Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– Спасибо за ужин. И вообще.

Она обернулась, посмотрела на меня с тем выражением, которое трудно было описать словами. Не сентиментальным – скорее, спокойным. Знающим.

– На здоровье, Алёша.

В комнате я лёг на кушетку, закинул руки за голову.

Три дня.

Колосов завтра. Петрович – позвонит или нет. Савельева в среду.

Думал о Громове – о том, как он выглядит в моём воображении. Я его ещё не видел – только слышал. Лощёный, осторожный, умный. Никогда ничего напрямую. Такие люди неуязвимы, пока вокруг них все боятся. Стоит одному перестать бояться – и цепочка рвётся.

Петрович, возможно, перестанет бояться. Колосов – не знаю.

Я думал об этом и не заметил, как заснул.

Снилась Маша – первый раз здесь приснилась. Она стояла на какой-то улице и смотрела на меня, и что-то говорила, но я не слышал через стекло, которое было между нами. Стучал в стекло – оно не разбивалось. Она говорила и говорила, и я не слышал ничего.

Проснулся в темноте, резко.

Лежал и смотрел в потолок – в трещину, которую уже знал наизусть.

Маша.

Думал о ней просто – без надрыва, без острой боли. Просто думал. Она была там, в другом времени, в другой жизни. Ей восемь лет, она у Зои, она в порядке. Она не знает, что я здесь. Она думает, что меня нет.

Это было правдой и неправдой одновременно.

Повернулся на бок. Закрыл глаза снова.

За стеной что-то тихо тикало – часы у Нины Васильевны, я уже знал этот звук. Ровный, методичный. Хорошие часы.

Заснул.

Утром был студент.

Горелов напомнил, когда я пришёл в горотдел: родители Бритвина – снова. В третий раз за две недели. Горелов их уже два раза отправлял ждать.

– Займись, – сказал он. – Всё равно их надо принять.

– Хорошо.

Бритвины – мать и отец – оказались обычными советскими людьми средних лет. Мать – в пальто, с платком, тихая. Отец – крупный, красный, из тех людей, которые говорят громко, потому что думают, что это придаёт словам вес.

– Мы уже второй раз приходим! – сказал он с порога.

– Третий, – поправил я. – Садитесь.

Они сели. Я взял блокнот.

– Когда последний раз видели сына?

– Двадцать девятого августа, – сказала мать. – Он ушёл в институт утром. И всё.

– Звонил?

– Нет. Мы ждали, ждали…

– В общежитии вы были?

– Были! – снова отец. – Говорят, вещи его там, а сам пропал. Как так можно?

– Вещи в общежитии – это хороший знак, – сказал я. – Значит, не уехал навсегда. Скорее всего, временно.

– Какой временно! Уже три недели!

– Деньги у него были?

– Ну, небольшие. Стипендия.

– Со сберкнижки он снимал деньги недавно?

Мать переглянулась с отцом.

– Он говорил, что хочет снять… на что-то. Я не спрашивала.

– Сколько там было?

– Рублей сорок, наверное. Он копил с лета.

Я записал. Сорок рублей – для студента деньги. На билет до другого города хватит, и ещё останется.

– У него была девушка?

Мать покраснела. Отец нахмурился.

– Не было никакой девушки, – сказал он.

– Была, – тихо сказала мать.

Отец посмотрел на неё.

– Откуда ты…

– Он мне говорил. Из другого города. Мы с отцом были против, – она посмотрела на меня, – потому что не знаем её семью. Коля обиделся.

Картина складывалась.

– Из какого города девушка?

– Он не говорил. Я спрашивала – он только плечами.

– Как зовут?

– Не знаю.

Я закрыл блокнот.

– Хорошо. Я займусь этим.

– Вы найдёте его? – спросила мать.

– Постараюсь.

Они ушли. Горелов зашёл в кабинет, посмотрел на меня.

– Ну?

– Девушка из другого города. Сорок рублей со сберкнижки. Скорее всего, уехал к ней.

– Без предупреждения?

– Родители против были. Обиделся, уехал по-тихому. Классика.

– И что делать?

– Звонить в другие города. – Я подумал. – Для начала – поговорить с однокурсниками. Они точно знают, куда.

– Займёшься?

– Да. После Колосова.

– Который час?

Я посмотрел на часы – наручные, советские, тяжёлые. Привык уже к их весу.

– Половина одиннадцатого.

– В одиннадцать встречаемся у входа. Поедем к Колосову.

– Хорошо.

