе, обвинение зафиксировано, процесс пошёл.

Параллельно Ирина оформляла направление дела Воронова А. М. в Московскую прокуратуру. К пяти всё было готово – конверт с материалами, сопроводительное письмо, ходатайство об открытии следствия по обстоятельствам смерти.

– Завтра отправлю с курьером.

– Хорошо.

Вечером в среду я зашёл к Митричу.

Он сидел в каморке, как всегда. Топил печку. Чай. Книга – на этот раз не Чехов, а Бунин.

– Воронов.

– Митрич.

Я сел. Он налил чай.

– Привёз?

– Привёз.

– Стрельцов хороший?

– Хороший. Спасибо вам за встречу.

– Не за что.

Я положил перед ним конверт.

– Что это?

– Письмо. Для Стрельцова. Мне – нечего ему сказать сейчас, а – попросить о следующем шаге. Он предложил – попробовать узнать, что в особом отделе по делу Воронова А. М.

– Он предложил?

– Да. Сказал – у него есть один знакомый, который мог бы. Осторожно.

Митрич посмотрел на конверт.

– Я отправлю. Так быстрее, чем по почте – у меня свои каналы.

– Спасибо.

Он спрятал конверт.

– Митрич.

– Что?

– Я в воскресенье – встречаюсь с Зиминым.

Он замер на секунду. Посмотрел на меня.

– Сам идёшь?

– Сам.

– Хорошо. Это – правильно.

Он подумал.

– Воронов. Я тебе одну вещь скажу.

– Слушаю.

– Зимин – не такой, как ты, может быть, представляешь. Он – простой. Уставший. Долгий путь у него за спиной. Не бойся его – но и не очаровывайся им. Он – человек со своими ограничениями.

– Знаю.

– И – он тебе не отец, и не наставник. Он – соратник. По одному делу. Это разное.

– Знаю.

Митрич улыбнулся.

– Иди. Дома Нина Васильевна, наверное, ждёт.

– Ждёт.

В четверг третьего апреля утром я оформлял последние материалы по Терентьеву. Не для дела – для архива.

Сидели с Ириной у неё в кабинете. На столе – все документы, разложенные.

Указание Терентьева – оригинал ксерокопии (не оригинал документа, оригинал – в архиве МУРа). Копия. Записка Шевченко – ксерокопия. Копия. Дневник Лапшина – фотокопия пятидесяти трёх страниц. Полный набор. Письмо Воронова А. М. – оригинал у Лидии в Саратове, у нас фотокопия. Копия. Журнал телефонной станции – выписка с печатью.

– Алексей.

– Что?

– Нам нужно решить – где это будет храниться.

– У тебя в сейфе.

– Это – здесь, в прокуратуре. Если на меня надавят, заберут – я не смогу противостоять. У меня нет права отказывать вышестоящему.

– Я знаю.

– Поэтому – копии нужны вне моего сейфа. У кого‑то третьего.

– У Зимина.

– Через какой канал?

Я подумал.

– В воскресенье встречаюсь с ним. Передам лично. Один экземпляр.

– А второй?

– Второй?

– Я думаю – ещё один экземпляр должен быть. На случай, если Зимина устранят, если я сижу. Третий человек.

Я смотрел на неё. Это была – серьёзная мысль.

– У кого?

Она думала.

– Митрич.

– Митрич?

– Он – старый, у него нет должности, его не давят. Он – частный человек. Если у него лежит папка – никто не подумает.

– Согласен.

– Сделаем сегодня. Три комплекта копий. Один – у меня в сейфе. Один – Зимину. Один – Митричу. Через год, если всё спокойно, – пересмотрим.

– Хорошо.

Мы сделали копии – у Маши‑машинистки в отделе, через копировальную машину, которую я знал. К обеду все три комплекта были готовы. Я взял – два, Ирина оставила третий у себя.

Один – Митричу. Я зашёл вечером. Он принял.

– Прячьте, – сказал я. – Глубоко.

– Спрячу.

