Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

В Ленинграде у меня будет много таких людей. Тех, кто знают больше, чем говорят. Тех, кто пропускают мимо то, что не их. Тех, кто – если что – могут поддержать или подтолкнуть.

В Краснозаводске я начал понимать этот город. В Ленинграде – придётся учиться сначала.

Я повернулся на бок. Зорин храпел рядом – ровно, монотонно. Я закрыл глаза.

Среда – день, когда Савицкий и я разворачивали материал по сторожу в протоколы и оформление. Хранительницу, Марию Львовну, опросили – она была чиста, ничего не знала. Сторож подтвердил подробности при формальном допросе. Описание курьера – высокий, плащ, шляпа, очки – добавлено в розыскные данные.

К пяти я вернулся в гостиницу. Поднялся в номер. Зорин ещё не пришёл. Я сел на кровать, достал блокнот.

В блокноте у меня был адрес дочери Нины Васильевны. Елена Гавриловна Берг. Куйбышева, дом одиннадцать, квартира семь. Телефон.

Я долго сидел, смотрел на бумажку. Потом встал, пошёл вниз – в холле гостиницы был телефон‑автомат, я видел при заезде.

Спустился. Двушки у меня были – менял в столовой утром. Опустил, набрал номер.

Гудки. Один, второй, третий. На четвёртом – женский голос:

– Слушаю.

– Здравствуйте. Это Елена Гавриловна?

– Да. С кем я говорю?

– Меня зовут Алексей Воронов. Я – из Краснозаводска. Я знаю вашу маму, Нину Васильевну. Живём в одной коммуналке.

Пауза. Я представил, как она думает – кто это, зачем звонит, не случилось ли что с матерью.

– Нина в порядке? – спросила она.

– В полном. Я только что приехал в Ленинград, в командировку. Она просила передать привет и привезти, что есть от вас – для неё.

– А, понятно. – Голос её немного смягчился. – Спасибо, что позвонили. Когда вам удобно встретиться?

– Когда удобно вам.

– У меня сегодня – нет. Завтра вечером – могу. Около семи. У нас дома?

– Хорошо.

– Куйбышева одиннадцать, квартира семь. Знаете, как добраться?

– Найду.

– Тогда – до завтра. Передавайте Нине привет, когда будете звонить.

– Передам.

Гудки.

Я повесил трубку. Постоял в холле. Теперь я знал её голос – спокойный, ровный, профессиональный. Без особой теплоты, но и без холода. Деловой. Такой же, как описывала Нина Васильевна.

«Она не любит слова „мама“».

Я вспомнил. Запомнил. Завтра, при встрече – называть только по имени‑отчеству. Не «ваша мама». Нина.

Поднялся в номер.

В четверг весь день я провёл с Савицким – продолжали по сторожу, разворачивали зацепку. Курьер в светлом плаще. Сорок пять. Высокий. Очки. Нужно искать в среде, где такие люди появляются – научной, музейной. Не блатной, не уголовный. Это интеллигент.

«Не блатной» – я отметил. Хорь говорил то же про среду в целом. Колун – это другая линия. Этим путём мы не пойдём.

К шести я закончил с Савицким. Вернулся в гостиницу, переоделся – в свитер вместо форменной рубашки. Мне предстояло идти в чужой дом, не служебно, а с приветом от матери. Форму не надевают на привет.

В семь я был у дома на Куйбышева, одиннадцать.

Это была Петроградская сторона – узкие улицы между большими доходными домами начала века. Дом одиннадцать – четырёхэтажный, с парадной, с лепниной над окнами. Войти в парадную можно было, только если откроют изнутри – кодовых замков ещё не было, но дверь была закрыта.

Я нашёл звонок седьмой квартиры на табличке. Нажал.

Через минуту в динамике – голос:

– Слушаю.

– Воронов. Из Краснозаводска.

– Поднимайтесь. Третий этаж.

Дверь щёлкнула. Я вошёл.

Парадная – широкая, с мраморной лестницей, с огромным витражным окном на пролёт. В Краснозаводске таких не было.

Третий этаж. Дверь квартиры семь – деревянная, добротная, с латунным звонком. Я позвонил.

Открыла женщина. Около сорока пяти, с тёмными волосами в каре, в свитере и брюках. Похожа на Нину Васильевну – та же линия носа, те же серые глаза. Но – тоньше, моложе, городская. Совсем не деревенская.

