Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 27 страниц)

Дело №1979. Том 1

Глава 1

Я умер в пятницу.

Не в смысле «был на волосок» или «сердце на секунду остановилось» – в буквальном смысле умер. Просто я об этом не сразу понял.

Пятница была обычной. Таких пятниц за двенадцать лет в угро накопилось столько, что они слились в одну длинную серую полосу: утренняя планёрка, бумаги, выезд, снова бумаги, звонки, снова выезд. Мы закрыли дело по двойному убийству в Бирюлёво – то есть не закрыли, а сдали в суд, что в нашей системе примерно одно и то же. Потом был разговор с прокурором, который мне не понравился, потом был разговор с начальником, который понравился ещё меньше, потом я три часа писал рапорт, который никто не прочитает.

В восемь вечера я вышел из здания на Петровке и сел в машину.

Машина была новая – месяц как взял, «Хавал Джолион», белый, с подогревом сидений и камерой заднего вида. Я за неё ещё не расплатился, если честно. Кредит на три года, первый взнос съел все накопленные за полгода деньги. Зоя сказала, что я идиот. Я сказал, что заслужил. Мы оба были правы.

Зоя – это бывшая жена. Уже три года как бывшая, но мы всё ещё разговаривали – по поводу дочки, в основном. Маша жила с ней, ко мне приезжала на выходные, когда я не работал в выходные, что случалось примерно раз в месяц.

Я включил прогрев сидений и выехал на Садовое.

Москва в пятницу вечером – это отдельный вид ада. Пробки, фары, кто-то сзади в BMW сигналит, потому что я не перестроился достаточно быстро. Я не реагировал – давно научился не реагировать. Двенадцать лет в угро вырабатывают определённое отношение к мелким раздражителям. Когда видел настоящее, перестаёшь нервничать по пустякам.

Радио работало тихо. Какая-то песня, потом новости, потом снова песня. Я не слушал – думал о деле. Привычка. Даже когда уходишь из офиса, голова продолжает перебирать детали: что упустил, что можно было сделать иначе, где соврал свидетель.

Пробка на Третьем кольце рассосалась неожиданно, и я поехал быстрее.

Устал. По-настоящему устал – не телесно, а как-то глубже. Тем летом мне исполнилось сорок два, и я вдруг понял, что последний раз нормально спал, наверное, в тридцать пять. Не ночевал – именно спал, без снов про протоколы и без ощущения, что надо вставать и куда-то бежать. Зоя говорила, что это профессиональная деформация. Наш психолог в управлении говорил то же самое, только умнее словами.

Может, они оба были правы.

МКАД был полупустой – поздно уже, основной поток схлынул. Я ехал в правом ряду, не торопился. Фары встречных машин размазывались в длинные полосы.

Я моргнул.

Просто моргнул – на долю секунды закрыл глаза. Потому что устал. Потому что двенадцать лет, и пятница, и бирюлёвское дело, и рапорт, который никто не прочитает.

Темнота.

Не та темнота, которая бывает, когда закрываешь глаза – там всегда что-то есть, какие-то пятна, остаточный свет. Эта была другой. Абсолютной. Тишина внутри неё тоже была абсолютной – ни звука мотора, ни радио, ни шороха шин. Ничего.

Я не успел испугаться.

Просто – темнота. И всё.

* * *

Первым пришёл запах.

Затхлое, нежилое, с примесью дешёвого табака и чего-то кислого – перегар, понял я через секунду. Перегар и ещё что-то. Застоявшийся воздух комнаты, которую давно не проветривали.

Потом пришла боль.

Голова болела так, как не болела, кажется, никогда в жизни. Не просто болела – пульсировала, раскалённо и методично, от затылка до висков. Я попытался пошевелиться и понял, что лежу на чём-то жёстком. Не кровать – кушетка, что ли. Узкая, с продавленным матрасом, который хрустнул, когда я повернулся.

Открывать глаза не хотелось. Я знал, что будет больно.

Открыл.

Потолок. Белёный, с жёлтым пятном в углу – протечка, давняя, уже засохшая. Трещина от пятна шла по диагонали до розетки. Розетка была советская – круглая, выпуклая, с пожелтевшими краями. Я смотрел на неё и ждал, пока перестанет кружиться.

Не переставало.

Я сел. Медленно, придерживая голову руками – затылок угрожающе ухнул вниз при смене положения. Зажмурился, переждал, открыл снова.

Комната была маленькой. Очень маленькой – метров восемь, не больше. Кушетка вдоль одной стены, стол у окна, табурет, шкаф с перекошенной дверцей. На столе – стакан с мутной водой, окурки в блюдце, смятая пачка «Беломора». Окно было занавешено шторой – блёклой, в выцветший цветочек – но в щель пробивался серый дневной свет.