– И – никому не показывайте, кроме меня и Ирины. Если что‑то со мной – Ирине.

– Понял.

Второй комплект – у меня. До воскресенья – в портфеле, потом отдам Зимину.

Четверг вечер – рыбалка с Гореловым.

Я предложил. Он согласился – в субботу не получится, у него Аня и дети, в воскресенье у меня встреча с Зиминым, остаётся четверг. После работы поехали на «уазике» к небольшому пруду за городом, в десяти километрах. Знакомое место – мы там были осенью.

Лёд на пруду – тонкий, местами прокололся. Открытая вода. Не для рыбалки на льду – для рыбалки на берегу.

Мы расставили удочки. Сидели на брезенте, на каменной плите у берега. Чай в термосе. Бутерброды из того, что Аня собрала Горелову с собой.

Сидели молча.

Я смотрел на воду. Лёд таял на глазах – за три‑четыре дня тёплой погоды поверхность пруда раскрылась наполовину. Прозрачная вода у берегов, стылая. Рыба – где‑то под, не клевала. Это была неважно.

– Юра.

– Что?

– Спасибо.

Он посмотрел на меня.

– За что на этот раз?

– За всё. За август, когда я только пришёл. За то, что не лез с вопросами тогда. За поддержку по Потапову. За Сторожева. За всё.

Он помолчал.

– Алёша. Ты – мне не благодаришь. Ты – мне как младший брат, которого у меня не было. Это нормально, что я тебя поддерживаю. Это – не помощь, это – норма.

Я кивнул.

– И тебе спасибо.

– За что?

– За то, что – ты честный. Я с честным человеком сижу, рыбачу, говорю. В нашей работе это – редкость.

Я молчал.

Долго сидели. Пили чай. Разговор шёл о другом – про Аню, про Мишку, который во второй четверти получил трояк по математике, про Таньку с её любовью к зверюшкам.

К десяти стемнело. Холодало. Мы собрали удочки, поехали обратно.

В машине – на полпути – Горелов сказал:

– Алёша.

– Что?

– Ты теперь здесь надолго?

Я подумал. Сказал – то, что и Нине Васильевне:

– Здесь.

– Хорошо.

Это было – всё, что он спросил.

В пятницу четвёртого апреля было первое тёплое утро.

Я проснулся в семь – открыл окно, и впервые за зиму воздух был – не зимний. Не мороз, не сырость, не ветер. Просто – воздух. Свежий, лёгкий, с запахом тающего снега и пробуждающейся земли.

Я стоял у окна минуту, дышал. Потом – оделся. Пиджак вместо пальто. Шапку не стал брать.

На кухне Нина Васильевна – тоже без обычного шерстяного платка, в лёгкой кофте.

– Алёша, тепло.

– Тепло.

– Через две недели – высажу на огород.

– У вас огород?

– Маленький, у Лены подруги в Заречной. Мы вместе работаем. Помидоры, огурцы, кабачки. Зимой – варенье и соленья.

– Я не знал.

– Узнаёшь по сезону. Я тебе банки буду давать – закрылками не пачкаюсь, для вас с Ирой.

Я улыбнулся.

– Спасибо.

– Иди, опоздаешь.

Я пошёл. По улице – лужи, грязь, тающий снег по краям. Воробьи орали на проводах. Дети играли во дворах – впервые за зиму без курток. Дворники сметали мусор, накопившийся под снегом.

Город просыпался к весне.

В отделе – на планёрке Нечаев был доволен.

– Квартал закрыли с перевыполнением. Преступность по показателям – снижение на двенадцать процентов. По крупным – раскрытие сто процентов: Кравцова, Громов, Заречные угоны, мелкое. По мелким – раскрытие шестьдесят восемь, выше нормы.

Петрухин кивнул.

– Хорошо. К Олимпиаде в Москве выйдем чистыми.

– Олимпиада в Москве – летом. Нам не до неё, у нас тут своих дел хватает. Но – да, хорошо.

После планёрки Горелов посмотрел на меня и улыбнулся. Я тоже.

