Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

Глава 13

Ирина позвонила в понедельник утром.

– Воронов. Мне нужны все три свидетеля на этой неделе. Официально, для следствия. Не для меня – для следователя, который ведёт дело. Это другая процедура.

– Понимаю.

– Колосов даст показания?

– Должен. Он в Кирове сейчас – к семье уехал. Вернётся.

– Когда?

– Не знаю. Свяжусь с ним.

– До среды, – сказала она. – У меня есть время только до конца недели. Адвокат Громова подал новое ходатайство – на этот раз не об исключении показаний, а о процессуальных нарушениях при их получении. Это другое основание. Если удовлетворят – всё начнём сначала.

– Удовлетворят?

– Скорее всего – нет. Но пока рассматривают – дело тормозит. – Пауза. – Мне нужна вся доказательная база до конца недели. Официально, по протоколу, без изъянов.

– Хорошо, – сказал я. – Сделаем.

Положил трубку. Посмотрел на стол. Бумаги, блокнот, пустая кружка.

До конца недели. Три свидетеля. Это было выполнимо – если Колосов вернётся.

Я взял трубку и позвонил в Киров.

Колосов ответил с третьего звонка. Голос спокойный – спокойнее, чем в прошлый раз. Фоном слышались детские голоса.

– Колосов.

– Это Воронов.

Пауза.

– Знал, что позвоните, – сказал он.

– Когда вернёшься?

– Завтра. Я уже собирался.

– Хорошо. В среду нужно дать официальные показания следователю. Не мне – следователю, который ведёт дело. Это важно.

– Я понимаю разницу.

– Придёшь?

Молчание. Не долгое – секунд пять. Но я ждал.

– Приду, – сказал он.

– Спасибо.

– Не за что, – сказал он. – Это правильно. – Пауза. – Жена говорит, что больше никого не видела вокруг дома. Последние дни.

– Это хорошо.

– Да. – Ещё пауза. – Воронов.

– Что?

– Вы говорили – если Громов за решёткой, ситуация другая.

– Говорил.

– Сделайте это. Пожалуйста.

Голос у него был ровный. Просьба без надрыва – просто человек, который хочет, чтобы всё это кончилось.

– Постараюсь, – сказал я.

Мы попрощались.

Петрович приехал сам.

Я этого не ожидал. В понедельник вечером, уже в половину шестого, когда я собирался уходить – дежурный позвонил в кабинет: внизу пожилой мужчина, спрашивает Воронова.

Я спустился. Петрович стоял у входа в пальто и с авоськой – в авоське были какие-то свёртки, я не понял сразу. Увидел меня, кивнул.

– Здравствуйте.

– Иван Николаевич. Что случилось?

– Ничего не случилось. – Он поставил авоську на пол – тяжёлая, оказывается. – Я приехал. Сказали, нужно официальные показания следователю. Я так понял, что скоро.

– Откуда вы знали?

– Ниоткуда. Просто – чувствую. Что-то движется. – Он пожал плечами. – Раз уж начал – надо до конца. Поэтому приехал.

Я смотрел на него. Пожилой мужчина, который три месяца молчал, потом сказал, потом ждал. Приехал сам, без вызова. Привёз авоську с какими-то свёртками.

– Что в авоське?

– Картошка, – сказал он. – С огорода. Вы же в городе живёте – где вам взять нормальную картошку. – Помолчал. – И для того человека, что приходил со мной в первый раз. Горелов.

Я почти усмехнулся.

– Он оценит, – сказал я. – Спасибо.

– Ну. – Петрович поднял авоську. – Куда идти?

– У вас где остановиться?

– Нигде. Я думал – дадите угол на ночь. У вас тут задержанных держат?

– Держим. Но вы не задержанный.

– Ну и хорошо. Мне кровать нужна, не камера.

Горелов, когда я ему позвонил, сказал – устроим. У него была договорённость с одной гостиницей через знакомого – не «Центральная», маленькая, на улице Мира, но нормальная. Петровичу хватит.

Мы устроили Петровича. Горелов забрал картошку, сказал – жена будет рада, давно хотела нормальной. Петрович кивнул серьёзно – принял как должное.