– Алексей? Заходите.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги. Она дала мне тапочки.

– Сюда.

Квартира была большая по советским меркам – двухкомнатная, с длинным коридором. В коридоре книжные полки до потолка – настоящие, забитые. В комнате, куда она меня пригласила, – журнальный столик, диван, два кресла. На стенах – гравюры в простых рамах. Всё аккуратно, без излишеств, но видно было – эстетика.

– Чай? Кофе?

– Чай, если можно.

– Можно.

Она ушла на кухню. Я сел в кресло, осмотрелся. На полке у дивана – фотография в рамке: молодая женщина с двумя детьми на даче. Дети – мальчик лет десяти и девочка лет восьми. Лет десять‑двенадцать назад снимок.

Елена вернулась с подносом – чайник, две чашки, печенье в вазочке.

– Ваши? – спросил я, кивнув на фотографию.

– Мои. Сейчас – старшему пятнадцать, младшей тринадцать. В школе сейчас.

– Муж?

– Тоже. На кафедре до восьми.

Она разлила чай. Села на диван напротив меня.

– Так. – Она посмотрела на меня. – Как Нина?

– Хорошо. Здорова. Пироги мне в дорогу испекла, теперь съедаю по одному в день.

– Это её. – Лёгкая улыбка. – Что она просила передать?

– Привет от неё. Хотела фотографию вашу – какую‑нибудь. Если у вас есть на руках.

Елена кивнула. Встала, подошла к шкафу, открыла ящик, перебирала. Достала несколько штук, выбрала одну. Принесла мне.

– Вот эту. С последнего отпуска, прошлым летом. С детьми. Мне – здесь сорок четыре.

Я посмотрел. Она с детьми и мужем у моря – где‑то на юге, может, в Крыму. Все четверо смотрели в кадр. Елена – спокойная, без улыбки, в простом платье. Дети – улыбаются. Муж – за плечом Елены, в очках, лицо умное.

– Спасибо. Передам.

– Передайте, что я звонила в среду. Я ей всегда раз в две недели звоню.

– Передам.

Пауза. Она пила чай.

– Алексей, – сказала она. – Я хочу спросить вас об одном.

– Спрашивайте.

– Как Нина – на самом деле?

Я подумал.

– Она – крепкая. Держится. Готовит, читает, ходит. Здоровье – насколько я могу судить, без серьёзных проблем. Ходит в магазин сама.

– А – как человек?

– Тихая. Очень. Слов мало. Внимательная. Видит больше, чем говорит.

Елена кивнула. Смотрела в свою чашку.

– Ей одиноко?

Я подумал. Сказал честно:

– Думаю, да. Не показывает, но – да.

– Я знаю. – Она поставила чашку. – Я редко бываю. Последний раз была в прошлом ноябре. Год прошёл.

– Год большой.

– Большой. – Она посмотрела в окно. – Я каждый год говорю – поеду. И не еду. Работа, дети, муж, отпуск всегда летом и в Крыму. До Краснозаводска – двое суток поездом. Всегда находится повод.

Я молчал. Это был не мой разговор.

– Вы скажите ей – я приеду. На Восьмое марта. Точно. Это – обещаю.

– Скажу.

Она кивнула.

– Алексей. У вас есть ещё что‑нибудь от неё ко мне?

– Нет. Только привет и фотография.

– Странно.

– Что странно?

– То, что она просто прислала привет. Не банку варенья, не шапку, не свитер. Только привет. – Она посмотрела на меня. – Это значит, что она вам доверяет.

Я не ответил.

– Расскажите про себя, – сказала Елена. – Как давно вы там живёте?

– С сентября.

– Откуда?

– Из Москвы. Перевели.

– Хорошо устроились?

– Нормально.

– А с Ниной – как познакомились?

– Через коммуналку. Я снял комнату у Геннадия – нашего соседа. Она – на той же кухне, мы пересекаемся.

– Понятно.

Пауза.

– Алексей. – Голос стал суше. – Вы – мужчина. Молодой. Одинокий?

– Да.

– Между вами и Ниной – есть что‑нибудь?

Я понял, что она имеет в виду. Ответил быстро и спокойно:

– Нет. Совсем нет. Я её уважаю и слушаю. Она ко мне относится тепло. Это всё.

Елена смотрела на меня. Изучала.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Простите за вопрос. Я должна была спросить. Ей семьдесят. Бывают разные истории.

– Понимаю.

