Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)

Глава 7

Рябов принял меня ровно в десять.

Кабинет у него был больше, чем у Нечаева – и обставлен иначе, с претензией. Два телефона, один из которых, судя по цвету, был прямой линией куда надо. Стол полированный, без единой бумаги сверху – или убрал перед разговором, или никогда не работает здесь по-настоящему. Портрет Брежнева. Портрет Ленина. Между ними – грамота в рамке, я не разглядел за что.

Рябов был крупным мужиком лет шестидесяти, с красным лицом и тяжёлыми руками. Голос у него оказался неожиданно мягким – такой голос бывает у людей, которые давно научились говорить так, чтобы слова звучали разумно независимо от содержания.

– Воронов Алексей Михайлович, – сказал он, не глядя в бумаги. Знал уже. – Лейтенант, второй месяц службы.

– Так точно.

– Садитесь.

Я сел. Он не сел – остался стоять у окна. Смотрел на меня сверху вниз. Это был приём – я знал его ещё с той жизни. Доминирование через пространство.

– Алексей Михайлович, – сказал он, – мне поступила жалоба. От гражданина Громова Валентина Сергеевича. Он утверждает, что вы посещали его на рабочем месте без официального основания, задавали вопросы, не относящиеся к вашей компетенции, и позволили себе высказывания, которые он расценил как угрозы.

– Я не угрожал.

– Он расценил.

– Это его право.

Рябов посмотрел на меня. Что-то чуть изменилось в его лице – не раздражение, скорее интерес. Люди, которые молча кивают, реагируют иначе.

– Дело Савченко официально закрыто, – сказал он. – Это решение принято на соответствующем уровне.

– Понимаю.

– Тогда почему вы продолжаете по нему работать?

– Я не продолжаю, – сказал я. – Я посетил гражданина Громова в рамках текущих вопросов.

– Каких именно?

– Рабочих.

Рябов смотрел на меня долго. Я смотрел чуть выше его левого плеча – не в глаза, но и не в сторону. Нейтральная зона.

– Воронов, – сказал он наконец. – Вы молодой специалист. У вас есть перспектива. Я хочу, чтобы вы понимали: определённые вещи в нашей работе требуют осторожности. Не все дела, которые кажутся нам важными, действительно таковы. Иногда правильное решение – это закрыть страницу и двигаться дальше.

Это было сказано мягко, почти по-отечески. Человек, который желает тебе добра. Именно поэтому было неприятнее, чем если бы кричал.

– Понимаю, – сказал я.

– Хорошо. – Он чуть расслабился. – Я рассчитываю, что вы проявите благоразумие.

– Постараюсь.

– Вот и отлично. – Он сел наконец, взял ручку. – Жалоба Громова будет рассмотрена в рабочем порядке. Если подобных инцидентов больше не будет – думаю, мы её закроем. Вы свободны.

Я встал.

– Рябов Михаил Андреевич, – сказал я.

Он поднял голову – удивлённо, что я знаю его имя-отчество.

– Спасибо за разговор.

Повернулся и вышел.

Горелов ждал в коридоре – у окна, курил, смотрел на улицу. Обернулся, когда я вышел.

– Ну?

– Нормально.

– Что значит нормально?

– Выжил.

Горелов посмотрел на меня. Потом кивнул – один раз, коротко.

– Что он сказал?

– Проявить благоразумие.

– И?

– Постараюсь.

Горелов затянулся, выпустил дым в окно.

– Ты ему именно это сказал?

– Именно.

– Он понял?

– Я думаю, он понял то, что хотел понять.

Горелов смотрел на меня секунду. Потом хмыкнул – коротко, без улыбки – и бросил окурок.

– Пошли. У нас дела.

Зою мы забрали в половину двенадцатого.

Горелов всё подготовил сам – пока я был у Рябова, он с утра отработал маршрут. Зоя из ЖЭКа выходила во вторник и пятницу с небольшим конвертом – это Митрич видел дважды и доложил. Сегодня была пятница.

Мы стояли в подворотне напротив ЖЭКа. Горелов курил, я смотрел на дверь. Осень уже стала настоящей – холодно, небо белое, листья лежат на асфальте мокрым слоем.

В начале двенадцатого вышла Зоя – крупная, в пальто, с сумкой. Огляделась. Пошла по улице.

Мы двинулись следом. Держали дистанцию – Горелов учил: не близко, но и не теряй из виду. Она шла уверенно, не оглядываясь – привыкла, что всё нормально.