У меня оставалось полчаса. Я взял блокнот, вышел в коридор, спустился в столовую.

Столовая горотдела располагалась в полуподвале – несколько столов, стойка, запах борща и хлеба. В это время там было почти пусто: двое сотрудников из соседнего отдела ели в углу, кассирша читала за стойкой.

За буфетной стойкой стояла Галя.

Я видел её раньше – несколько раз заходил сюда за чаем. Лет тридцати, незамужняя – это я знал по памяти тела, она работала здесь три года и, по общему мнению, была человеком несложным и незлым. Тёмно-русые волосы под сеткой, быстрые руки, улыбка, которая появлялась легко и без повода.

– Чай? – спросила она.

– Чай. И булочку, если есть.

– Есть.

Я взял поднос, сел у стойки. Галя налила чай, положила рядом булочку. Поставила передо мной не отходя.

– Вы новенький? – спросила она.

– Второй месяц.

– А, да, я видела. – Она облокотилась на стойку. – Из Москвы?

– Почему из Москвы?

– Не знаю. Вид такой. – Она улыбнулась. – Смотрите на всё немного сверху.

Это было неожиданно точно.

– Не из Москвы, – сказал я.

– Ну и ладно. – Она убрала поднос. – Вам сладкое кладут?

– Два куска.

Она положила два куска, я поблагодарил. Пил чай и думал о Колосове.

Галя возилась за стойкой – мыла что-то, переставляла. Не докучала, не молчала демонстративно. Просто работала рядом. Это было приятно – просто человек рядом, без требований.

Когда я уходил, она сказала вслед:

– Заходите.

– Зайду, – сказал я.

Это была правда.

Колосов жил в хрущёвке на улице Строителей – я узнал адрес через Митрича. Вышли с Гореловым в одиннадцать, как договаривались.

– Он дома? – спросил Горелов.

– Должен быть. У него выходной по графику.

Позвонили. Долгая пауза. Потом звук шагов – тихих, осторожных. Дверь открылась на цепочке.

В щели – мужчина лет пятидесяти. Небольшой, сутулый, с серым лицом и глазами, в которых читалась одна мысль: «Я знал, что придут».

– Колосов Михаил Петрович? – спросил Горелов.

– Ну.

– Горелов, угро. Можно войти?

Долгая пауза. Цепочка не снималась.

– По какому поводу?

– Поговорить.

Молчание.

– Михаил Петрович, – сказал я. – Вы работаете водителем у куратора завода Громова. Мы это знаем. Мы знаем и другое. Откройте дверь.

Цепочка снялась.

Квартира была маленькой и чистой – слишком чистой для одинокого мужчины, значит, следил намеренно. В углу телевизор, на стене фотографии – женщина, дети. Жена и дети, подумал я. Они в другом месте или…

– Семья у вас где? – спросил я.

Колосов посмотрел на меня.

– У тёщи. В Кирове.

– Давно?

– Месяц назад уехала.

Он их отправил, понял я. Почувствовал, что будет, и отправил семью.

Мы сели. Колосов смотрел в стол. Руки держал на коленях – спокойно, но я видел, что спокойствие это стоило ему усилий.

– Михаил Петрович, – сказал я. – Вы слышали телефонный разговор Громова. Примерно за два дня до смерти Савченко.

Он не ответил.

– Разговор о лекарстве, – продолжил я. – О том, что нужно добавить в воду.

Молчание.

– Вы не убивали, – сказал я. – Вы только слышали. Это разные вещи.

– Если бы я не слышал – и не говорил бы, – сказал он тихо.

– Но вы слышали. И вы знаете, что Савченко умер не от инфаркта.

Колосов поднял голову – первый раз посмотрел на меня по-настоящему.

– Вы молодой совсем, – сказал он. – Вам не страшно?

– Страшно, – сказал я. – Но работа есть работа.

Это было правдой. Мне было страшно – не за себя, скорее за него. Он понимал, что стоит между Громовым и тем, что Громов хочет скрыть. Это опасное место.

– Чего вы хотите? – спросил он.

– Показания. Под протокол.

– Они меня убьют.

– Громов за решёткой убивать не сможет.

– А до этого?

Я смотрел на него. Не мог пообещать ему безопасность – не знал, смогу ли её обеспечить. Но молчать тоже было нельзя.

– Как зовут ваших детей? – спросил я.

Он смотрел на меня.

– Пётр и Анна. Петя восемь лет, Аня шесть.

– Что вы им скажете, когда вырастут? Что вы слышали, как заказывали убийство – и промолчали?

Долгое молчание.