– Не обиделись?

– Нет.

Мы пили чай. Разговор стал легче. Она рассказала немного про Эрмитаж – её работа, по русской живописи восемнадцатого века. Портреты Левицкого, Боровиковского, Рокотов. Про мужа – Бориса Самуиловича Берга, профессора истории искусств в университете. Про детей – старший хочет в физику, младшая ещё не определилась.

Я слушал. Иногда отвечал коротко.

К девяти стало понятно, что засиделся.

– Мне пора, – сказал я.

– Конечно. Спасибо, что зашли. Вот – фотография, передайте.

Она положила фотографию в конверт, дала мне.

– Алексей.

– Да?

– Если будет ещё время в Ленинграде – заходите. Не как с приветом. Просто. Я могу показать вам Эрмитаж – пройти по запасникам, не по экспозиции. Если интересно.

Я подумал. Это было ценное предложение – для меня. Но и для неё, может быть, тоже.

– Спасибо. Зайду.

– До свидания, Алексей.

– До свидания, Елена Гавриловна.

Я вышел.

На улице было темно. Туман – снова. По Куйбышева шли редкие прохожие, фонари горели жёлтые.

Я шёл к метро и думал о ней.

Елена была не как Нина Васильевна. Городская, образованная, занятая. Холодноватая в манерах. Но – за этой сухостью что‑то пряталось. Я видел в её глазах, когда она спрашивала «ей одиноко?». Видел, когда она сказала «я каждый год говорю поеду – и не еду».

Она не была плохой дочерью. Она была – занятой, увлечённой своей жизнью, и виноватой за это перед матерью. Это разные вещи.

Я подумал – я так же виноват перед своей матерью, в той жизни. Я ей звонил раз в неделю, иногда реже. Был у неё последний раз за полгода до того, как меня сюда забросило. Думал – успею ещё. Не успел.

Здесь – другая мать. Чужая. Но я с ней живу под одной крышей, ем её суп, читаю ей вслух. И – не знаю почему – мне это не в тягость.

Возможно, потому, что Нина – не моя мать. Я перед ней не в долгу. Я с ней – на равных. Это легче.

Я дошёл до метро. Сел в поезд.

По дороге обратно в гостиницу думал: завтра – снова работа с Савицким. И ещё – нужно найти время, чтобы зайти к Бобе. По плану Зимина – я знал только, что мне нужно сказать ему «от Зимина», и Боба меня поймёт. Когда – не знал. Скоро. Может быть, завтра.

Пока – гостиница, сон, Зорин с храпом.

Жизнь шла дальше.

Глава 6

Пятница в Ленинграде началась с дождя.

Дождь – не снег. Я смотрел в окно гостиницы и не мог поверить – в декабре, на широте Ленинграда, со снега вернуться к дождю. Но вот – серая морось, мокрый асфальт, голые ветки деревьев во дворе, с которых стекает.

Зорин проснулся раньше меня – храпеть‑то храпел, а вставал в шесть тридцать. Сидел на своей кровати, читал газету.

– Дождь, – сказал я.

– Ленинград. – Он не оторвался от газеты. – Здесь всё бывает. В декабре дожди – обычное дело. Потом за ночь подморозит, утром гололёд. Будьте осторожны на тротуарах.

– Спасибо.

Я оделся, вышел. Завтрак в столовой – каша, чай, бутерброд. Потом – на Литейный.

К Савицкому я зашёл в десять – он не любил утренних совещаний раньше этого часа, я заметил. Он сидел за столом, перебирал бумаги.

– Воронов. Садись.

Я сел.

– Думал про твою идею вчера, – сказал он. – Про посредника, который ходит по списку. Я согласен – это так. Но нам нужно понять – где он его берёт, этот список. Кто заказывает.

– Думал об этом.

– И?

– Заказчик – не местный. Скорее, Москва. Или – заграница, через Москву. Иконы и автографы – это товар, который имеет смысл только для коллекционера или для перепродажи. На местный рынок Ленинграда такое не уходит.

– Согласен. – Савицкий кивнул. – Тогда вопрос – как наш посредник выходит на этот заказ? Через кого? Должны быть какие‑то связи. Не курьер высокий в плаще – он мелкая сошка. А организатор – у него круг, в котором он живёт, и через этот круг он получает заказы.

– Какой круг?

– Вот это и думаю. Музейный? Возможно. Научный? Возможно. Богемный – тоже возможно.