Свернула в переулок. Там стоял мужик – лет тридцати пяти, в телогрейке. Зоя подошла, они поговорили секунду. Она достала из сумки конверт.

Горелов двинулся вперёд. Я обошёл с другой стороны.

– Стоять, – сказал Горелов негромко. – Угро.

Мужик дёрнулся – рефлекс. Я был уже рядом, придержал его за плечо. Не грубо – просто дал понять, что бежать не стоит.

Зоя стояла белая как стена. Конверт был у неё в руке.

– Зоя Зинаида Александровна? – сказал Горелов.

– Да, – сказала она тихо.

– Горелов, угро. Пройдёмте.

Она не сопротивлялась. Мужик тоже – быстро прикинул варианты и понял, что вариант один.

Мы повели их обратно к машине. Зоя шла молча несколько минут. Потом начала плакать – не громко, без истерики, просто слёзы текли сами.

– Я не хотела, – сказала она.

– Знаю, – сказал Горелов.

– Он меня заставил. Он угрожал.

– Кто?

– Бывший муж. Звонил, говорил – или ты помогаешь, или я расскажу про то, что было. – Она вытерла щёку. – Про то, что было – это давно уже, там ничего такого, но если бы узнали на работе…

Горелов слушал. Я тоже слушал и думал, что это обычная история – человек, которого прижали. Не злодей. Просто испуганный человек, которому некуда было деться.

Это не снимало вины. Но делало её понятной.

– Адрес мужа? – спросил Горелов.

– Свердловск. – Она назвала улицу.

Горелов записал.

В машине она сидела тихо. Мужик в телогрейке – тот, кого Митрич называл Рыжим, хотя волосы у него были тёмными – тоже молчал. Смотрел в окно.

– Горелов, – сказал я тихо, пока Зоя не слышала. – Передаёшь в Свердловск?

– Да. Дело у них. Муж там – пусть они и берут.

– Хорошо.

– Барахолка закрыта, – сказал он. Это прозвучало ровно, констатация. Потом добавил, глядя вперёд: – Ты странный, Воронов. Но работаешь.

– Я знаю.

– Это не плохо.

Мы ехали молча. Зоя за спиной тихонько шмыгала носом.

После обеда я зашёл к Геннадию.

Сосед открыл не сразу – возился с чем-то внутри. Потом открыл, посмотрел на форму без особого выражения.

– Снова ты.

– Снова я. Есть минута?

– Ну.

Я вошёл. В комнате было так же – табак, кислый запах, початая бутылка «Жигулёвского» на столе. Он убирать не торопился.

– Геннадий, – сказал я. – Ещё один вопрос по заводу. Последний.

– Слушаю.

– Громов. Он ездил в сберкассу сам?

Геннадий подумал – по-настоящему, не для вида.

– Нет, – сказал он. – Сам не видел. Слышал, что Колосов ездил – водитель его. По поручениям всяким.

– По поручениям – это точно?

– Ну, так говорили. На заводе болтают. Слесаря видели его у сберкассы несколько раз. С папкой. – Геннадий взял бутылку, посмотрел на меня. – Тебе?

– Нет, спасибо.

– Ну.

Он отпил. Я встал, чтобы уходить.

– Слушай, – сказал Геннадий. – Это всё из-за Савченко, да?

Я обернулся.

– Почему ты так думаешь?

– Ну а из-за чего ещё. – Он поставил бутылку. – Нормальный мужик был. Жалко.

– Да, – сказал я.

– Найдёшь, кто?

Я смотрел на него секунду.

– Постараюсь, – сказал я.

Он кивнул. Я вышел.

В коридоре меня встретила Нина Васильевна – шла из ванной с полотенцем.

– Заходил к Геннадию?

– Да.

– По работе?

– По работе.

Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я у неё уже хорошо знал – всё понимает, ничего не спрашивает.

– Ужин через час, – сказала она.

– Буду.

В отдел я вернулся к трём.

Горелов сидел за столом – оформлял бумаги по барахолке. Смотрел в бумаги, когда я вошёл, не поднял голову.

– Позвонили из управления, – сказал он.

– По поводу Рябова?

– По поводу Рябова. Жалоба Громова принята к рассмотрению. Нам предписано предоставить объяснительные.

– Когда?

– До пятницы.

– Сегодня вторник. Три дня.

– Три дня, – подтвердил Горелов. – Пишем объяснительные. Аккуратно, без лишнего.