Горелов сидел тихо. Он умел молчать в нужный момент – это я уже знал.

– Я подумаю, – сказал Колосов наконец.

– У вас меньше трёх дней, – сказал я.

– Почему три дня?

– Потому что в среду дело могут закрыть. Официально, навсегда.

Он смотрел в стол.

– Я подумаю, – повторил он.

Мы встали, пошли к двери. На пороге Колосов сказал – тихо, нам в спины:

– Они ещё в квартале от завода живут. Петя и Аня. С тёщей.

Я обернулся.

– Я знаю, – сказал он. – Они знают, куда я их отправил.

Это был ответ на вопрос, который я не задавал. Он говорил: Громов уже знает, где его семья. Отправка в Киров ничего не изменила.

Я смотрел на него секунду.

– Михаил Петрович, – сказал я. – Позвоните нам сегодня вечером. Вот номер. – Я написал на клочке бумаги. – Мы сможем что-нибудь сделать с этим. Не обещаю что. Но сможем.

Он взял бумажку. Смотрел на неё.

– Хорошо, – сказал он.

На улице Горелов закурил. Долго молчал.

– Ты знал про семью? – спросил он наконец.

– Нет. Догадался по лицу, когда он сказал.

– И что теперь?

– Теперь ждём звонка.

– А если не позвонит?

– Позвонит, – сказал я. – Он уже решил. Просто ещё не знает об этом.

Горелов посмотрел на меня – с тем выражением, которое я у него уже видел. Что-то среднее между недоумением и уважением.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам сказал про детей, – сказал я. – Я не спрашивал. Когда человек сам говорит про детей – он уже принял решение.

Горелов докурил. Мы пошли к машине.

– У тебя есть дети? – спросил он.

Я помолчал секунду.

– Дочь, – сказал я. – Маша. Восемь лет.

– Где она?

– Далеко.

Горелов кивнул – не уточнил. Понял, что уточнять не надо.

Мы сели в машину, поехали. Я смотрел на город за окном – на серые улицы, на тополя, на людей с авоськами. Думал о Маше. О том, что она сейчас делает. Наверное, в школе. Первый класс, сентябрь.

Она не знала, что я думаю о ней.

Это было нормально. Дети не должны этого знать – они должны просто жить.

Я отвернулся от окна.

– Завтра в политех, – сказал я. – К однокурсникам Бритвина.

– Хорошо, – сказал Горелов.

Мы ехали молча. Город медленно проплывал за стёклами.

Колосов позвонил в половину девятого вечера.

Я был дома – сидел на кухне с Ниной Васильевной, она читала вслух какой-то журнал, я слушал краем уха. Когда в коридоре зазвонил телефон – общий, коммунальный, на стене – я почти сразу понял, что это он.

Нина Васильевна пошла к телефону. Вернулась.

– Тебя. Мужчина.

Я вышел в коридор, взял трубку.

– Воронов.

– Это Колосов, – сказал тихий голос. – Я согласен. Завтра утром. Только не в отделе.

– Где?

– Парк на Кирова. Скамейка у фонтана, девять утра.

– Хорошо. Я буду.

– Один, – сказал он. – Без Горелова.

Я подумал секунду.

– Хорошо.

Положил трубку. Вернулся на кухню.

– Всё нормально? – спросила Нина Васильевна.

– Нормально.

– Лицо у тебя довольное.

– Есть немного.

Она вернулась к журналу.

Я сел, взял чашку. Чай уже остыл, но я пил.

Три дня. Осталось два. Завтра Колосов. Послезавтра Савельева.

Будет что ей показать.

Глава 5

Колосов пришёл раньше меня.

Я увидел его издали – он сидел на скамейке у фонтана, фонтан уже не работал, на зиму выключили, но скамейка осталась. Небольшой, сутулый, в тёмном пальто. Сидел и смотрел на пустую чашу фонтана, как смотрят на что-то, в чём нет смысла, но смотреть всё равно надо.

Парк был почти пустым – утро понедельника, рабочий день. Пенсионер с собакой далеко, пара человек на дорожке. Никого рядом.

Я сел рядом, не здороваясь. Достал блокнот.

– Рассказывайте, – сказал я.

Он не смотрел на меня. Смотрел на фонтан.

– Я слышал разговор случайно, – сказал он. – Громов говорил по телефону у себя в кабинете. Я ждал у двери – он должен был ехать, я его водитель. Дверь была не закрыта.