Он помолчал. Потом сказал:

– Есть один человек. Я хотел тебя с ним свести – раньше или позже. Сегодня – пожалуй, время.

– Кто?

– Боба. Старик‑букинист. Работает в Лавке писателей на Невском. Знает всех в книжной среде Ленинграда – и не только в книжной. Если в нашем деле замешан кто‑то из интеллигентского круга – Боба либо знает его, либо знает, через кого можно узнать.

– И он будет говорить?

Савицкий усмехнулся.

– С тобой – будет.

– Со мной?

– Я давно его знаю. Он не любит ментуру в общем виде. Но если ему интересен человек – поговорит. Ты – ему будешь интересен. Опер из Краснозаводска, без столичных привычек, с чем‑то своим в глазах. Боба такое чует.

Я молчал. Он смотрел на меня.

– Сходим вместе. Сейчас.

– Сейчас?

– Зачем тянуть.

Он встал, накинул плащ. Я надел своё пальто. Мы пошли.

Лавка писателей – на Невском, двадцать с чем‑то. Я её видел два дня назад мельком, проходя мимо. Витрина с книгами, вход через арку.

Внутри – старая, тихая. Длинные полки с книгами, скрипящий пол, запах бумаги и пыли. Пожилые посетители ходили медленно, рассматривая корешки. За прилавком – несколько продавцов. Савицкий нашёл взглядом нужного.

В углу, за отдельным столом, у бокового стеллажа, сидел маленький человек в пиджаке с заплатами. Очки толстые, голова небольшая, седая. Перед ним на столе – раскрытая книга, чашка с чаем, лупа.

Савицкий подошёл. Старик поднял голову.

– Виктор Григорьевич. Какими судьбами?

– Здравствуй, Боба. Пришёл познакомить тебя с одним молодым человеком.

Боба перевёл взгляд на меня. Долго смотрел – секунды три, не отводя глаз. Глаза у него были яркие, голубые, неожиданные на старческом лице.

– Из провинции, – сказал он. – Первый раз в Ленинграде?

– Первый.

– Значит, всё для вас ново.

– Многое.

Он кивнул. Снова посмотрел на Савицкого.

– И зачем привёл?

– Воронов из Краснозаводска. В командировке у меня. Опер по нестандартным делам. Думаю, у него к тебе вопросы появятся – по нашей теме.

Боба смотрел поочерёдно на нас. Потом – снова на меня. Долгий взгляд.

– Хорошо. Я с ним поговорю. Но не сейчас – сейчас работа, посетители, лавку держу один. Приходите после пяти, я закрою.

Савицкий кивнул.

– Приду один?

– Один. – Боба смотрел на меня. – Виктор Григорьевич, прости. Это не про тебя – про то, как у нас работает. С молодым говорю молодому. Ты, если будет нужно, – после.

Савицкий усмехнулся. Не обиделся.

– Понимаю. Ладно. Воронов, в пять – здесь. Я вернусь в Управление, потом расскажешь.

– Хорошо.

Савицкий вышел. Я стоял ещё секунду.

– До пяти, – сказал Боба.

– До пяти.

Я тоже вышел.

Дождь к обеду усилился. Я зашёл в столовую недалеко от Лавки – простую, рабочую, с очередью у раздачи. Взял суп, рагу, компот. Сел, ел медленно. Думал.

Боба знал про меня заранее. Это было ясно по его взгляду – он не удивился, увидев молодого человека из провинции. Он ждал. Возможно, давно – с того момента, как Зимин дал ему сигнал.

Зимин. Я думал о нём всё чаще в последние дни. В Ленинграде он становился ближе – не физически, а ощущением. Как будто город был его территорией, и здесь его присутствие чувствовалось плотнее. В Краснозаводске я его видел один раз вживую – тогда, на приёме в субботник летом. И ещё раз – в финальной сцене с конвертом, когда вырезка пришла. Здесь я его не видел никого, но он был.

К двум я вернулся в Управление, продолжил рутину – оформление протокола по сторожу, заполнение бумаг по делу. Время до пяти тянулось медленно.

В пять ровно я был у Лавки.

Боба запирал дверь изнутри. Увидел меня в стекло, открыл, впустил, снова запер.

– Идём, – сказал он. – Не здесь.

В подсобку. Маленькая комната за основным залом, с дверью, обитой ваткой и дермантином. Внутри – тоже книги, на стеллажах, но другие – большие, тяжёлые, в коже, в коленкоре. Дореволюционные. Несколько папок. Стол с двумя стульями. Электрический самовар.