– Что значит без лишнего?

– Без упоминания Ирины, – сказал он ровно. – Что мы туда ходили – это наше дело. Что она открыла официальное следствие – это её дело. Смешивать не надо.

Умно. Я кивнул.

– Хорошо.

Я сел за свой стол, взял бумагу. Думал, как писать объяснительную, которая формально правдива и при этом ничего не раскрывает. Это был особый жанр – советская аппаратная проза.

За окном начал накрапывать дождь. Мелкий, осенний, нудный.

В половину пятого я закончил писать. Дал Горелову – он прочитал, кивнул, не поправляя. Либо всё правильно, либо переделывать нет смысла.

Потом было задержание.

Мелкий жулик по имени Сашка Хорёк – это прозвище, настоящее я не запомнил сразу – работал на рынке карманником. Третий раз за год. Горелов получил наводку от участкового, мы поехали.

На рынке было людно – несмотря на дождь, несмотря на осень. Люди ходили между рядами с капустой, морковью, яблоками. Хорёк стоял у края, смотрел по сторонам.

– Узнаёшь? – спросил Горелов.

Я видел его первый раз, но в памяти тела что-то щёлкнуло – да, видел его в отделе однажды, ещё в августе, до меня.

– Узнаю.

– Тогда заходи с той стороны. Я с этой.

Я пошёл в обход. Сашка Хорёк что-то почувствовал – не меня, просто инстинкт, выработанный годами. Дёрнулся. Я был уже рядом, протянул руку, поймал за куртку.

Он рванулся. Сильнее, чем я ожидал – компактный, жилистый. Мы оба потеряли равновесие, я поскользнулся на мокром асфальте, мы упали вместе. Угол прилавка встретил мою бровь – коротко и чётко.

Горелов подоспел через секунду, помог поднять Хорька. Тот уже не рвался – лежал смирно, понял, что выигрыша нет.

Я встал. Потрогал бровь – мокро. Кровь, немного.

– Цел? – спросил Горелов.

– Нормально.

– Бровь рассечена.

– Вижу.

– В травмпункт надо.

– Потом.

– Сейчас, – сказал Горелов. – Хорька я сам оформлю. Езжай.

Я хотел возразить – но бровь начала пульсировать ощутимее, и я решил, что Горелов прав.

Травмпункт при городской больнице работал круглосуточно. Я приехал в шесть вечера – в очереди было двое, ждать недолго.

Медсестра на регистратуре – немолодая, деловая – записала, дала номерок. Я сел в коридоре, прижал к брови сложенный платок.

В дежурном кабинете было светло. Из-за двери слышались голоса – там кого-то перевязывали. Потом дверь открылась, вышел мужик с забинтованной рукой. За ним – медсестра.

Она увидела меня и остановилась.

Лет двадцати восьми. Худощавая, быстрая, в белом халате. Тёмные глаза, короткая стрижка, выбившаяся прядь. Смотрела на мою бровь, потом на форму.

– Следующий, – сказала она. – Заходите.

Я зашёл. Сел на кушетку. Она подошла, посмотрела на бровь деловито, без лишних слов.

– Упали?

– Приложился.

– О чём?

– О прилавок.

– Понятно. – Она взяла марлю, обработала. Руки у неё были холодные и точные. – Зашивать не надо – мелкое. Пластырь.

– Хорошо.

– Больно?

– Терпимо.

Она работала быстро. Я сидел смирно и смотрел на её руки. Хороший медик – то же самое, что хороший опер: движения без лишнего, внимание на месте.

– Форма новая, – заметила она. – Недавно в милиции?

– Второй месяц.

– И уже о прилавки.

– Работа такая.

Она усмехнулась – едва. Приклеила пластырь, отступила, осмотрела.

– Готово. Голова не кружится?

– Нет.

– Тошноты нет?

– Нет.

– Тогда свободны. Если хуже станет – приходите.

Я встал. Надел фуражку – осторожно, чтобы не задеть бровь.

– Спасибо.

– Пожалуйста, – сказала она. И, уже отворачиваясь: – Осторожнее с прилавками.

Я остановился у двери.

– Как вас зовут?

Она обернулась. Посмотрела на меня – оценивающе, без кокетства.

– Тамара. Михайлова.

– Воронов. Алексей.

– Я знаю, – сказала она. – В карточке написано.

– Я имею в виду – на будущее.