Во вторник – Ляхов.

Он пришёл в назначенное время – в десять утра, точно. В пальто, в шарфе, с портфелем. Портфель был кожаный, старый, но ухоженный. Человек с достоинством.

Мы встретились у входа в прокуратуру – я специально вышел его встретить. Он пожал мне руку – крепко, без лишнего.

– Семён Борисович. Как вы?

– Нормально. – Помолчал. – Первый раз нормально за два месяца.

Это было честно.

– Вы понимаете, что будет в кабинете? – спросил я. – Это официальная процедура. Следователь, протокол, подпись. Они будут спрашивать подробно.

– Я понимаю, – сказал он. – Я тридцать лет заполнял медицинские документы. С бюрократией знаком.

– Хорошо. Просто – говорите правду. Только то, что знаете. Не больше и не меньше.

– Я именно так и планировал.

Мы вошли внутрь.

Следователь, который вёл дело, назывался Кравцов Сергей Иванович. Лет сорока пяти, сухой, деловой, с такими очками на носу, которые он постоянно поправлял. Он принял нас в кабинете – небольшом, с хорошим светом и большим столом.

Я остался у двери – не участник, просто присутствую. Это было нарушением процедуры, строго говоря, но Ирина кивнула, когда я спросил: можно.

Ляхов сел напротив Кравцова. Портфель поставил рядом с ногой. Снял шарф.

Кравцов открыл папку, взял ручку.

– Семён Борисович. Вы уже давали показания следователю Савельевой. Сейчас мне нужно повторить то же самое в рамках официального следствия. Всё, что вы скажете, будет запротоколировано.

– Понимаю.

– Начнём с события четырнадцатого сентября. Вы были вызваны как врач на место обнаружения тела?

– Да. Меня позвонили из медпункта завода в начале восьмого утра.

– Вы прибыли на место?

– Да. Тело находилось в кабинете директора – Савченко Николая Ивановича. Он сидел в кресле за столом.

– Что вы сделали, прибыв на место?

– Констатировал смерть. Осмотрел тело. Определил ориентировочное время смерти – от двух до четырёх часов до момента обнаружения.

– То есть смерть наступила между четырьмя и шестью утра?

– Приблизительно. Более точно – только вскрытие.

– Вскрытие не проводилось.

– Нет. Я написал заключение о естественной причине смерти. Острая сердечная недостаточность.

Кравцов записывал – методично, не торопясь. Ляхов говорил ровно, смотрел в одну точку перед собой.

– Это заключение соответствовало действительности?

Пауза. Небольшая, но заметная.

– Нет, – сказал Ляхов. – Не соответствовало.

– Объясните.

– В кабинете присутствовал специфический запах. Я его идентифицировал как запах сердечного гликозида – вещества, которое при передозировке вызывает остановку сердца. Клиническая картина смерти Савченко соответствовала отравлению гликозидом в дозе, превышающей терапевтическую.

Кравцов поднял голову.

– Вы уверены в идентификации запаха?

– Уверен. Я работал в кардиологическом отделении с пятьдесят шестого по шестьдесят третий год. Я знаю этот запах.

– Почему вы не написали об этом в заключении?

Ляхов помолчал. Посмотрел на свои руки.

– Тринадцатого сентября вечером мне позвонили.

– Кто?

– Не знаю. Голос незнакомый.

– Что именно сказали?

– Сказали: если я напишу что-то кроме естественной причины смерти – у меня будут неприятности. Не уточнили какие. – Пауза. – Я испугался. Я старый человек. У меня нет семьи, которую защищают, но есть привычка к тому, что лучше молчать.

– И вы написали инфаркт.

– Написал инфаркт.

Кравцов записывал. В кабинете было тихо – только скрип ручки по бумаге.

– Семён Борисович, – сказал Кравцов. – Вы понимаете, что ваше заключение способствовало сокрытию убийства?

– Понимаю, – сказал Ляхов. – Именно поэтому я здесь.

Это было сказано просто. Без пафоса, без надрыва. Просто человек, который пришёл исправить то, что сделал неправильно.