Я записывал. Рука двигалась быстро – советский блокнот, советская шариковая ручка, немного царапает бумагу. Двенадцатое сентября. Савченко умер четырнадцатого. Два дня. И всё это время Колосов носил в себе разговор – всего десять дней, но для него это были долгие дни.

– Что именно вы слышали?

– Он говорил – нужно добавить в воду. Порошок. Небольшое количество. Он назвал количество. – Колосов помолчал. – Потом сказал: «Сердце остановится, выглядит естественно». Потом назвал имя. Николай Иванович.

– Когда это было?

– Двенадцатого сентября. Это я помню точно – у жены был день рождения, я торопился домой.

Двенадцатое. Савченко умер четырнадцатого. Два дня.

– С кем он разговаривал по телефону?

– Не знаю. Я слышал только его сторону.

– Кто мог знать, что Савченко будет пить воду из этого стакана?

– Галина Тимофеевна – уборщица. Она всегда оставляла стакан с водой на его столе. Каждое утро. Все это знали.

– Значит, кто-то добавил порошок в стакан утром четырнадцатого.

– Или в ночь с тринадцатого на четырнадцатое. Уборщица приходила в половину восьмого, но охранник мог войти раньше.

Я записывал. Рука двигалась быстро – советский блокнот, советская шариковая ручка, немного царапает бумагу.

– Михаил Петрович, – сказал я. – Вы готовы повторить это под протокол? Официально, со своей подписью?

Он наконец посмотрел на меня. Лицо серое, спокойное – с той особенной спокойностью, которая бывает у людей, принявших решение и уже не сомневающихся.

– Готов, – сказал он.

– Когда?

– Сегодня. Пока я не передумал.

Это было честно. Я убрал блокнот.

– Хорошо. В три часа в горотделе. Спросите Горелова – он будет ждать.

– Один?

– Один. Горелов и я.

Он кивнул. Встал, застегнул пальто. Посмотрел на фонтан ещё раз.

– Вы знаете, что мне за это будет? – спросил он.

– Не знаю, – сказал я. – Громов за решёткой – это одна ситуация. Громов на свободе – другая.

– Значит, лучше чтобы за решёткой.

– Да.

– Тогда делайте быстро.

Он ушёл по дорожке. Я смотрел ему вслед – маленький, сутулый, в тёмном пальто. Человек, который слышал чужой разговор и два года жил с этим. Я думал о том, каково это – нести такое знание. Не выбирал нести, просто случилось. И теперь выбирает – говорить или нет.

Выбрал говорить. Это требует определённого мужества, даже если выглядит иначе.

Я встал, пошёл к выходу из парка.

В горотдел я не поехал. Позвонил Горелову из телефона-автомата на углу – советский телефон, двушка, гудки.

– Горелов.

– Это я. Колосов даст показания сегодня в три. Будь в отделе.

– Что он сказал?

– Всё. Потом расскажу.

– Хорошо. Ты где сейчас?

– Еду к Петровичу.

Пауза.

– Один?

– Один.

– Предупреждай, – сказал Горелов.

– Предупредил.

Я повесил трубку. Вышел на проспект, поймал автобус – советский, с гармошкой, набитый людьми. Проехал три остановки, вышел у автостанции. Там был «ПАЗик» до Малых Выселок – через двадцать минут.

Ждал на лавочке, смотрел на людей. Женщина с двумя сумками. Мужик в телогрейке, пахнущий соляркой. Старуха с курами в деревянном ящике – живыми, они тихо копошились. Обычное советское утро на автостанции.

Думал о Колосове. О том, что он сказал «пока я не передумал» – это честная формулировка. Люди передумывают. Особенно когда страшно. Поэтому я и назначил на сегодня, а не на завтра.

Три дня Савельевой – сегодня последний.

«ПАЗик» трясло на грунтовке так, что зубы лязгали. Я держался за поручень и думал. Рядом сидела старуха – не та, с курами, другая – и молчала всю дорогу. Это было хорошее молчание, ненапряжённое.

За окном проплывали поля, уже убранные, серые, с остатками ботвы. Берёзовые рощи, облетевшие почти полностью. Небо низкое, осеннее.

Я думал о том, что эти поля – они и в моём времени такие же. Осень везде одинаковая. Это была странно успокаивающая мысль.

В Малых Выселках вышел один. Автобус уехал, поднимая пыль. Деревня была тихой – утро, все на огородах или по делам. Дом Петровича крайний, я помнил.

Постучал в калитку.

На этот раз открыл быстро – будто ждал.

– Ты один? – спросил он, выглядывая за калитку.

– Один.