Она смотрела на меня секунду. Потом в уголке губ что-то появилось – не улыбка, но близко.

– На будущее, – повторила она. – Понятно.

Я вышел.

На улице было уже темно. Дождь не прекратился – всё тот же мелкий, нудный. Я шёл к остановке и думал о Тамаре Михайловой – о том, как она работала, о точных холодных руках, о том, что не строила из себя ничего лишнего.

Подождал автобус. Поехал.

В окне автобуса отражалось моё лицо с пластырем на брови. Молодое лицо. Я смотрел на него и думал: я привык к нему, кажется. Или начинаю привыкать. Разница небольшая, но она есть.

Домой пришёл в начале восьмого. В коридоре пахло ужином.

Нина Васильевна вышла из кухни – увидела пластырь, остановилась.

– Что это?

– О прилавок.

– На рынке?

– На работе. Случайно.

Она смотрела на меня с тем выражением, которое трудно описать. Не испуг, не тревога – что-то среднее. Потом развернулась и ушла на кухню. Я снял китель, умылся, зашёл.

На столе стоял ужин – картошка с мясом, хлеб. И рядом с тарелкой – небольшой стакан с какой-то мутной жидкостью.

– Что это? – спросил я.

– Настойка. Моя. Из трав. – Она села напротив. – Когда ушибы – помогает. Пей.

Я понюхал. Что-то травяное, чуть горькое.

– Это не яд?

Она посмотрела на меня с лёгким возмущением.

– Алёша.

– Шучу.

Я выпил. Горько и тепло – как чай с чем-то лишним. Потом поел.

– Нина Васильевна, – сказал я, когда поел. – У вас здесь полка в коридоре – та, что у вашей двери. Правый кронштейн шатается. Я видел вчера.

Она посмотрела на меня.

– Ты всё замечаешь.

– Привычка.

– Хорошо. Посмотришь.

– После ужина.

– Сначала чай.

– Сначала чай.

Мы пили чай. Нина Васильевна читала что-то – тонкая брошюра, я не разглядел что. За окном дождь чуть стих, но не прекратился.

– Вам не одиноко? – спросил я.

Она подняла голову.

– Здесь? В коммуналке?

– Вообще. Вы живёте одна.

Она подумала – серьёзно, без спешки.

– Нет, – сказала она. – Я привыкла. Я с самой собой хорошо лажу. – Пауза. – И соседи есть. Геннадий – он пьёт, но тихий. Молодые в дальней комнате – они своим занимаются. И ты вот.

– И я вот.

– Да. – Она вернулась к брошюре. – Ты шумишь иногда ночью – ходишь, думаешь о чём-то. Слышно через стену.

– Мешает?

– Нет. Я уже не сплю в это время. – Помолчала. – Старые люди мало спят.

Я смотрел на неё. Маленькая пожилая женщина с брошюрой за кухонным столом. Семьдесят лет жизни – в этом городе, в этой стране, в этой коммуналке последние сколько-то лет. Муж умер за столом. Дети, наверное, есть – она не говорила. Или нет.

– У вас есть дети? – спросил я.

Она посмотрела на меня. Это был первый раз, когда я спросил про что-то личное напрямую.

– Дочь, – сказала она. – В Ленинграде. Редко видимся.

– Почему редко?

– Живёт своей жизнью. У неё семья, работа. – Просто, без обиды. – Это правильно.

– Вы скучаете?

– Скучаю, – сказала она. – Но скучать – это нормально. Хуже было бы, если бы некому было скучать.

Я подумал об этом.

– Ладно, – сказал я. – Пойду кронштейн посмотрю.

Нашёл в коридоре – правый кронштейн полки действительно шатался. Шуруп вышел из стены, дюбель разбился. Я взял инструменты, вкрутил новый шуруп рядом, поставил полку. Проверил руками – держит крепко.

– Готово, – сказал я в сторону кухни.

– Спасибо, – донеслось оттуда.

Я пошёл к себе. Лёг на кушетку.

Думал о Тамаре Михайловой. О точных руках и о том, что она не строила из себя ничего. Это было приятно – просто работающий человек на своём месте. Хороший человек – не в смысле добрый, а в смысле настоящий.

Подумал, что зайду ещё раз. Не потому что нужно лечить бровь.

Потом думал о Рябове. О мягком голосе и о словах, которые ничего не значат сами по себе, но всё значат по контексту. Он выполнил поручение Громова – встретился, поговорил, намекнул. Галочка поставлена. Дальше – посмотрим.