Я смотрел на него из-за двери. Думал о том, что он два месяца не спал. Что потом пришёл молодой лейтенант, которого никто не отправлял, и поговорил без протокола. И он кивнул.

Иногда достаточно просто прийти.

Допрос продолжался ещё сорок минут. Кравцов спрашивал подробно – про дозу, про механизм действия гликозидов, про клиническую картину. Ляхов отвечал спокойно, профессионально. Это был его материал – тридцать лет медицины.

Когда вышли, Ляхов надел шарф у входа в прокуратуру. Посмотрел на меня.

– Вот и всё, – сказал он.

– Вот и всё. – Я пожал ему руку. – Спасибо.

– Это я должен говорить спасибо, – сказал он. – Вы пришли. Сами. Без бумаги.

– Это работа.

– Нет, – сказал он. – Это не работа. Работа – это протокол. То, что вы пришли вечером домой и поговорили – это не работа. – Пауза. – Это другое.

Я не нашёлся что ответить. Кивнул.

Он ушёл по улице – маленький, в пальто, с портфелем. Прямая спина.

В среду – Колосов.

Он вернулся из Кирова во вторник вечером – позвонил, сказал: приехал. Голос усталый, но твёрдый. Жена с детьми осталась – пусть ещё побудут, так спокойнее. Он понимал: если всё закончится правильно, они смогут вернуться.

Если.

В среду в девять он был в прокуратуре. Я встретил его у входа – так же, как Ляхова. Он выглядел иначе, чем в прошлый раз у себя дома. Там – серое лицо, напуганный взгляд. Сейчас – просто усталый. Разница.

– Как добрался? – спросил я.

– Нормально. Автобус три часа.

– Семья в порядке?

– В порядке. Аня говорит – дети привыкли, Мишка подружился с соседским мальчишкой. – Он чуть улыбнулся – коротко, без радости. – Восемь лет – легко привыкают.

Мы вошли.

Адвокат Громова был на допросе.

Это я не предусмотрел – или предусмотрел, но не думал, что тот придёт лично. Адвокат звался Шахов Андрей Борисович – лет пятидесяти, холёный, с таким лицом, на котором профессиональное спокойствие было выработано до состояния маски. Сидел рядом с Колосовым, держал папку.

Кравцов открыл заседание. Шахов сразу поднял руку.

– Прошу занести в протокол: мой клиент Колосов Михаил Петрович даёт показания добровольно, однако я оставляю за собой право на процессуальные возражения в случае некорректных вопросов.

– Занесено, – сказал Кравцов ровно.

Я стоял у стены – снова у двери, снова наблюдатель. Смотрел на Колосова. Тот сидел прямо, руки на столе. Смотрел на Кравцова.

– Михаил Петрович, – начал Кравцов. – Вы работаете водителем у Громова Валентина Сергеевича с какого года?

– С семьдесят четвёртого.

– Пять лет.

– Да.

– Тринадцатого сентября этого года вы находились на территории завода?

– Да. Я ждал Громова – должен был его везти.

– Где именно ждали?

– У кабинета. В коридоре.

– Дверь в кабинет была закрыта?

– Не до конца. Сантиметров двадцать открыта.

Шахов что-то написал в папке.

– Что вы слышали?

– Громов говорил по телефону.

– О чём?

– Я слышал фрагменты. – Колосов говорил ровно, как говорят заученное – не потому что выучил специально, а потому что повторял это про себя многократно. – Он сказал: нужно добавить в воду. Назвал количество. Потом сказал: сердце остановится. Выглядит естественно.

– Точные слова?

– Насколько я помню – точные. Это не то, что забывается.

– Потом?

– Потом он назвал имя. Николай Иванович.

– Это Савченко Николай Иванович?

– Я так понял. Других Николаев Ивановичей на заводе такого уровня не было.

Шахов поднял руку.

– Возражение. Свидетель интерпретирует услышанное, а не воспроизводит факты.

– Принято, – сказал Кравцов. – Михаил Петрович, воспроизведите только то, что слышали дословно.

– Слышал: «добавить в воду», количество, «сердце остановится, выглядит естественно», «Николай Иванович». – Колосов смотрел на Кравцова ровно. – Только это.

– Хорошо.