Я смотрел на всё это и понимал, что что-то не так.

Не с комнатой. С собой.

Я поднял руку – посмотреть на часы. Часов не было. Была рука – но не моя. То есть – моя, она слушалась, я ею шевелил. Но она была другой. Моложе. Костяшки без привычных шрамов, кожа чище, пальцы немного тоньше. Я повернул её ладонью вверх, потом вниз. Сжал кулак. Разжал.

Рука слушалась.

Я встал – медленно, голова взорвалась и немного успокоилась – и подошёл к шкафу. На внутренней стороне перекошенной дверцы было зеркало. Небольшое, мутноватое, с тёмными пятнами по углам.

Я посмотрел в него.

На меня смотрел незнакомый человек.

Молодой – лет двадцать два, двадцать три. Худощавый, с тёмными волосами, взъерошенными после сна. Лицо обычное – не примечательное, не некрасивое. Светлые глаза – серые или зеленоватые, в этом зеркале не разобрать. На подбородке – лёгкая щетина, не брился дня три, наверное.

Я стоял и смотрел на этого человека, а он смотрел на меня.

Потом я сел на кушетку, потому что ноги вдруг перестали держать.

Не знаю, сколько я так сидел. Минуту, может, пять.

Потом что-то случилось. Не резко – постепенно, как когда вспоминаешь сон: сначала ничего, потом кусочки, потом всё разом. В голове начали появляться вещи, которых там раньше не было.

Имя. Воронов Алексей Михайлович – это я знал про себя и раньше. Но теперь к нему прибавилось другое: Краснозаводск. Городское отделение милиции. Учебная рота, сержант Бобков орёт на плацу, зачёт по уголовному праву, практика в дежурной части. Общага училища, Витька Сомов с гитарой, Колька Прасолов, который умудрился провалить стрельбу три раза подряд.

Вчера был выпускной.

Это я тоже вспомнил – вернее, оно само пришло, как чужая память, которая вдруг стала своей. Актовый зал, торжественное построение, погоны лейтенанта. Потом – накрытые столы в той же общаге, самогон из трёхлитровой банки, Сомов с гитарой снова, только уже в штатском, кто-то плакал от радости или от страха перед взрослой жизнью.

Детдомовский. Это тоже пришло – спокойно, без боли, просто факт. Рос в детдоме в Энгельсе, в восемнадцать ушёл в армию, потом в училище МВД, потому что надо было куда-то идти. Выпускников-детдомовцев обеспечивали жильём – вот эта комната в коммуналке на улице Строителей, д. 14, кв. 3. Восемь метров, общая кухня, общий туалет, соседи: Нина Васильевна – пенсионерка, тихая; Геннадий – слесарь, пьёт, но не буйный; молодая семья в дальней комнате, фамилию я – то есть он – то есть я – не запомнил.

Память приходила волнами. Я сидел на кушетке и принимал её, как принимают неожиданный груз – осторожно, чтобы не уронить.

Я знал этого человека. Знал его жизнь, его маршруты, его привычки. Знал, как зовут начальника горотдела – подполковник Нечаев, строгий, но справедливый, так говорили в училище. Знал, что на кухне слева от плиты висит полотенце Нины Васильевны – голубое, в белую полоску – и что трогать его нельзя. Знал, что в шкафу есть форма – новая, ни разу не надёванная, купленная на выпускные деньги.

Знал всё это – и одновременно был другим человеком.

Сорок два года. Москва. Петровка. Двенадцать лет в угро. Зоя. Маша. Белый «Хавал» на кредите, который я теперь никогда не выплачу. МКАД, пятница, усталость, темнота.

Я умер.

Или – попал. Или – что-то ещё, для чего у меня не было слова.

Встал. Снова подошёл к зеркалу. Смотрел на молодое незнакомое лицо и пытался принять простой факт: это теперь я. Не временно, не пока не разберусь – это я. Двадцать три года, лейтенант советской милиции, похмелье после выпускного, восемь метров жилплощади от государства.

Лицо в зеркале смотрело серьёзно.

– Ну, – сказал я ему вслух. – Бывало и хуже.

Голос был чужой. Молодой, без той хрипотцы, которая у меня появилась лет в тридцать пять. Я прокашлялся. Немного лучше.

Первым делом нашёл воду.

На столе стоял стакан с мутноватой жидкостью – понюхал, обычная вода. Выпил залпом. Полегчало на четыре процента, может, на пять. Огляделся в поисках ещё воды – не нашёл. Память подсказала: кухня общая, в конце коридора, там кран.