Дальше – посмотрим. Это была хорошая формулировка.

Думал о Зое с конвертом в руке – белое лицо, текущие слёзы. Не злодей. Просто человек в ловушке, которую для неё сделал другой человек. Это не освобождало от ответственности, но объясняло.

Думал о Геннадии: нормальный мужик был, жалко.

Думал о Маше. Где-то сейчас – вторник вечером. Первый класс, уроки, Зоя рядом.

Не думал о Тамаре специально. Просто лежал и слышал дождь за окном.

Поздно ночью, когда в коммуналке всё стихло, я встал, достал тетрадь. При свете лампы написал:

Рябов – выполнил поручение. Жалоба принята к рассмотрению. Объяснительная написана, отдал Горелову.

Зоя взята. Барахолка закрыта. Горелов передаёт в Свердловск.

Геннадий: Колосов ездил в сберкассу. Подтверждение.

Тамара Михайлова. Травмпункт, городская больница. Медсестра.

Последнее я написал и посмотрел на него секунду. Потом закрыл тетрадь. Убрал под матрас.

Потушил лампу.

Дождь за окном стал чуть тише. Или я привык к нему.

Утром я зашёл в травмпункт снова.

Не потому что бровь. Бровь была в порядке – пластырь держал, не болело.

Тамара была на дежурстве – я увидел её через стеклянную дверь, она что-то писала за регистратурой. Подняла голову, когда я вошёл. Посмотрела на пластырь.

– Хуже стало?

– Нет. Лучше.

– Тогда зачем?

Я немного помолчал.

– Проходил мимо.

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом в уголке губ появилось то же, что вчера, – не улыбка, но близко.

– Проходили мимо, – повторила она.

– Да.

– Понятно, – сказала она. – В коридоре подождите. Я через двадцать минут заканчиваю.

Я подождал.

Мы вышли вместе. Шли по улице – без цели, просто шли. Она рассказывала про дежурство – сдержанно, по делу, без лишних слов. Пациент с переломом, который утверждал, что сам упал. Старуха с давлением – регулярная, приходила каждый вторник. Мальчик, которому зашивали губу после драки с братом.

Я слушал. Рассказывал в ответ – тоже по делу, без лишнего. Хорёк и прилавок. Рябов и мягкий голос.

– И что будет? – спросила она про Рябова.

– Посмотрим.

– Это ответ?

– Это честный ответ.

Она кивнула – как будто это её устраивало.

Мы дошли до её дома. Она остановилась у подъезда.

– Ну, – сказала она.

– Ну, – сказал я.

Мы смотрели друг на друга секунду. Без лишних слов – их и не нужно было.

– Зайдёшь? – спросила она.

– Зайду.

Утром она ушла первой.

Я слышал, как она собирается – тихо, не будя. Закрыла дверь аккуратно. Я лежал ещё минут десять, смотрел в потолок – незнакомый, без трещины.

Встал, оделся, вышел.

На улице было серое утро, похожее на вчерашнее. Дождя не было, но собирался. Я шёл в горотдел и думал – не о Тамаре. Она не ожидала, что я буду думать о ней, это чувствовалось. Параллельные жизни, которые пересеклись на время.

Думал о Громове. О том, что Рябов выполнил своё – и не получил результата. Громов это знает. Что дальше?

Умный человек меняет тактику, когда первая не работает.

Интересно, какая будет следующая.

Глава 8

Горелов позвонил в половину девятого.

Я только допил чай – Нина Васильевна поставила кружку перед тем, как уйти в магазин, не спрашивая. Просто поставила и ушла. Я сидел на кухне один, смотрел в окно на двор. Октябрь уже сделал своё – деревья голые, асфальт мокрый, небо плотное, серое, без просветов.

– Воронов, – сказал Горелов в трубку. – Сегодня в обед – в сберкассу. Со мной.

– По конверту?

– По конверту. Там работает одна женщина, я ей когда-то помог – дело у сына было, закрыли. Она не забыла. Неофициально посмотрит.

– Хорошо. Когда?

– В двенадцать у входа.

Я повесил трубку. Допил чай, вымыл кружку, поставил на место. Через окно было видно, как Нина Васильевна возвращается с сумкой – медленно, осторожно на мокром асфальте. Я вышел в коридор, открыл дверь.

– Давайте помогу.

Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я у неё уже хорошо знал.

– Я сама.

– Знаю, что сами. Давайте.