В пятницу днём пришла телеграмма.

От Лидии из Саратова. На моё имя, в отдел.

«Алексей Михайлович, у меня всё хорошо. Ваше письмо получила. Я понимаю и согласна. Лидия».

Я положил телеграмму в папку. Это была – её ответ на моё письмо, которое я отправил после возвращения из Саратова: я написал ей, что дело Воронова А. М. направлено в Москву, что её показания будут защищены, что её имя в материалах есть, но в ограниченном круге. Спросил – согласна ли она с этим.

Она согласилась.

Это закрывало одну из последних висящих линий.

В пятницу вечером я был у Ирины.

Мы поужинали – простой ужин, картошка с яйцами. Она была в халате, я в свитере. Сидели на кухне, потом – в комнате.

– Ира.

– М?

– Ты предлагала переехать.

Она посмотрела на меня.

– Предлагала.

– Я подумал.

– Слушаю.

– Я согласен. Переезжаю к тебе. Когда будем готовы – может, через месяц, через два. Без спешки.

Она кивнула. Не улыбалась – просто внимательно.

– А Нина Васильевна?

– Я с ней говорил. Она – приняла. Сказала, чтобы я не торопился, но если решусь – она не обидится.

– Хорошо.

– Ира.

– Что?

– Я хочу – чтобы было так. Чтобы мы были вместе. Чтобы – это была наша жизнь.

Она долго смотрела на меня. Потом тихо сказала:

– И я хочу.

Мы сидели молча. Близко, плечо к плечу. На кухне горела лампа над столом, окно было приоткрыто – тёплый ночной воздух заходил.

– Алексей.

– Что?

– Завтра ты с Зиминым.

– Завтра.

– Что ты ему скажешь?

– Не знаю до конца. Думаю – слушать буду больше, чем говорить.

– Это правильно.

– И – отдам ему копию материалов. Это страховка.

– Я знаю.

Она положила голову мне на плечо. Мы сидели так – долго.

В субботу пятого апреля утром Зимин прислал записку. Через дежурного.

«Завтра в одиннадцать. Куйбышева, дом 24, квартира 7. Звонок один длинный, два коротких. Один. З.»

Куйбышева, 24. Это был – старый дом в центре города, я знал улицу. Совпадение или нет – но – Куйбышева в Ленинграде был адрес Елены, дочери Нины Васильевны.

Возможно, у Зимина была там конспиративная квартира. Возможно – он знал, что я узнаю улицу, и это маленький жест, признание связи.

Я положил записку в портфель.

В субботу днём я был у Нины Васильевны на кухне. Она высаживала рассаду – помидоры, огурцы. На подоконнике стояли длинные ящики с землёй.

Я помогал – пересыпал землю из мешка, она сажала семена.

– Алёша.

– Что?

– Ты завтра – куда‑то идёшь?

Я посмотрел на неё.

– Иду.

– К человеку?

– К человеку.

– Серьёзный?

– Серьёзный. Старый знакомый ваш, наверное. Юрий Зимин.

Она замерла. Посмотрела на меня.

– Юрий?

– Он. Тот самый молодой следователь, что помогал Пете в шестьдесят втором.

– Где он?

– В Краснозаводске. Сейчас. Не знаю, постоянно или временно.

Она долго молчала. Села на табурет у стола, отложила пакет с семенами.

– Расскажи.

Я рассказал. Не всё – но главное. Зимин сейчас в КГБ, копает Терентьева семнадцать лет. Его поставили в Краснозаводск. Он наблюдал за моей работой с прошлого августа. Сейчас – встречаемся.

Она слушала. Потом сказала:

– Алёша.

– Что?

– Когда ты его увидишь – передай ему привет от Нины Афанасьевны. Скажи – я помню. И – благодарна.

– Передам.

– И – спроси.

– Что?

– Жив ли он? То есть – он жив, конечно. Но – как? Как у него сложилось всё это время? Я о нём думала сорок лет, не зная, что с ним.

– Спрошу.

Она кивнула. Помолчала.

– Алёша.