Я вышел в коридор.

Коридор был длинным, тёмным, с коричневыми обоями и одной лампочкой под потолком. Три двери – моя, ещё две. Из-за одной доносился негромкий звук радио. Дальше – кухня, я знал это, не видя.

На кухне была Нина Васильевна.

Маленькая, плотная, лет семидесяти, в халате с мелким рисунком и тапочках с помпонами. Стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле. Обернулась, когда я вошёл, – без удивления, как будто ждала.

– Проснулся, – сказала она. – Живой?

– Живой, – ответил я. – Воды можно?

– Вон кран.

Я подошёл к раковине, открыл кран, подождал, пока вода станет холоднее, и пил прямо из-под крана – долго, жадно. Нина Васильевна наблюдала молча, без осуждения. Потом сказала:

– Вчера в начале второго заявился. Я уже думала, пропал совсем.

– Гуляли, – объяснил я.

– Вижу, что гуляли. – Она вернулась к кастрюле. – Есть будешь?

Я подумал. Желудок был не уверен в ответе.

– Да. Наверное.

– Садись.

Я сел за кухонный стол. Стол был покрыт клеёнкой в мелкий цветочек. На подоконнике стояли три горшка с геранью и стопка книг – сверху был старый атлас, корешок потёртый. Нина Васильевна поставила передо мной тарелку с гречкой и стакан горячего чаю.

– Солить умеешь? – спросила она.

– Умею.

– Соль вон там. – Кивнула на солонку. – Хлеб в хлебнице.

Я поел. Не торопясь, молча. Нина Васильевна не задавала вопросов – сидела напротив, пила свой чай и читала газету. «Правда», сложенная вчетверо. На первой полосе я краем глаза увидел дату: 15 сентября 1979 года.

Пятнадцатое. Значит, вчера было четырнадцатое.

Сентябрь семьдесят девятого. Брежнев живёт ещё три с лишним года. Афган уже начался – вернее, начнётся через три месяца. Олимпиада в Москве – через год. До конца СССР – двенадцать лет.

Я ел гречку и думал.

– Спасибо, – сказал я, когда доел.

– На здоровье, – ответила она, не отрываясь от газеты.

Я помыл тарелку – сам, не спрашивая. Она мельком на это глянула, ничего не сказала. Я повесил тарелку на место – память подсказала, куда – и пошёл обратно в свою комнату.

Форма висела в шкафу, как я и знал.

Я вытащил её, расправил на кушетке. Серая милицейская форма, новая, необмятая. Лейтенантские погоны. Фуражка на верхней полке – тоже новая, с красным околышем. Я смотрел на всё это и думал о том, что сорок два года назад, то есть через сорок два года, то есть в моём времени, такую форму можно было купить в магазине реквизита на «Авито» за три тысячи рублей.

Сейчас она была настоящей.

Я оделся. Подошёл к зеркалу. Молодой лейтенант смотрел на меня из мутного стекла – серьёзный, немного бледный после вчерашнего, с прямой спиной. Я поправил фуражку.

Двенадцать лет опером. Я знал, как раскрывать дела. Знал, как разговаривать с людьми. Знал, где врут и где говорят правду. Знал, на что обращать внимание и на что не тратить время.

У меня было тело двадцати трёх лет, память человека, который вырос в этом городе и три года учился в милицейском училище, и голова человека, который пережил две тысячи двадцать два года и видел всякое.

Могло быть хуже.

Я взял со стола ключ от комнаты – один, на простом кольце, без брелоков – и вышел.

На улице было прохладно. Середина сентября, утро, небо затянуто облаками – не дождливыми, просто серыми, осенними. Я шёл по улице Строителей и осматривался.

Память работала хорошо. Лучше, чем я ожидал – как будто я здесь действительно прожил двадцать три года и просто давно не был в этом районе. Вот аптека, там всегда очередь с утра. Вот хлебный, он открывается в семь. Вот продуктовый – в этом городе его все называют «стекляшкой» за стеклянные витрины. Я шёл и узнавал всё это, как узнают знакомые места после долгого отсутствия: с лёгкой ностальгией, которой по-настоящему не чувствуешь.

Краснозаводск был некрасивым и основательным одновременно. Широкие советские улицы, серые пятиэтажки, редкие старые дома в центре – купеческая постройка ещё, с облупившейся лепниной. Заводские трубы на горизонте, постоянный лёгкий запах промышленного дыма. Не неприятный – просто часть воздуха, как в некоторых портовых городах часть воздуха – соль.

Горотдел был в пятнадцати минутах пешком. Я знал дорогу.