Взял сумку. Она не возражала больше.

Сберкасса номер четыре располагалась на улице Советской – двухэтажное здание, очередь с утра, как везде. Мы пришли в начале первого. Горелов кивнул мне – подожди у входа – и зашёл сам. Я ждал на улице, смотрел на людей.

Советская очередь – это отдельное явление. Не просто люди, которые стоят. Люди, которые стоят и живут. Разговаривают, жалуются на погоду, обсуждают цены, рассказывают анекдоты. Очередь как временная коммуна – со своими правилами, своей иерархией, своим юмором. Я привык к этому, я заметил, что привык, и это меня немного насторожило.

Горелов вышел через двадцать минут. Кивнул – пойдём.

Мы отошли за угол. Он достал блокнот.

– Три снятия, – сказал он. – С московского счёта. Август семьдесят восьмого, февраль и июль семьдесят девятого. Суммы – восемьсот, тысяча двести, тысяча. Итого три тысячи ровно за год с небольшим.

– По доверенности?

– Доверенность оформлена на Колосова Михаила Петровича. Дата доверенности – июль семьдесят восьмого.

Я смотрел на блокнот. Колосов снимал деньги со счёта, оформленного на мёртвого человека, по доверенности от Громова. Цепочка замкнулась.

– Это официально не годится, – сказал я.

– Не годится. Но Ирина поймёт, что искать.

– Когда ей передаёшь?

– Сегодня. – Горелов убрал блокнот. – Ты со мной?

– Нет. У меня другое.

Он посмотрел на меня – без вопроса. Просто посмотрел.

– Ладно, – сказал он.

Ирина приняла нас вместе – я всё-таки пошёл. Решил в последний момент: ей нужен контекст, а контекст у меня.

В кабинете у неё было накурено – или просто пахло старыми делами, бумагой и чем-то казённым. Она сидела прямо, как всегда. Посмотрела на нас, когда мы вошли. Ничего не спросила – ждала.

Горелов изложил. Коротко, по существу. Счёт, снятия, Колосов по доверенности.

Ирина слушала. Не записывала – просто слушала с таким видом, как слушают музыкант или шахматист: воспринимают не слова, а структуру.

– Это неофициальный источник, – сказала она, когда Горелов закончил.

– Да.

– Я не могу использовать это напрямую.

– Знаю. Но ты знаешь, что искать.

Она помолчала. Взяла ручку, повертела в пальцах.

– Запрос в московское отделение сберкассы через следствие займёт две недели, – сказала она. – Может, три. – Пауза. – Громов это знает. Его адвокат уже подал ходатайство о прекращении дела в связи с недостаточностью оснований.

– Что за основания?

– Показания Колосова – он теперь говорит, что дал их под давлением. Его адвокат настаивает на недействительности.

Я смотрел на неё.

– Колосов отказался от показаний?

– Официально – пока нет. Но его адвокат – да, тот же, что у Громова – уже направил соответствующее письмо в прокуратуру.

Один адвокат. Это значило, что Громов платит за Колосова. Купил его – или запугал настолько, что тот согласился. Семья в Кирове.

– Петрович? – спросил я.

– Петрович пока держится. Но он пожилой человек и живёт один. – Ирина положила ручку. – Я не говорю, что дело закрыто. Я говорю, что Громов работает быстро.

– Мы тоже, – сказал я.

Она посмотрела на меня. Долго, без выражения.

– Архивные расхождения по плановым книгам, – сказал я. – Вы запрашивали?

– Запрашивала. Завод предоставил документацию. Там всё в порядке.

– Это невозможно.

– Я знаю. Значит, документацию подготовили к запросу. – Пауза. – Громов не зря столько лет курирует это предприятие.

Мы помолчали.

– Что нам нужно? – спросил я.

– Что-то, что нельзя переписать задним числом. – Ирина смотрела куда-то в сторону. – Физическое доказательство. Или свидетель, которого нельзя купить.

– Такой свидетель есть, – сказал я.

– Кто?

– Доктор Ляхов. Он видел что-то в кабинете Савченко – и промолчал. Если его взять правильно…

– Он уже давал показания. Сказал «нет» на все вопросы.

– Он сказал «нет» слишком быстро. – Я смотрел на неё. – Мне нужно с ним поговорить. Не официально.

Ирина смотрела на меня секунду. Потом сказала – очень ровно:

– Я этого не слышала.

– Понял.

Мы встали. У двери она сказала:

– Воронов.