– Что?

– У тебя завтра – большой день.

– Большой.

– Я буду здесь. Когда вернёшься – расскажешь, если захочешь.

– Расскажу.

Она вернулась к рассаде. Я смотрел, как она ровно, методично сажает семена. Каждый – в свою лунку. Каждый – на своё место.

Это было – хорошее зрелище для предвечерней субботы.

Вечером в субботу мы с Ириной гуляли по набережной.

Шли молча. Снег по краям дорожек ещё лежал, но тонко. На реке – вода. Холодно, но без мороза. Шли долго – от моста через Воронку до самого её устья и обратно.

Ирина – в пальто, в шапке. Я – в куртке, без шапки. Держались за руки.

– Ира.

– Что?

– Завтра – буду с Зиминым.

– Знаю.

– Возможно – я расскажу ему больше, чем ты знаешь. О себе.

Она посмотрела на меня.

– О себе?

– Да.

– Я – могу не понимать, что значит «больше», – сказала она спокойно. – Это – правильно. У тебя есть вещи, которые ты можешь сказать только некоторым. Я – одна из них, но не единственная. Зимин – ещё одна.

– Да.

– Это – не обижает меня.

– Спасибо.

Молчали.

– Алексей.

– Что?

– Когда вернёшься от него – придёшь ко мне?

– Приду.

– Не обязательно сразу. Может, через день, через два – когда переваришь. Просто – приходи.

– Приду.

Она остановилась, повернулась ко мне. Мы стояли у парапета, лёд ниже нас уже сошёл, вода тёмная, текла. Воробьи где‑то у моста переговаривались, заходящие весенние сумерки.

– Алексей. Я хочу одно сказать.

– Что?

– То, что я говорила в больнице. Я тебя – не отдам. Никаким Зиминым, никакими делам. Ты – мой. Если будешь идти куда‑то – я с тобой. Если не возьмёшь – пойду рядом, отдельно. Это – простое.

Я смотрел на неё.

– Ира.

– Не отвечай. Просто – слышишь.

– Слышу.

Она поцеловала меня – спокойно, не торопясь. Потом – мы пошли дальше.

К дому проводил её. У подъезда обнял. Долго.

– Завтра.

– Завтра.

Она ушла. Я пошёл к себе.

В коммуналке Нина Васильевна оставила мне ужин на кухне – суп, котлету, хлеб. Сама уже спала. Я поужинал тихо, помыл посуду, пошёл в свою комнату.

На столе – портфель с папкой. В тетради под матрасом – оригиналы того, что я ношу с собой в копиях.

Я сел за стол. Открыл тетрадь. Достал оригинал письма Воронова А. М. – то, которое мне дала Лидия. Я её попросил дать оригинал, у неё остались мои фотокопии. Лидия согласилась – «пусть будет у вас, кто‑то должен хранить».

Я смотрел на письмо. Знакомый почерк – тот, который, в каком‑то странном смысле, мог быть моим. Если бы я родился Вороновым А. М. в 1953 году – я бы писал так? Или иначе?

'Лида.

Прости, что давно не писал…'

Я перечитал в третий раз. Голос Алёши – серьёзный, тревожный, осторожный, но не паникующий. Двадцати двух лет. Только что нашёл что‑то страшное на заводе. Думает – обратиться куда надо.

Через четыре дня – его не стало.

Я положил письмо обратно в тетрадь. Закрыл матрас.

Лёг.

В голове крутилось – Зимин, Нина Васильевна и её привет, Терентьев, Алёша и его последнее письмо, Ирина и её «не отдам».

Завтра – большой день.

Я закрыл глаза.

Заснул.

Глава 17

В воскресенье шестого апреля я проснулся в семь.

За окном было светло – солнце пробивалось через занавеску. Я лежал минуту, не двигаясь. Потом – встал, оделся. Свитер, брюки, не форма. Сегодня – не служебный день.

На кухне Нина Васильевна уже была. В лёгком халате, с чашкой чая. Она приготовила завтрак – чай, хлеб, масло, варенье. Овсяная каша на плите.