Шёл и думал о том, что мне нужно. Нужно было устроиться на работу – это первое. Память тела говорила, что распределение уже есть: выпускников должны были направить по местам службы на следующей неделе. Но ждать неделю я не хотел. Каждый день без дела – это день, когда я не понимаю, что происходит, не имею доступа к информации и не встроен в систему.

Опер без места – никто.

Опер с удостоверением – уже кто-то.

Я потрогал нагрудный карман. Там было удостоверение – новенькое, ещё пахнущее типографией. Лейтенант милиции Воронов А. М. Фотография – я смотрел на неё в комнате, пока одевался, – молодое серьёзное лицо, взгляд прямой.

Сойдёт.

Перед входом в горотдел я остановился и закурил – рефлекторно, память тела сработала раньше головы. Папироса «Беломор» оказалась в кармане кителя. Я прикурил от спичек – это тоже пришло само – и сделал затяжку.

Отвратительно.

Я бросил курить в тридцать восемь лет и с тех пор не брал в рот. Но тело двадцати трёх лет курило – и курило охотно, с удовольствием. Это было странное ощущение: голова морщилась, а лёгкие привычно принимали дым.

Докурил до середины, затушил о стену, выбросил. Подумал, что надо бросать. Опять.

Зашёл внутрь.

Дежурный был немолодой, усатый, с видом человека, который слышал всё и ничему не удивляется. Посмотрел на меня – на форму, на погоны – и чуть поменял выражение лица: с безразличного на дежурно-внимательное.

– Лейтенант Воронов, – сказал я. – Только что из училища. Хотел бы поговорить с товарищем Нечаевым.

– По какому вопросу?

– По вопросу прохождения службы.

Дежурный посмотрел на меня ещё секунду, потом снял трубку телефона.

Я ждал и смотрел на доску с ориентировками на стене. Несколько листков с фотографиями, рукописные пометки. Обычная провинциальная криминальная картина: двое в розыске за грабёж, один за хулиганство. Ничего особенного.

Ничего особенного пока.

– Проходи, – сказал дежурный, положив трубку. – Второй этаж, третья дверь налево.

Я поднялся по скрипучей деревянной лестнице. Нашёл третью дверь налево, постучал.

– Войдите.

Нечаев оказался именно таким, каким я его помнил по чужой памяти: крупный, с широким лицом, залысиной и усами. Серые внимательные глаза. Сидел за столом, смотрел на меня без особого выражения – как смотрит человек, к которому каждый день заходят люди, и почти никто из них не приносит ничего интересного.

– Лейтенант Воронов, – сказал я, остановившись у двери. – Разрешите?

– Заходи.

Я вошёл, сел на стул напротив – он не предлагал, но и не останавливал. Нечаев взял со стола карандаш, повертел в пальцах.

– Из нынешнего выпуска?

– Так точно.

– Распределение на следующей неделе.

– Я знаю. – Я смотрел на него прямо, без лишней почтительности – именно столько, сколько нужно с незнакомым начальником. – Но я хотел бы приступить раньше. Если есть такая возможность.

Нечаев посмотрел на меня чуть внимательнее.

– Почему раньше?

– Потому что работа есть, а я сижу, – сказал я.

Это была не легенда и не расчёт – просто правда, сказанная коротко. Нечаев несколько секунд смотрел на меня молча. Я не торопил.

– Куда хочешь?

– Угро.

– Там сейчас не хватает людей, – сказал он. Это прозвучало не как предупреждение, а как констатация. – Горелов работает за троих.

– Значит, я пригожусь.

Нечаев положил карандаш, встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу, думал. Я ждал.

– Детдомовский? – спросил он, не оборачиваясь.

– Да.

– Родственников нет?

– Нет.

Он обернулся. Посмотрел ещё раз – иначе, чем до этого. Не с жалостью и не с сочувствием. Просто с другим знанием.

– Ладно, – сказал он. – Оформим. Сегодня познакомишься с Гореловым, он введёт в курс. Завтра с утра – на работу.

– Спасибо.

– Не благодари. – Он уже садился обратно за стол, доставая какие-то бумаги. – Там работа, не курорт.

– Я понимаю.

– Ступай.

Я встал, сделал шаг к двери. Нечаев сказал, не поднимая головы:

– Воронов.

– Да?

– Похмелье к завтрашнему утру чтобы прошло.

Я посмотрел на него. На его лице не было ничего – ни улыбки, ни осуждения. Просто факт.

– Пройдёт, – сказал я.

Вышел в коридор, прикрыл дверь. Постоял секунду. За окном в конце коридора был виден кусок улицы – серой, осенней, советской.

Тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Мне двадцать три года и сорок два одновременно. У меня есть работа, восемь метров жилплощади и банка варенья, которой ещё нет, но которая появится – я это почему-то знал.

Пойдёт.

Горелов встретил меня в коридоре на первом этаже – Нечаев, видимо, успел позвонить. Посмотрел с ног до головы, как смотрит опытный человек на новичка: без враждебности, но и без авансов.

– Воронов? – уточнил он.

– Он самый.

– Горелов. – Пожал руку. Рукопожатие было крепким и коротким. – Пойдём, покажу хозяйство.

Хозяйство оказалось небольшим. Я всё это уже знал по чужой памяти, но смотрел заново – своими глазами, с другим опытом. Два кабинета для оперов, общий с тремя столами. Машинистка Маша – лет тридцать пять, печатает с видом человека, приговорённого к вечной каторге. Молодой Петрухин за столом – третий год, пытается не показывать, что разглядывает меня.

– Вот твой стол, – сказал Горелов, указав на третий стол у окна. – Пока Семёнов на больничном – твой. Потом посмотрим.

Стол был деревянный, с расшатанной ножкой. На нём лежало несколько чистых бланков, стояла пепельница и две ручки. Я убрал пепельницу в ящик. Горелов это заметил.

– Не куришь?

– Бросаю, – поправил я.

Он хмыкнул, достал папиросу и закурил прямо в кабинете. Я смотрел в окно.

За окном был Краснозаводск – серый, промышленный, советский. Трамвайные пути на улице, тополя с облетающей листвой, женщина с авоськой на тротуаре. Обычный сентябрьский день.

Я сидел за своим столом и думал, что через двенадцать лет всего этого не будет. Не этого города – город останется. Но всё это: форма, кабинет, портрет на стене, папиросный дым, советская методичность и советская же бестолковость – всё это уйдёт. Я знал, как это закончится, и не мог никому об этом сказать.

Тяжело носить такое знание.

Зато легко работать.

– Дел много? – спросил я Горелова.

– Хватает, – сказал он. – Завтра введу в курс. Сегодня просто осмотрись.

– Хорошо.

Он ушёл в свой кабинет. Петрухин сделал вид, что читает бумаги. Маша печатала. За окном прошёл трамвай.

Я достал чистый лист бумаги, взял ручку и написал сверху: Что я знаю. Потом подумал и зачеркнул – мало ли кто прочитает. Написал по-другому: Дела текущие. И оставил страницу пустой.

Потом добавлю.

Времени у меня теперь было много.

Нина Васильевна ждала меня с ужином.

Не в смысле, что ждала – она не спрашивала, приду ли, и ничего не говорила о том, что готовила. Просто когда я вернулся в начале восьмого, на кухне стоял запах жареной картошки и гречки, и на столе была накрыта тарелка с крышкой – блюдцем, перевёрнутым вверх ногами, чтобы не остыло.

Я сел, поел. Нина Васильевна пила чай и читала ту же «Правду» – или другую, я не проверял.

– Устроился? – спросила она.

– Устроился.

– В милицию?

– В милицию.

Она кивнула – без удивления, без оценки. Налила мне чаю, придвинула сахарницу.

– У тебя кран в комнате капает, – сказала она. – Я слышу через стену.

– Завтра посмотрю.

– Хорошо.

Мы помолчали. Хорошее молчание – не неловкое, просто тихое. Я пил чай и думал о том, что завтра Горелов введёт меня в курс дел. Что надо запомнить всё с первого раза – здесь не погуглишь, не перепроверишь, нет криминалистических баз и видеозаписей. Только люди, бумаги и голова.

Зато голова у меня – с двенадцатилетним опытом.

– Как тебя звать-то? – спросила вдруг Нина Васильевна.

Я посмотрел на неё. Она смотрела из-за газеты – внимательно, без улыбки.

– Алексей, – сказал я. – Воронов.

– Алёша, значит.

– Можно Алёша.

Она кивнула и вернулась к газете. Я допил чай, помыл кружку, повесил на крючок. У двери остановился.

– Нина Васильевна.

– М?

– Спасибо за ужин.

Она не ответила сразу – дочитывала что-то. Потом, не поднимая головы:

– На здоровье, Алёша.

Я пошёл к себе. В комнате был слышен тихий звук – кап, кап, кап – из-за крана. Я лёг на кушетку, закинул руки за голову и смотрел в потолок с трещиной.

Тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Краснозаводск. Мне двадцать три и сорок два. Завтра первый рабочий день.

Кап.

Кап.

Кап.

Я закрыл глаза.