– Да?

– Поторопитесь. У меня есть основания держать дело открытым ещё недели три. Максимум.

– Хватит, – сказал я.

Она кивнула. Мы вышли.

В коридоре прокуратуры Горелов остановился, посмотрел на меня.

– Ляхов, – сказал он.

– Да.

– Ты думал про него с самого начала.

– С первого дня на заводе. Он что-то видел или знал.

– Как будешь говорить?

– Приду домой. Вечером. – Я думал вслух. – Не форма, не удостоверение. Просто разговор.

– Это нарушение.

– Это разговор двух людей.

Горелов смотрел на меня.

– Ты понимаешь, что если Громов об этом узнает – это будет ещё одна жалоба?

– Понимаю.

– И Рябов снова вызовет.

– Пусть.

Горелов долго молчал. Потом достал папиросу, закурил прямо в коридоре прокуратуры – привычным движением, без оглядки. Никто не сделал замечания.

– Ляхов живёт на улице Мира, – сказал он. – Двенадцать. Квартира восемнадцать.

Я посмотрел на него.

– Откуда знаешь?

– Узнал, – сказал Горелов. – На всякий случай.

Он затянулся, выпустил дым. Мы пошли к выходу.

После обеда было тихо.

Я сидел за своим столом и писал – не протоколы, тетрадь. Рабочую тетрадь, ту, что в ящике стола, не под матрасом. Записывал логику: что есть, чего не хватает, что Громов сделал и что ещё может сделать.

Петрухин за соседним столом разбирал какие-то бумаги. Маша печатала в приёмной. Горелов куда-то уехал по своим делам.

Тихий советский послеобеденный час.

Я отложил ручку. Посмотрел в окно.

За окном была улица – та же, что каждый день. Трамвайные пути, тополя без листьев, женщина с авоськой. Обычная советская улица в обычный советский день.

Я подумал о том, что уже не замечаю этого как чужого. Трамваи воспринимаются как трамваи – не как экзотика. Женщина с авоськой – просто женщина с авоськой, не декорация из другой эпохи. Советский быт перестал быть фоном и стал просто бытом.

Это произошло незаметно. Где-то между первой планёркой у Нечаева и сегодняшним утренним чаем.

Я поймал себя вчера на том, что в разговоре с Рябовым употребил оборот «в соответствии с решением компетентных органов» – совершенно органично, без усилия. Это была советская канцелярская формула, которую я никогда в жизни не употреблял. В своей жизни.

Привыкание – это не нейтральный процесс. Это изменение.

Я думал об этом и чувствовал что-то неприятное – не страх, скорее беспокойство. Как будто что-то медленно двигалось в сторону, которую я не выбирал.

Маша.

Она возникла в голове неожиданно – не как мысль, а как образ. Восемь лет. Первый класс. Зоя рядом с учебниками.

Я думал о ней каждый день – но думал, как думают о чём-то далёком и неизменном. О горе за окном: оно есть, оно там, это факт. Острой боли давно не было – только этот тупой фоновый звук, который я уже принял как часть себя.

Вот что меня беспокоило по-настоящему.

Не то, что я думаю о ней меньше. А то, что думать о ней стало привычно – как думают о чём-то, с чем смирились. Расстояние стало нормой. А норма – это уже принятие.

Я не хотел принимать.

Или хотел?

Я не знал ответа. И это было честнее, чем любой ответ.

Встал, налил воды из графина на столе. Выпил стакан стоя. Сел обратно.

В тетради написал одну строчку: Ляхов, улица Мира, 12. Сегодня вечером.

Закрыл тетрадь.

Воскресенье случилось само собой.

Горелов утром сказал – выходной, без вопросов. Нечаев подписал. Я проснулся в девять, что само по себе было событием – обычно в семь, раньше. Лежал и слушал тишину коммуналки. Геннадий спал – за стеной не было звуков. Молодые в дальней комнате тоже тихо. Только Нина Васильевна – слышно было, как она ходит на кухне.

Я встал, умылся, вышел.

Нина Васильевна стояла на табурете у окна и красила подоконник. Кисть, краска белая, запах олифы.

– Доброе утро, – сказал я.

– Доброе. Садись, каша на плите.

Я посмотрел на неё – на то, как она красит. Правая рука с кистью, левая придерживается за раму. Движения осторожные – она старалась не качать табурет.

– Слезьте, – сказал я.

– Я сама.