– Алёша.

– Доброе утро.

– Поешь.

Я сел. Она положила передо мной тарелку с кашей. Я ел медленно. Она пила чай.

Молчали.

– Нина Васильевна.

– Что?

– Привет передам.

– Знаю.

Она долго смотрела в свою чашку.

– Алёша.

– Да?

– Я не буду спрашивать, что он скажет. Когда вернёшься – расскажешь, если захочешь. Если не захочешь – не надо.

– Расскажу.

– Сейчас – иди.

Я доел. Допил чай. Встал, надел ботинки в коридоре, взял портфель. Папка с копией материалов – на дне. Тяжёлая, плотная. Я её ощущал.

– Нина Васильевна.

Она вышла на коридор. Стояла у двери своей комнаты.

– Иди, иди. Не задерживай.

Я кивнул. Вышел.

На улице было тепло. Солнечно. Воробьи орали в кустах. Тающий снег пах землёй – тот самый запах апрельского пробуждения, который я помнил из детства, из своей жизни далеко отсюда.

Я шёл пешком – Куйбышева, 24, было в центре, минут двадцать от дома. Через дворы, через парк. По лужам, аккуратно.

Думал о Зимине. О том, что я ему скажу. О том, что он мне скажет. О том, что – нас связывает.

Связь была – длинная. С августа прошлого года, когда я вошёл в Краснозаводск чужим, а Зимин уже знал обо мне. С финального конверта в томе один – вырезка про Воронова А. М. в семьдесят пятом. С Бобы, который меня встречал в Ленинграде. С Афгана, который мы оба знали как наступающее. С Терентьева, против которого мы оба работали.

Семнадцать лет он копал. Я – с прошлого августа. Семь месяцев против семнадцати лет.

И – связь через Нину Васильевну. Через её мужа Петра, которого я не знал. Через Алёшу, в чьём теле я живу.

К одиннадцати я был у дома 24 на Куйбышева.

Старый трёхэтажный дом, дореволюционной постройки. Каменный, с лепниной. Парадная – деревянная дверь с латунным звонком. Я зашёл – лестница, скрипучие ступени, запах кошек и ремонта. Поднялся на второй этаж. Квартира семь – последняя в коридоре.

Звонок один длинный, два коротких. Один.

Я нажал.

Через пару секунд – звук замка. Дверь открылась.

Передо мной стоял Зимин.

Тот же, что в январе на набережной. Среднего роста. Очки в тонкой металлической оправе. Лет сорока пяти, может, пятидесяти. Серые волосы у висков. Лицо – обычное, ничем не приметное. Сейчас я видел его при нормальном свете, не в темноте у моста – лучше различал черты. Морщины у глаз. Усталое лицо. Спокойное.

В свитере, без пиджака. В тапочках.

– Воронов, – сказал он. – Заходи.

Я зашёл.

Квартира была маленькая – двухкомнатная, обыкновенная. Прихожая с вешалкой, кухня в три квадратных метра, дальше коридор и две двери. Кухня – стол, четыре стула, плита, окно во двор. Никакой роскоши, никакой бедности. Простая мебель советского качества – шкаф пятидесятых годов, старый холодильник «ЗИЛ».

Не его постоянное жильё, я понял сразу. Слишком безличное. Никаких фотографий, никаких книг на полках, никаких пометок в кухне. Конспиративная квартира – но без кавычек, обыденная, рабочая.

– Снимай куртку.

Я снял. Повесил. Зимин взял мой портфель – оценил вес – поставил на пол у двери.

– Чай?

– Чай.

Он включил электрический чайник. Достал две кружки – простые белые. Заварку из жестяной банки. Сахар.

Сели за кухонный стол. Я – у окна, он – напротив.

Молчали минуту, пока чайник закипал.

– Алексей Михайлович.

– Юрий… – я остановился. – Извините. Не знаю отчества.

– Алексеевич.

– Юрий Алексеевич.

Он улыбнулся уголком рта.