Боба запер и эту дверь. Включил самовар.

– Садитесь, Алексей.

Я сел. Он сел напротив.

– Меня зовут Аркадий Леонидович, – сказал он. – Боба – это с детства, давно. Все так зовут.

– Алексей Михайлович.

– Знаю.

Самовар закипал. Боба достал две чашки – старые, с тонкими стенками, тёмно‑синие с золотым ободком. Заварил чай в маленьком чайнике из такого же набора.

– Чашки от моей матери, – сказал он. – Дореволюционные. Кузнецовский фарфор.

– Красивые.

– Красивые.

Он разлил чай. Положил мне печенье на блюдце.

– Алексей. Мне про вас сообщили несколько недель назад. Зимин попросил с вами поговорить, когда вы окажетесь в Ленинграде. Я согласился.

– Что значит – согласились?

– Это значит, что я знаю Зимина и иногда оказываю ему услуги. Не часто. Когда он просит, и когда я могу.

– Кто такой Зимин?

– Человек.

– Это я знаю.

– Тогда – человек, который работает, как я работал когда‑то. Только умнее. И – в системе, в которой я не был.

Я смотрел на него.

– Вы работали в системе?

– Я работал в Публичной библиотеке. Старшим научным сотрудником, отдел редкой книги. Уволили в шестьдесят восьмом – за подпись под одним письмом. Не диссидентским, поверьте, – за коллегу, которого тоже увольняли несправедливо. Это тогда было поводом. С тех пор – букинист, в этой Лавке. Она моё всё.

– А с Зиминым?

– С Зиминым познакомился в семидесятых, через одну общую знакомую. Сначала – он купил у меня книгу. Потом – расспросил о ней по существу. Потом – мы поговорили подольше. С тех пор я ему помогаю иногда. По его делам. Потому что я ему верю.

– Чем верите?

Боба подумал.

– Он не врёт. Это редко в его системе. И – он работает не за деньги и не за карьеру. Он работает за что‑то своё, что я не понимаю до конца, но чувствую, что оно – правильное.

Я молчал. Пил чай.

– Алексей.

– Да?

– Зимин не сказал мне всего о вас. Сказал только: «Будет в Ленинграде в декабре, опер из Краснозаводска, помоги ему по нашему делу». Что у него ваше «наше дело» – я не знаю в подробностях. Мне это не надо.

– А что вам надо?

– Мне надо убедиться, что вы – тот, кому стоит говорить то, что я скажу. Я теперь убедился. Вы слушаете внимательно. Вы не торопитесь. Вы не ждёте, чтобы я выложил всё сразу. Это хорошо.

– Спасибо.

– Не за что. Это – простое наблюдение.

Он отпил чай.

– Теперь – к делу. Виктор Григорьевич сказал мне утром в коридоре, между делом, – у вас серия краж в музеях. Без следов взлома. Из второстепенных фондов. Тонкая работа. Я об этом уже слышал – в среде давно говорят. Но Виктор Григорьевич только сегодня официально подтвердил.

– И?

– И я знаю, что это не вор.

– Я тоже к этому пришёл вчера.

– Молодец. – Он улыбнулся уголком рта. – Это посредник. И – заказчик, и – сеть мелких людей в музеях.

– Кто заказчик?

– Не знаю точно. Догадываюсь.

– Догадка?

Боба помолчал.

– В Ленинграде есть круг – небольшой, но плотный. Несколько научных сотрудников, преподаватели, писатели. Они занимаются самиздатом – переводят, размножают, распространяют. Часть из них – поддерживает связь с Западом. Через Москву, через еврейских отъезжантов, через дипломатов. Это всё известно конторе, кстати – за всеми смотрят.

– И?

– У этого круга – есть постоянная нужда в литературе. Запрещённой, антисоветской, западной по тематике. Достать такую – стоит дорого. Деньгами не получится – у них нет валюты. Зато есть другой ресурс – то, что хранится в наших музеях и библиотеках. Иконы, автографы, редкие издания. Эти вещи можно достать – если у тебя в этих учреждениях есть свои люди. Можно вывезти на Запад – через тех же дипломатов, через посольские каналы. И – обменять там на литературу, которая тебе нужна.

Я смотрел на него.

– Это – гипотеза?