– Заходи.

В доме было так же – тепло, тихо, запах дров. На столе стоял чайник и два стакана. Он ждал.

– Чай? – спросил Петрович.

– Давайте.

Мы сели. Он налил – крепкий, тёмный, в гранёные стаканы с подстаканниками. Я обхватил стакан ладонями – горячий, хорошо.

– Колосов согласился, – сказал я.

Петрович поднял голову.

– Когда?

– Сегодня в три даёт показания.

Он смотрел на меня. Что-то в его лице изменилось – напряжение, которое он держал, чуть отпустило.

– Значит, не один я, – сказал он.

– Не один.

Он взял стакан, отпил.

– Тогда и я скажу всё, – сказал он. – Раз Колосов говорит – значит, уже не скрыть. Мне нет смысла молчать.

– Это правильная логика, – сказал я.

Он посмотрел на меня с чем-то похожим на усмешку.

– Ты доволен.

– Да.

– Молодой ещё – довольным быть. – Но это было без осуждения. – Ладно. Слушай.

Он говорил долго. Час, наверное. Я слушал и записывал – всё, что он называл: имена, даты, суммы. Схема работала с семьдесят четвёртого года. Три счёта, как в конверте. Приписки в плановых показателях – это была его работа, он делал это под давлением. Первый год пытался сопротивляться, потом перестал.

– Почему перестали? – спросил я.

– Потому что Громов мне объяснил, что будет, если не перестану, – сказал Петрович ровно. – У меня была жена. Дочь. Я перестал.

Я не осуждал его. Легко говорить про принципы, когда за тебя никто не отвечает. У него была семья.

– Кто ещё знал о схеме?

– Директор – с самого начала. Потом захотел выйти. – Петрович помолчал. – Я ему говорил: не выходи. Он не слушал.

– Савченко вам что-нибудь говорил в последние месяцы?

– Говорил: собирает документы. Я его предупреждал. – Он поставил стакан. – Не помогло.

– Иван Николаевич, – сказал я. – Сегодня вечером или завтра утром я приеду с Гореловым. Возьмём официальные показания – под протокол, с подписью.

– Хорошо, – сказал он.

– Вы не передумаете?

Он посмотрел на меня.

– Мне семьдесят лет почти. Жена умерла три года назад. Дочь в Саратове, внуки. – Он помолчал. – Боятся нечего уже особо. Зря я раньше не говорил.

Это было сказано просто, без пафоса. Просто человек, который дожил до понимания, что бояться уже незачем.

Я убрал блокнот.

– Спасибо, Иван Николаевич.

– Не за что. Ты чай допьёшь?

– Допью.

Мы ещё немного посидели молча. За окном был огород с остатками ботвы, серое небо, тихо. Хорошее молчание – я уже умел различать виды молчания, это тоже, наверное, была адаптация.

Автобус обратно шёл в двенадцать. Я успел – вышел на дорогу, «ПАЗик» подобрал, снова трясло на грунтовке. Старуха с курами теперь ехала в другую сторону.

В горотдел я приехал в начале второго.

Горелов был на месте. Посмотрел на меня, когда я вошёл.

– Ну?

– Петрович говорит всё. Схема с семьдесят четвёртого, три счёта, приписки. Завтра утром официально.

– А Колосов?

– В три.

Горелов кивнул. Взял папиросу, помял в пальцах, не закуривая.

– Это хорошо, – сказал он наконец.

– Да.

– У нас ещё время до Савельевой. Она сказала до конца рабочего дня.

– Значит, до шести.

– Значит, до шести.

Мы помолчали. Горелов наконец закурил. Я сел за свой стол, открыл блокнот – перечитывал записи, упорядочивал.

В половину второго я вспомнил про политех.

– Мне ещё к студенту, – сказал я.

– К Бритвину? Дело же закрыто почти.

– Не оформлено. И хочу поговорить с однокурсниками – они знают, куда он уехал. Тогда звонить будет куда.

– Иди, – сказал Горелов. – К трём вернёшься?

– Вернусь.

Политехнический институт стоял на улице Ленина – длинное здание, серое, с большими окнами. В вестибюле пахло мелом и старой бумагой. Студенты шли по коридорам – молодые, с портфелями, некоторые с папками чертежей.

Я нашёл деканат третьего курса. Секретарь – немолодая женщина с очками на цепочке – посмотрела на удостоверение, дала список группы Бритвина и сказала, что сейчас у них лекция, до трёх.

– Есть кто из друзей Бритвина, кого можно вызвать?