Допрос продолжался. Шахов возражал несколько раз – методично, профессионально. Кравцов отклонял или принимал. Колосов отвечал на вопросы чётко, без лишних слов.

Я смотрел на это и думал: он готовился. Не специально, не с адвокатом – просто прокручивал в голове много раз. Знал, что будут возражения. Знал, что надо говорить только факты.

Умный человек. Испуганный – но умный.

Через час допрос закончился. Шахов попросил копию протокола. Кравцов сказал – в установленные сроки.

В коридоре Колосов остановился рядом со мной.

– Как?

– Хорошо, – сказал я.

– Он будет пытаться оспорить.

– Будет. Но у нас ещё двое. – Я посмотрел на него. – Ты держался.

– Старался.

– Этого достаточно.

Он кивнул. Пошёл по коридору – к выходу, на улицу, к автобусной остановке. Спина у него была прямая.

Петрович был в четверг.

Кравцов принял его в два часа дня. Я к этому времени уже устал от прокуратуры – за три дня я провёл здесь больше времени, чем за предыдущие два месяца. Но пришёл. Встретил Петровича у входа.

Он выглядел отдохнувшим – маленькая гостиница на улице Мира ему понравилась, сказал. Тихо, чисто, хозяйка пожилая, готовит хорошо.

– Готовы? – спросил я.

– Готов давно, – сказал он. – Ещё в январе был готов. Просто боялся.

– А сейчас?

– Сейчас тоже боюсь. – Он пожал плечами. – Но меньше. Когда долго боишься – привыкаешь немного.

Это слово опять.

Мы вошли.

Петрович говорил иначе, чем Колосов и Ляхов. Не потому что хуже – просто иначе. Колосов был точным и сжатым. Ляхов – профессиональным и спокойным. Петрович – подробным. Он рассказывал, как рассказывают люди, которые долго держали что-то в себе и наконец могут выпустить.

Он начал с самого начала – с семьдесят четвёртого года. Как пришёл Громов, как предложил схему, как он – Петрович – отказался сначала. Как Громов объяснил «последствия». Как он согласился.

– Вы видели движение средств по счетам? – спросил Кравцов.

– Видел. Я был главным бухгалтером. Видел всё.

– Опишите схему.

И Петрович описал. Подробно, с датами, с суммами, с названиями счетов. Кравцов едва успевал записывать.

Шахов на этот раз не присутствовал – Петрович не был свидетелем по делу Громова напрямую, он свидетель по делу о финансовых махинациях. Другое производство, другой кабинет, другой следователь – молодой женщина лет тридцати, которая слушала внимательно и задавала точные вопросы.

Через два часа Петрович вышел. Я ждал в коридоре.

– Ну? – спросил он.

– Хорошо.

– Она умная, – сказал Петрович про следователя. – Понимает цифры.

– Это её работа.

– Да. – Он надел пальто. – Воронов.

– Что?

– Ты правильно сделал, что пришёл ко мне. Тогда, в первый раз. – Пауза. – Я бы сам не решился.

– Я знаю.

– Откуда?

– Видел людей, которые не решаются. – Я смотрел на него. – И людей, которым нужен один толчок.

– Один толчок, – повторил он. – Да. – Взял авоську – пустую теперь, картошку отдал ещё в первый день. – Я поеду домой. Завтра утром автобус.

– Хорошо. Спасибо, Иван Николаевич.

– Не за что. – Он пожал мне руку. – Живи долго, лейтенант.

Он пошёл по коридору. Небольшой, в ватнике, с пустой авоськой.

Я смотрел ему вслед и думал о том, что всё трое – Колосов, Ляхов, Петрович – разные. Один испугался угрозы семье. Второй не мог спать. Третий держал это в себе пять лет. Разные причины, разные пути. Но все трое пришли.

Этого было достаточно.

В пятницу утром позвонила Ирина.

– Воронов. Все три показания получены, запротоколированы. Финансовые документы приобщены к делу. Расхождения в плановых книгах – запрос в горком, ответ ожидается.

– Ходатайство Шахова?

– Отклонено. – Коротко, без интонации. – Основания признаны несостоятельными.

– Значит?