– По разговору с Ниной – она мне говорила Юрой, без отчества. Можно так.

– Юра.

– Алёша.

Это был – короткий, почти бытовой обмен. Между нами повисла секунда – я не сразу понял, что произошло. Он назвал меня Алёшей. Не Алексеем, не Воронов, не товарищ. Алёшей. Так звала меня Нина Васильевна. Так Лидия звала Воронова А. М. Это было – простое, без церемонии.

И – он не назвался полным именем. «Юра». Так его звала Нина пятнадцать лет назад. Так – он позволил мне сейчас. Это значило – мы не на работе, не в системе. Здесь, на этой кухне, мы – два человека.

– Юра, – сказал я. – Привет вам передаёт Нина Афанасьевна.

Он замер. Положил чайник на стол. Посмотрел в окно. Долго.

– Нина.

– Да.

– Как она?

– Здоровая. Сильная. Живёт одна, в коммуналке. Работает – в школе.

– В школе?

– Учительница начальных классов.

Он кивнул.

– Помню. Она тогда – в шестьдесят втором – была учительницей. Молодая, тридцать с чем‑то.

– Сейчас – за семьдесят. Но – выглядит лет на десять моложе.

– У неё всегда так было.

Он отпил чай. Помолчал.

– Когда Петя умер?

– В шестьдесят четвёртом.

– Я слышал – через знакомого. Я тогда – уже не в Краснозаводске был. Уехал в шестьдесят третьем.

– Куда?

– В Москву. По переводу – мне предложили после того, как с Петиного дела меня сняли. Не на повышение – на нейтральную должность в архивах. Я согласился – это был выход. Через два года – друг помог перейти в КГБ, через знакомого. Не на оперативную – на аналитическую. Так и пошло.

– И с тех пор – там?

– Там. В разных отделах. Сейчас – формально в одном, фактически – между несколькими. Не объясню подробно.

– Понимаю.

Молчали.

– Алёша. – Он посмотрел на меня. – Передай ей в ответ. Что я её помню. Что я ей благодарен – за то, что она тогда не бросила Петю в его последний год. Это много значило, мне виделось со стороны.

– Передам.

– И – ещё одно. Скажи, что я живой.

– Скажу.

– Это всё.

Он встал, достал из шкафа пачку сигарет. «Прима», простые. Закурил.

– Не возражаешь?

– Нет.

Он сел. Курил.

– Алёша. Я тебя уже семь месяцев наблюдаю. Не шпионю – следы оставляешь сам. Громов – раз. Ленинград – два. Возвращение – три. Сейчас – четыре. Ты – методичный. Не нервный. Не торопишься. И – у тебя совесть, которая в нашей работе бывает редкостью.

– Спасибо.

– Не благодари. Я констатирую.

Он стряхнул пепел.

– Я тебя выбрал ещё в августе.

– Когда?

– Когда ты пришёл к Митричу первый раз. Митрич мне написал в сентябре – «приехал молодой опер, не наш типаж». Я попросил – наблюдай, но не вмешивайся. Он наблюдал. Когда ты копал Громова – я понимал, что ты дойдёшь до Потапова. Я к тому времени уже ждал кого‑то такого – десять лет. Ты – пришёл сам, без моих усилий.

– А вырезка в финале лета?

– Это – был сигнал. Что я знаю про тебя. И – что я знаю про Воронова Алексея Михайловича. Я не давал тебе подсказку – я давал понять, что я с тобой. Хотел – посмотреть, как ты её прочтёшь.

– И как я прочёл?

– Правильно. Ты не запаниковал. Спрятал тетрадь. Продолжал работать. Не вышел на меня сразу – ждал. Это было – то, что я хотел увидеть.

Я смотрел на него.

– Юра.

– Что?

– Зачем вы это всё делаете?

Он долго молчал.

– Долгий ответ или короткий?

– Долгий.

Он вздохнул. Положил сигарету. Сложил руки на столе.