– Это надолго?

– Минут пятнадцать.

Она вздохнула, пошла куда-то. Вернулась с парнем лет двадцати – невысоким, светловолосым, с таким лицом, на котором написано «я ни при чём».

– Сомов? – спросил я, сверившись со списком.

– Да, – сказал парень.

– Воронов, угро. Пять минут. По поводу Бритвина.

Мы вышли в коридор, встали у окна.

– Вы знаете, где он? – спросил я.

Сомов помолчал секунду. Потом:

– Знаю.

– Где?

– В Горьком. У Светки.

– Светка – это как зовут?

– Светлана Орлова. Они познакомились летом на картошке – нас туда посылали, и горьковский институт тоже. Коля в неё влюбился.

– Родители против были.

– Ну да. Они познакомились – не понравилась им. Говорили: не та. – Сомов пожал плечами. – А Коля… он упрямый. Взял деньги и уехал.

– Адрес есть?

– Улица Горького, двадцать три, это общежитие её института. Светка там живёт.

Я записал.

– Он звонил вам?

– Один раз. Сказал: всё нормально, не ищите. – Сомов посмотрел на меня. – Он что-то сделал плохое?

– Нет, – сказал я. – Его родители беспокоятся. Это всё.

– А-а. – Сомов расслабился. – Тогда понятно.

Я убрал блокнот. Сомов уже поворачивался обратно к аудитории.

– Сомов, – сказал я.

– Что?

– У вас там есть доцент Фельдман.

Сомов остановился. Чуть напрягся – еле заметно, но я видел.

– Ну, есть. Он физику ведёт у нас.

– Хороший преподаватель?

– Нормальный. – Пауза. – Требовательный.

– Он знал, что Бритвин уехал?

Сомов смотрел на меня. Молчал.

– Знал, – сказал он наконец. – Коля ему сказал. Они общались.

– Общались – это как?

– Ну… Фельдман вёл у нас кружок. Неофициальный. По философии, по литературе. Коля туда ходил.

– Интересно, – сказал я.

– Ничего такого, – быстро сказал Сомов. – Просто разговоры.

– Я не сказал «такого», – ответил я спокойно.

Сомов смотрел на меня – молодое, растерянное лицо. Что-то прятал, это было очевидно. Но давить не стал – не время, не место, и не это дело сейчас главное.

– Спасибо, – сказал я. – Идите.

Он пошёл. Я смотрел ему вслед и думал о Фельдмане – о доценте с двойным дном. Неофициальный кружок по философии и литературе в советском институте в семьдесят девятом году – это могло быть чем угодно. Безобидным или нет.

Запомнил. Не сейчас.

В горотдел я вернулся в пять минут третьего. Позвонил в Горький – через коммутатор, ждал двенадцать минут, пока соединят. Потом ещё пять минут, пока нашли дежурного по общежитию, ещё семь, пока дежурный сходил, нашёл нужную комнату.

Коля взял трубку сам.

– Бритвин, – сказал он.

– Угро, Краснозаводск. Воронов.

Пауза.

– Что случилось?

– Ничего не случилось. Ваши родители подали заявление о пропаже. Я должен убедиться, что вы живы и по собственной воле отсутствуете.

– Живой. По собственной.

– Хорошо. Позвоните родителям.

– Они… – он замолчал.

– Бритвин. Позвоните родителям. Они не понимают вашего выбора – это их право. Но знать, что вы живы – это тоже их право. Вы взрослый человек, вы можете жить где хотите. Но позвоните.

Долгая пауза.

– Хорошо, – сказал он наконец.

– Всё.

Я повесил трубку. Дело Бритвина закрыто – технически. Оформлю бумаги завтра.

Горелов стоял в дверях, смотрел.

– Нашёл?

– Горький, живой, по собственной воле. Завтра оформим.

– Хорошо. – Он кивнул в сторону коридора. – Колосов пришёл. Ждёт.

Колосов сидел в кабинете для допросов – маленькая комната, стол, три стула, зарешечённое окно под потолком. Держался прямо, руки на столе. Видно было, что готовился – не к показаниям, к тому, чтобы не сломаться раньше времени.

Я сел напротив. Горелов – сбоку, с блокнотом.

– Михаил Петрович, – сказал я. – Мы запишем ваши показания. Потом вы их прочитаете и подпишете. Это официальный документ. Вы понимаете?

– Понимаю.

– Тогда начнём. Расскажите то, что рассказали мне в парке. По порядку, с датами.