– Значит, дело движется. – Пауза, чуть длиннее обычного. – Воронов.

– Да?

– Хорошая работа на этой неделе.

Это была вторая похвала от неё за всё время. Первая – «хорошая работа» после открытия дела. Эта – другая. Тише, конкретнее.

– Спасибо, – сказал я.

– Ждите следующего шага, – сказала она. – Он будет скоро.

Трубка умолкла.

Я сидел за столом и смотрел на город за окном. Октябрь кончался – листья облетели почти полностью, деревья стояли голыми, небо серое, плотное. Скоро снег.

Горелов вошёл в кабинет, посмотрел на меня.

– Ирина звонила?

– Да. Всё принято.

– Хорошо, – сказал он. Сел. Достал папиросу, помял в пальцах – не закурил. – Ты три дня в прокуратуре провёл.

– Четыре, считая сегодня.

– Четыре. – Пауза. – Устал?

– Нет.

– Врёшь.

– Немного.

Он кивнул. Закурил наконец.

– Нечаев спрашивал про тебя.

– Что спрашивал?

– Как работаешь. Я сказал – хорошо.

– И он?

– Кивнул. – Горелов затянулся. – Нечаев – человек скупой на слова. Если кивнул – значит, доволен.

Я думал об этом. Нечаев – аппаратчик, умный. Он поддержал нас в начале, когда горком давил. Сказал: официально закрыто, неофициально – без бумаг. Это был риск для него тоже.

– Горелов, – сказал я.

– М?

– Передай Нечаеву – спасибо.

– Сам передай.

– Лучше ты. Он тебя дольше знает.

Горелов помолчал.

– Хорошо, – сказал он. – Передам.

После обеда я пошёл домой раньше обычного.

В коммуналке было тихо – Геннадий на работе, молодые в дальней комнате не слышно. Нина Васильевна – дверь приоткрыта, значит, дома.

Я постучал.

– Войди.

Она сидела в кресле – одетая, не в халате. Значит, уже лучше. На столе перед ней – вязание, но не в руках. Просто лежало.

– Как вы? – спросил я.

– Лучше. Врач сказала – ещё денёк дома, потом можно выходить. – Она посмотрела на меня. – Ты рано.

– Закончил всё на этой неделе. Пришёл.

– Садись.

Я сел на стул – тот же, что всегда. Она смотрела на меня внимательно – с той манерой, которую я у неё уже знал: смотрит и видит что-то, что сам ещё не понял.

– Устал, – сказала она.

– Немного.

– Хорошая усталость или плохая?

– Что значит хорошая?

– Когда сделал что надо. Это одна усталость. Когда зря потратил время – другая.

– Хорошая, – сказал я.

Она кивнула – серьёзно, как кивают, когда это важно.

– Подожди.

Она встала – осторожно, но уверенно, температуры уже не было. Прошла на кухню. Я слышал, как она возится – что-то достала, что-то поставила.

Вернулась с тарелкой.

Оладьи. Небольшие, румяные, горячие – она, видимо, приготовила их раньше, разогрела. Рядом – стакан горячего чая и небольшая мисочка со сметаной.

– Нина Васильевна, – сказал я. – Вы болели три дня.

– Я уже не болею. – Она поставила тарелку перед ним. – Ешь.

– Откуда вы…

– Горелов позвонил. Сказал – неделя была трудная. – Она села напротив. – Хорошие люди молча ходят в аптеку. Хорошие люди молча варят оладьи.

Я смотрел на неё.

– Это у вас принцип такой?

– Это у меня жизнь такая, – сказала она. – Ешь, пока горячие.

Я ел. Оладьи были хорошими – мягкими, со сметаной. Простая еда, но после четырёх дней в прокуратуре и казённом чае – правильная еда.

– Горелов позвонил, – сказал я.

– Позвонил. Сказал – лейтенант работал всю неделю, скажите ему, что так нельзя, пусть поест нормально.

Я мог представить, как Горелов это говорил. Коротко, без лишнего. Главное – передал.

– Нина Васильевна.

– М?

– Когда вы болели – я позвонил врачу. Утром, рано. Не потому что должен был. Просто – нужно было.

– Я знаю, – сказала она.