– Слезьте, пожалуйста.

Она посмотрела на меня сверху – с высоты табурета, что было забавно, потому что она и так была небольшой.

– Алёша.

– Нина Васильевна.

Пауза.

Она слезла с табурета, подала мне кисть. Я залез, начал красить. Она встала рядом, смотрела.

– У тебя плечо болит, – сказал я.

– С чего ты взял?

– Видел вчера, как несли сумку.

– Это старая история, – сказала она. – Не беспокойся.

– Когда началась?

– Лет пять назад. Врач говорит – артроз. Лечится плохо.

– И всё равно красите подоконники.

– Красить надо, – сказала она просто.

Я красил. Она стояла рядом – не мешала, не командовала, просто была рядом. Это тоже было её умением – присутствовать без давления.

– Нина Васильевна, – сказал я, не прерывая движения кисти, – вы давно в этой коммуналке?

– Двадцать два года, – сказала она. – Переехала, когда Гриша умер. Квартира была большая, одной много. Разменяли.

– И всё это время здесь.

– И всё это время здесь.

Я закончил подоконник. Слез, оглядел работу. Ровно, без подтёков.

– Хорошо, – сказала Нина Васильевна.

– Садитесь есть, – сказал я.

– Ты первый.

– Вместе.

Она немного помолчала – как будто это предложение было неожиданным. Потом поставила два прибора.

Каша была гречневая – хорошая, рассыпчатая, с маслом. Я ел и думал о том, что в другой жизни не помню, когда в последний раз ел дома завтрак не на бегу. Всегда в машине, всегда кофе из автомата, всегда куда-то.

Здесь – просто каша за кухонным столом. Никуда торопиться не нужно.

– Расскажите про город, – сказал я. – Когда вы приехали.

Она посмотрела на меня.

– В сорок восьмом?

– Да.

Она подумала – как думают, прежде чем достать что-то из памяти, которую давно не открывали.

– Я приехала с Гришей в сорок восьмом. Он получил место на заводе – инженером. Молодой специалист, распределение. – Она взяла кружку. – Город был другим. Меньше, тише. Заводы только разворачивались после войны. Люди – другие. Войну помнили по-другому, не как историю, а как вчера.

– Вам нравилось здесь?

– Не сразу. Я из Харькова. Там – другой темп, другие люди, более южные. Здесь было серее, медленнее. – Пауза. – Потом привыкла. Привыкаешь к месту, как привыкаешь к человеку.

– И теперь – ваш город.

– Теперь мой, – согласилась она. – Хотя я иногда думаю: если бы распределили в другое место – там бы тоже стал мой. Человек приживается везде.

Я смотрел в кружку.

– Везде? – спросил я.

– Везде, где есть люди и работа, – сказала она. – Это достаточно для жизни.

Я думал об этом. Люди и работа. Горелов – человек. Нечаев. Нина Васильевна. Работа – есть. Этого, наверное, действительно достаточно.

– А если хочется обратно? – спросил я.

– Куда обратно?

– Туда, откуда приехал.

Она смотрела на меня – внимательно, без спешки.

– Хочется иногда, – сказала она. – Харьков снится. Улицы, где росла. Двор. – Пауза. – Но это не значит, что надо ехать. Снится – и снится. Живёшь здесь.

Мы помолчали.

– У тебя есть куда вернуться? – спросила она.

Это был простой вопрос. Она не знала, насколько он сложный.

– Не знаю, – сказал я.

Она кивнула – как будто это был нормальный ответ. Может, и нормальный.

– Ешь кашу, – сказала она. – Остывает.

Я ел. За окном было серое октябрьское утро – то же, что каждый день, но воскресное, поэтому чуть тише. Трамвай прошёл вдалеке, почти не слышно.

После завтрака я помыл посуду. Нина Васильевна убрала краску и кисти. Мы не торопились – воскресенье, незачем.

– Алёша, – сказала она, – у тебя сегодня что-то важное.

Не вопрос.

– Вечером, – сказал я.

– Я слышу, как ты думаешь, – сказала она. – Это не упрёк. Просто слышу.

Я смотрел на неё.

– Это нормально? – спросил я.

– Что нормально?

– Думать. Всё время.

Она чуть улыбнулась – редко у неё это было, эта улыбка.

– У некоторых людей голова не выключается, – сказала она. – Мой Гриша такой же был. Ляжет спать – слышно, как думает. – Пауза. – Это не плохо. Просто такое устройство.