Он рассказал. Говорил ровно, методично – видно, что в голове проговаривал заранее. Двенадцатое сентября. Кабинет Громова. Телефонный разговор. Порошок. Сердце остановится. Николай Иванович.

Горелов писал. Я слушал и иногда уточнял.

– Вы могли слышать неправильно? – спросил я.

– Нет. Я стоял у двери полминуты. Слышал чётко.

– Дверь была открыта?

– Не до конца. Сантиметров двадцать.

– Голос Громова вы узнаёте уверенно?

– Я пять лет его вожу. Узнаю.

Когда он закончил, Горелов перечитал вслух. Колосов слушал, поправил одну дату, одно слово. Потом взял ручку и подписал. Рука у него не дрожала.

– Всё? – спросил он.

– Всё, – сказал я. – Спасибо.

Он встал. У двери остановился.

– Вы сказали – Громов за решёткой, тогда другая ситуация, – сказал он.

– Да.

– Сделайте это быстро.

– Постараемся.

Он ушёл. Горелов посмотрел на меня.

– Сколько у нас времени до Савельевой?

– Два часа. Может, три.

– Она сказала до конца рабочего дня.

– Значит, до шести. Надо успеть.

– Ты сейчас – к ней?

– Сейчас – за Рыжим. Потом к ней.

Рыжий жил в Заречном – Митрич дал адрес ещё вчера, я не успел добраться. Двор, деревянный дом, третья квартира. Я постучал в два часа дня.

Открыл мужик лет тридцати – рыжий, отсюда, видимо, прозвище. Лицо смышлёное, настороженное. Посмотрел на форму – не испугался, но напрягся.

– Чего?

– Воронов, угро. Поговорить.

– О чём?

– О Зое из ЖЭКа.

Он помолчал секунду. Потом открыл дверь.

– Заходи.

Разговор был короткий. Рыжий не дурак – понял быстро, что Зоя уже взята и что запираться бессмысленно. Назвал реализатора в Свердловске – фамилию, приблизительный адрес. Сказал, что сам только принимал и перевозил, не выбирал квартиры.

– Это Зоя выбирала?

– Она говорила – куда идти. Я шёл.

– Часто?

– Раз в месяц, может.

– С сентября семьдесят восьмого?

– С октября примерно.

Почти год. Одиннадцать краж, если раз в месяц. Мы знали о трёх.

– Ещё кражи были?

– Ну… восемь, наверное. Может, девять. Я не считал.

– Адреса помнишь?

– Некоторые. Записать?

– Записывай.

Он записал – пять адресов, остальные забыл. Я взял листок. Передам Горелову – пусть оформляет, опрашивает пострадавших. Наша «Барахолка» оказалась больше, чем три заявления.

– Тебя задержать придётся, – сказал я.

– Знаю, – сказал он без особой радости, но и без паники. – Надолго?

– Не знаю.

Я позвонил из ближайшего автомата Горелову, сообщил. Горелов приехал через двадцать минут, забрал Рыжего. По дороге к машине Рыжий сказал мне:

– А Зоя что?

– Задержана.

– Она хорошая баба, – сказал он. – Просто бывший её прижал.

– Знаю.

– Ей много дадут?

– Не знаю. Это суд решает.

Он кивнул. Сел в машину. Горелов увёз.

Я остался на тротуаре. Посмотрел на часы. Четыре сорок.

Время есть.

К Савельевой я пришёл без предупреждения – в прокуратуру, спросил на входе. Секретарь позвонила, сказала: войдите.

Кабинет у неё был небольшой – стол, стеллаж с папками, одно окно, вид на двор. Она сидела и читала что-то, когда я вошёл. Подняла голову.

– Воронов.

– Я.

– Три дня прошло.

– Вот, – сказал я и положил на её стол два листа.

Она взяла. Читала молча – внимательно, не торопясь. Первый лист – показания Колосова. Второй – краткое изложение показаний Петровича, официальный протокол завтра, но суть уже здесь.

Читала долго. Я стоял.

– Садитесь, – сказала она, не поднимая головы.

Я сел.

Она дочитала. Положила листы ровно, один на другой. Посмотрела на меня.

– Это Колосов подписал?

– Да.

– Сегодня?

– Три часа назад.

– Петрович – завтра?

– Утром.

Она помолчала. Я не торопил.

– Кто вёл работу по этому направлению? – спросила она.

– Я.

– Горелов знал?

– Да.

– Нечаев?

– В общих чертах.

Она смотрела на меня – с тем выражением, которое я у неё уже видел однажды. Без улыбки, без одобрения – просто смотрела.