– Это больше, чем гипотеза. Я знаю одного человека, который участвует в этом обмене как – назовём это – связной. Он не делает физическую работу, не ходит в музеи. Он – собирает заказы из круга и передаёт их посреднику, который и организует кражи. Я этого человека не назову вам по имени. Я назову ему – что вы ищете. Если он захочет встретиться – встретится.

– Как мне узнать?

– Через меня. Приходите ко мне в среду – это будет двадцать шестое декабря, перед Новым годом. Если до того времени я смогу с ним поговорить – скажу вам.

Я кивнул.

– Боба.

– Да?

– Зачем вы это делаете?

Он молчал секунд десять.

– Потому что то, что они делают – продают наше культурное достояние, чтобы получить чужие книги, – мне противно. Я понимаю их мотив. Я сам читал самиздат, в шестидесятых. Но – не таким способом. Не распродавать прошлое за настоящее. Это не мой путь.

– А Зимин знает об этом круге?

– Зимин знает. Конкретные имена – возможно, нет. Структуру – да, давно знает. Но конторские его коллеги работают по другой линии – они смотрят за самиздатом с точки зрения политической. Им не интересны иконы. Им интересны имена и связи. А кражи – это уголовщина, не их вотчина.

– И Савицкий – это уголовщина.

– Именно. Поэтому мы – Зимин и я – хотим, чтобы дело пошло по уголовной линии, через Виктора Григорьевича. Это будет тише и эффективнее, чем по политической. Политическая – это аресты, шум, и – никаких посредников не возьмут, посадят писателей за самиздат, а посредники продолжат работать.

– А по уголовной?

– По уголовной – ловят посредника. Тихо. Без шума. Через него – заказчика. И – круг, который заказывал, остаётся, но – без канала. Они вынуждены искать другой канал. А мы – наблюдаем.

– Кто это «мы»?

Боба усмехнулся.

– Я и Зимин.

– Не Управление?

– Управление в курсе общего, но не в курсе всех деталей. Виктор Григорьевич – узнает то, что нужно для дела. Не больше.

Я молчал. Смотрел в чашку.

– Боба.

– Да?

– Это сложная игра.

– Это наш мир.

– Я не уверен, что хочу быть в ней.

– Алексей, – сказал он мягко. – Вы уже в ней. Вырезка, которую вам прислали, – ваш входной билет. Зимин не присылает таких людям, которых не считает своими. С этого момента вы – играете. Вопрос только в том, играете ли вы хорошо или плохо.

Я смотрел на него.

– Я постараюсь играть хорошо.

– Я знаю, что постараетесь. Иначе бы я с вами не разговаривал.

Мы сидели до семи. Боба рассказывал о круге – общими штрихами. Кто там есть, как структурировано, кто в Москве. Не назвал имён – даже общих. Описал атмосферу, дух, устройство.

Я слушал. Запоминал. Не записывал – Боба коротко покачал головой, когда я полез за блокнотом. Я понял – без записей. Здесь – устно.

– И ещё одно, Алексей.

– Что?

– Когда будете работать с Виктором Григорьевичем – не говорите ему всего, что я вам сказал. Скажите общее: «есть гипотеза, что кражи связаны с самиздат‑кругом». Этого достаточно. Подробности – между нами. Для его работы – не нужно. Для вашей – пригодится.

– Понимаю.

– И – будьте осторожны. Круг – не дураки. Если они почувствуют, что их тянут, – они закроются. Или – нанесут удар. У них есть такая возможность, поверьте.

– Какую возможность?

– Связи. Не только в академических кругах. В административных тоже. Один из них – заместитель ректора университета, например. Другой – главный редактор крупного журнала. Они могут убрать вас с дела одним телефонным звонком. Не убить – нет, это не их стиль. Просто – отозвать командировку, передать Лапшину или Степанову, сменить юрисдикцию.

Я подумал. Это было ново.

– Хорошо. Учту.

– Учитывайте.

Он встал.

– Идите. На сегодня – всё. В среду – приходите снова, в это же время. К шести.

– Приду.

Я надел пальто. Боба проводил меня до двери Лавки, отпер, выпустил, снова запер.

На улице было темно и сыро. Дождь продолжался – мелкий, противный. Я постоял у двери Лавки секунду, поднял воротник, пошёл к Невскому.

В гостинице я был к восьми. Поужинал. Поднялся в номер. Зорин был у себя – читал газету.

– Поздно вы.