– В шестьдесят втором я был молодой следователь, двадцать восемь лет, второй год на должности. Мне поручили помочь Пете по делу против Терентьева. Не вести – Петя вёл сам, я был как помощник. Сбор материалов, оформление, протоколы. Я делал, как сказано. Видел документы, имена, детали. Знал – что это серьёзное.

– И?

– Когда сверху позвонили – Пете сказали закрыть. Он – отказался. Меня – попросили его уговорить. Через личный разговор. Я – пытался. Сказал ему: «Пётр Сергеевич, давайте отступим, найдём компромисс». Он мне сказал тогда: «Юра, ты молодой. Не понимаешь. Если я отступлю – никогда не смогу смотреть в зеркало. Это не про карьеру – это про меня самого».

– И вы?

– Я не понял тогда. Согласился – сказал ему: «Я с вами». Не потому что разделял до конца – а потому что было стыдно отступить, когда он не отступал. Молодой романтизм. Через три месяца – Пете сняли. Меня – задвинули. Через год Петя умер. Я тогда узнал – что значит «не смотреть в зеркало». Я смотрел в зеркало – и видел молодого карьериста, который выжил, а старший товарищ погиб.

Он закурил снова.

– Это – стало моей тенью на следующие десятилетия. Я перешёл в КГБ – там меня приняли, я был полезен. Я сделал карьеру – нормальную, не блестящую. Но – у меня в голове был всё это время Петя. И – Терентьев, который остался на свободе, продолжил карьеру, ушёл в Москву, поднялся.

– И вы стали копать.

– Не сразу. Первые лет пять‑шесть – просто работал. Притирался к системе. Понимал, как она устроена изнутри. К семидесятому году – увидел, что Терентьев уже большой. Узнавал про него постепенно – связи, выдвиженцы, дела. Стал собирать материалы – не открыто, тихо, в свой ящик в столе. Никому не говорил. Знал – если кто‑то узнает, что я этим занимаюсь, меня уберут раньше, чем я доберусь до Терентьева.

– А сейчас?

– Сейчас – у меня группа. Семь человек по разным городам. Не большая – но проверенная. Все – кто‑то когда‑то от Терентьева получил по карьере или потерял близкого. Кто‑то – как я. Кто‑то – наследник.

– Боба?

– Боба – один из. Старший в Ленинграде. Помог мне войти в круг самиздата для другой работы.

– Митрич?

– Митрич – нет. Митрич – частный человек, не в группе. Но – знал меня лично с шестидесятых. Я ему – другой. Старший товарищ, не группа.

– Стрельцов?

– Стрельцов – нет. Старый муровец, помогающий Митричу. Не моё.

– А Савицкий в Ленинграде?

– Савицкий – нет. Он работает по своей линии. Я его знаю издалека – как порядочного майора. Он – союзник через дело, не через структуру.

– А Нечаев?

Зимин усмехнулся.

– Нечаев – нет. Он сам по себе. Я его прощупал в семьдесят пятом, по линии запросов – он тогда был замом начальника. Понял – он не присоединится к группе. Слишком осторожный. Сейчас – он мягко тебе помогает, как ты сам видишь. Это его максимум.

– Понимаю.

Он погасил сигарету.

– Алёша. Я тебя – давно ждал. Не именно тебя – кого‑то. Молодого, чистого, идущего своими шагами. Ты – пришёл. Я не делал из тебя оперативника моей группы – потому что ты лучше работаешь сам. Я только смотрел и иногда подкладывал материалы.

– Папка от Митрича.

– Нет, папка – действительно от Стрельцова через Митрича. Я её не подкладывал. Митрич мне потом написал, что отправил тебе. Я кивнул – пусть.

– А указание Терентьева?

– Это – да. Стрельцов нашёл в архиве, Митрич мне показал, я попросил передать тебе. Это – мой ход.

Я смотрел на него.

– Юра.

– Что?

– Что вы хотите от меня?

– Ничего, – сказал он. – Это – не сделка. Я тебе помогал, потому что нам по дороге. Сейчас – продолжаем по дороге. Без обязательств.

– И что – дальше?