– Вы месяц в угро, – сказала она.

– Да.

– Это заметно, – сказала она.

– Вы это уже говорили.

– Тогда имела в виду другое.

Я не спросил, что имеет в виду сейчас. Ждал.

Она взяла ручку, написала что-то на верхнем листе. Подписала.

– Я открываю дело официально, – сказала она. – На основании показаний Колосова и предварительных показаний Петровича. Следствие начинается сегодня. – Она убрала листы в папку. – Громов будет уведомлён.

– Это его предупредит.

– Это процедура, – сказала она. – Я не могу её нарушить.

– Понимаю.

Она встала – разговор закончен. Я тоже встал.

– Воронов, – сказала она.

– Да?

– Хорошая работа.

Это было сказано коротко, без лишнего. Не похвала – констатация. Такая, какую она, похоже, давала редко.

– Спасибо, – сказал я.

Вышел в коридор. Постоял секунду. Следствие открыто – это означало, что Громов теперь под прицелом официально. И что он об этом узнает. И что будет делать что-то.

Три дня кончились. Начиналось другое.

На улице было уже темно. Половина шестого, конец сентября – темнеет рано. Я шёл по проспекту и думал о велосипеде.

Горелов упоминал с утра. Кража велосипеда у пионера – дело, которое он хотел закрыть для репутации отдела. Я обещал разобраться попутно.

Попутно не получилось. Весь день – Колосов, Петрович, Бритвин, Рыжий, Савельева. Велосипед подождёт до завтра.

Я зашёл в телефонную будку, позвонил Горелову.

– Всё в порядке, – сказал я. – Савельева открыла дело официально.

– Хорошо, – сказал он. И ещё, после паузы: – Хорошо.

– Велосипед завтра.

– Знаю. Я уже съездил.

– Нашёл?

– Нашёл. Мальчишка из соседнего двора, семь лет, думал, что бесхозный. Вернули. Всё нормально.

Я улыбнулся – первый раз за день, наверное.

– Хорошо, – сказал я.

– Иди отдыхай, – сказал Горелов. – Завтра тяжёлый день.

Я повесил трубку. Вышел из будки.

Домой пришёл в начале седьмого. В коридоре темно – лампочку я недавно менял, но эта коридорная, не та. Нина Васильевна возилась на кухне, слышно было через дверь.

Я снял китель, повесил, зашёл в ванную, умылся. Долго смотрел в зеркало – на молодое незнакомое лицо. Почти привык уже. Почти.

Вышел в коридор, постучал в кухонную дверь.

– Нина Васильевна, у вас замок на входной двери нормально работает?

– Заедает немного.

– После ужина посмотрю.

– Алёша, – сказала она из-за двери. – Ты каждый раз спрашиваешь.

– Ну и что?

– Ничего. Садись есть.

Я зашёл. На столе стояли щи – настоящие, с кислой капустой, с мясом. Хлеб, соль. Она сидела напротив с чаем и читала – на этот раз не газету, книгу. Корешок потёртый, не разобрать название.

– Что читаете? – спросил я.

– Паустовский. – Она показала обложку. – «Золотая роза». Читал?

– Нет.

– Хорошая книга. Про то, как пишут. Про то, зачем.

Я ел щи и думал. День был длинный – Колосов в парке, «ПАЗик» на грунтовке, Петрович с чаем в гранёных стаканах, политех, Рыжий, Савельева. И всё это – один день.

– Тяжёлый? – спросила Нина Васильевна, не глядя на меня.

– Наоборот, – сказал я. – Хороший день.

Она подняла голову.

– Хороший – это когда доволен собой?

– Хороший – это когда сделал что надо.

Она смотрела на меня секунду. Потом кивнула и вернулась к книге.

Я доел щи. Встал, помыл тарелку. Взял инструменты из тумбочки в коридоре – там у предыдущего жильца лежали, я оставил – и разобрал замок входной двери. Смазал, подтянул, собрал обратно. Открылся и закрылся чисто, без заедания.

– Готово, – сказал я.

Нина Васильевна вышла из кухни, попробовала ключом. Открыла, закрыла.

– Хорошо, – сказала она.

– Если ещё что – говорите.

– Говорю всегда.

Я пошёл к себе. Лёг на кушетку, закинул руки за голову.

Следствие открыто. Громов узнает сегодня или завтра. Что он сделает – пока неизвестно. Но у нас теперь есть Колосов и Петрович – два свидетеля, два подписанных протокола. Это другая ситуация, чем была три дня назад.