– Откуда?

– Потому что слышала, как ты звонишь. В коридоре. – Пауза. – И потому что знаю тебя уже почти два месяца.

Почти два месяца. Я считал – пятнадцатое сентября был первый день. Сейчас конец октября. Восемь недель.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– Про Гришу вы рассказывали – «маленькое дело – это тоже дело». Я думал об этом всю неделю.

Она посмотрела на меня.

– Думал – и что?

– Он был прав.

– Конечно прав. – Она взяла кружку. – Он редко ошибался в таких вещах.

– В каких именно?

– В том, что важно, а что нет. – Пауза. – Большие дела – они видны всем. Про них пишут. О них говорят. А маленькие – никто не видит. Только тот, кто делает.

– И тот, для кого делают.

– Да. – Она допила чай. – Он говорил: справедливость – это не то, что на слуху. Это то, что конкретному человеку не дали его украсть. Или вернули. Или защитили. – Долгая пауза. – Один человек – это уже много.

Я думал о Сёмине. О Крюкове. О Зое из ЖЭКа. О Петровиче, который пять лет молчал. О Колосове, который оставил семью в Кирове ради показаний. О Ляхове, который два месяца не спал.

Один человек – это много. Несколько человек – это уже что-то.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– Как вы держались всё это время? – Я не уточнял – она поняла. – После Гриши. Одна.

Она помолчала.

– Привыкаешь, – сказала она. – Я уже говорила тебе это слово.

– Говорили.

– Но привыкать – это не значит забывать. И не значит переставать. – Она смотрела на стол. – Это значит – учишься жить с этим рядом. Он всегда рядом. Просто тихо.

– Это тяжело?

– Иногда. – Пауза. – Но честно. Лучше, чем делать вид, что его не было.

Я смотрел на неё. Маленькая пожилая женщина с кружкой чая. Семьдесят лет – в этом городе, с этим человеком, потом без него. И дальше – одна, но с ним рядом. Тихо.

– Заканчивается что-то у вас, – сказала она вдруг.

Я поднял голову.

– Что заканчивается?

– Не знаю точно. Но вы стали другим за последние дни. – Она смотрела на меня внимательно. – Тихий. Сосредоточенный. Так бывает, когда дело к концу.

– Откуда вы знаете, как это выглядит?

– Гриша так же выглядел. Когда заканчивал дело – становился тихим. – Пауза. – Это не плохо. Просто – заметно.

Я молчал.

– Страшно? – спросила она.

– Немного, – сказал я честно.

– Это нормально. – Она встала, взяла тарелку. – Доедай. Стынут.

Я доел. Помыл за собой – она не возражала. Поставил тарелку на место.

– Спасибо, – сказал я.

– На здоровье, Алёша.

Я пошёл к себе.

В комнате достал тетрадь. Написал:

Колосов, Ляхов, Петрович – все трое дали официальные показания. Кравцов принял. Ирина говорит – дело движется. Ходатайство Шахова отклонено.

Петрович приехал сам. «Раз уж начал – надо до конца».

Ляхов: «Вы пришли. Сами. Без бумаги. Это не работа. Это другое».

Я остановился. Смотрел на последнюю строку.

Потом написал ещё:

Нина Васильевна говорит – заканчивается что-то. Видит. Она всегда видит.

Гриша: «маленькое дело – это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек».

Три свидетеля. Ирина держит. Горком ответит на запрос. Следующий шаг – скоро.

Закрыл тетрадь.

Лёг на кушетку. Смотрел в потолок – в трещину, которую знал наизусть.

Думал о трёх людях, которых видел на этой неделе. О Колосове с прямой спиной. О Ляхове с портфелем. О Петровиче с пустой авоськой.

Разные – и сделали одно.

Думал о Нине Васильевне. О том, что Горелов позвонил ей. Не мне – ей. Потому что знал, что она поймёт. Потому что знал, что она сделает правильно.

Это был отдельный вид доверия. Горелов доверял мне – и доверял ей понять меня.

За стеной тикали часы. Ровно, методично.

Скоро снег. Конец октября.

Следующий шаг – скоро. Ирина сказала.

Я закрыл глаза.