– Дальше – закрываешь Громова. Дело Воронова в Москве через Ирину будет идти медленно – это нормально. По Терентьеву – пока не возбуждаем. Слишком высоко. Ты собрал хорошую базу – её достаточно для того, чтобы держать пулю в кармане. Но – не для того, чтобы стрелять сегодня.

– А когда?

– Когда Терентьев ослабнет. Это случится – он не вечен. На своей крайней должности он – лет на пять‑семь. Потом – пенсия или перевод. В момент перевода – у него будет окно слабости. Тогда – мы возбудим.

– Через пять‑семь лет?

– Возможно. Возможно – раньше, если он совершит ошибку. Возможно – позже, если он уйдёт в политбюро.

– А до того?

– Работаем. Ты – здесь, в Краснозаводске. Я – в системе. Мы – на связи через Бобу. Когда что‑то происходит – обмениваемся. Это – медленная работа.

Я молчал.

Он смотрел на меня. Спокойно.

– Алёша. Я понимаю – это не то, чего ты мог бы хотеть. Хотелось бы – взять Терентьева быстро, посадить, закрыть дело. Но – наш мир так не работает. Мы – не в кино. Мы – в системе, которая защищает своих. Прорваться можно – но в момент, когда защита слабее.

– Понимаю.

– И – у тебя теперь вторая работа. Помимо краснозаводского отдела – ещё это. Не оплачиваемая, не оформленная, опасная. Если откажешься – я пойму. Никаких претензий.

Я думал. Не долго.

– Не откажусь.

– Точно?

– Точно.

– Хорошо.

Он встал, достал из шкафчика на кухне маленькую жестяную коробочку. Положил на стол.

– Что это?

– Открой.

Я открыл. Внутри – несколько визитных карточек с разными именами и адресами. Я рассмотрел.

– Каждая – связь, – сказал Зимин. – Если будет нужно – обратись по той, которая подходит к ситуации. Этот – старый адвокат в Москве, помогает по уголовным делам. Этот – журналист, на тот случай, если потребуется огласка. Этот – врач в Свердловске, у нас – глаза и уши на Уралмаше. Этот – учительница в Туле, рядом с Карсавиным. Не часто их используй – берегу на серьёзные моменты.

Я смотрел. Запоминал – пока не записывая, в портфеле им не место.

– Запомнил?

– Запомнил.

– Хорошо.

Он закрыл коробку, спрятал обратно в шкафчик.

– Алёша.

– Да?

– Папку – давай.

Я открыл портфель. Достал нашу папку – копию того, что мы собрали с Ириной. Положил на стол.

Он взял. Не открыл – просто положил рядом. Кивнул.

– Спасибо.

– Не за что.

Мы сидели ещё час.

Зимин рассказал – короткими штрихами – что у него по другим направлениям. Маевского в Свердловске убрали в семьдесят восьмом – когда он начал говорить. Карсавин в Туле – пока тих, но за ним наблюдают через журналиста, и одна знакомая в местной прокуратуре.

– Тула – сложная. У Карсавина связи с местной партноменклатурой. Если попробуем – будет тяжело.

– А Свердловск?

– Там работаем медленно. Попытка через Уралмаш – есть один инженер, соратник, который собирает материал. Похожий на твоего Потапова. Но – он осторожнее, видит, что было с Маевским.

– Он жив?

– Жив. Но – мы его страхуем, в отличие от Потапова, которого не страховали.

– Это – учли.

– Да. Из ошибок учим.

Я кивнул.

– Юра. А Громов сейчас?

– Громов?

– Он мне в феврале сказал, без протокола, – «контора нас прикрывает, не вся, отдельные люди». Это – кто?

Зимин подумал.

– Был полковник Семёнов. Управление «Т» – внутреннее, оборонное. До семьдесят восьмого. Он прикрывал Терентьева через своих по техническому отслеживанию. Уехал на пенсию в семьдесят восьмом – после того, как у Терентьева начались первые сложности. Сейчас – в Сочи, на пенсии, сам отошёл. Его больше – нет.