– Совещание затянулось.

– Бывает.

Я разделся, сел на кровать. Хотел писать в тетрадь – но Боба сказал «без записей». Я обещал. Сидел просто, перебирал в памяти разговор.

«Один из них – заместитель ректора. Другой – главный редактор. Они могут убрать вас с дела одним звонком».

Это было серьёзно. Серьёзнее, чем я думал перед поездкой. В Краснозаводске я работал против Громова – крупного, но локального. Здесь – против системы, в которую встроены люди с настоящими связями. Один звонок – и я уехал. Один звонок – и Ирина оказалась без производства по Потапову. Один звонок – и Горелов получил выговор.

Эта мысль была холодной. Я лёг, попытался заснуть. Заснул не сразу.

В субботу мы с Савицким работали – рутинные опросы. Литературный музей Пушкинского дома. Сторожа, хранителей, научных сотрудников. Никаких прорывов – но методично, по списку.

Савицкий заметил, что я не такой, как обычно.

– Ты сегодня далеко.

– Думаю про Бобу.

– И?

– Не сейчас. Дайте день‑два.

– Хорошо.

Он не настаивал. Это была его особенность – он давал место.

К обеду я был выжат. Мы пообедали в столовой Управления, потом снова в музей – другая сцена, другие люди. К пяти закончили.

– На сегодня хватит, – сказал Савицкий. – Иди в гостиницу. Завтра выходной.

– У вас завтра?

– Если ничего не случится – да.

Я поехал в гостиницу.

В номере Зорина не было – он уехал куда‑то на выходные, к каким‑то друзьям. Я был один.

Сел на кровать. Думал.

И вдруг – захотелось услышать Горелова. Просто голос, простой разговор, что‑то понятное и привычное. Краснозаводск.

Я спустился в холл. На междугороднем телефоне‑автомате очередь не было – суббота вечер, никто не звонил. Я заказал у дежурной разговор с Краснозаводском, отделом милиции. Дежурная связалась с коммутатором, через десять минут меня позвали в кабинку.

В трубке – гудки, потом наш голос Краснозаводский. Через минуту – Горелов.

– Воронов? – голос его был удивлённый.

– Я. Здравствуйте, Юр.

– Откуда?

– Из Ленинграда. Из гостиницы.

– Что‑то случилось?

– Нет. Просто хотел услышать.

Пауза. Он переварил.

– Хорошо. Что там у тебя?

– Работаю. Дело о кражах в музеях. Местный майор – Савицкий, нормальный мужик. Двигаемся.

– А по своему?

– Двигаюсь. Тихо. Об этом не по телефону.

– Понял. Здесь – у меня для тебя кое‑что.

– Что?

– По Лапшину. Запрос отправил, как и говорил. Ответ пришёл. Лапшин в Ростове, согласен встретиться – но только когда ты сам приедешь. По телефону или письменно – не говорит. Хочет видеть, кто перед ним.

– Понял. Поеду после Ленинграда.

– Хорошо. Дальше – Ставровский. Я навёл справки через знакомых в министерстве. Полковник в запасе, шестидесяти двух лет, курирует отрасль действительно. Семья – жена, двое взрослых детей, оба в Москве. Связи – широкие. К нему так не подобраться.

– Не подобраться?

– Нужен повод. И – нужны материалы, чтобы можно было задавать вопросы. Пока что у нас только косвенная связь через машину. Мало.

– Согласен. Будем накапливать.

– Будем. – Пауза. – Алёша.

– Что?

– Ирина приходила в отдел в среду. По другому делу – её вызывал Нечаев. Но после совещания – задержалась, спросила меня, как ты.

– И?

– И я сказал: уехал, вернётся к концу января, держусь нормально. Она кивнула. Потом ещё постояла, ничего не сказала, ушла.

Я молчал.

– Как она? – спросил я наконец.

– Нормально. Работает. Но – заметил, что – постарела чуть‑чуть. Не внешне. В лице. Видимо, скучает.

– Понятно.

– Сказать ей что‑нибудь от тебя?

Я подумал.

– Скажите – что я её помню. Что вернусь. Что – всё то же самое.

– Скажу.

Пауза. Связь немного шипела.

– Юр.

– Что?

– Спасибо.

– Хватит уже благодарить. Иди работай.

– До конца месяца, может, ещё позвоню.

– Звони.

Я повесил трубку.

Поднялся в номер. Сидел на кровати, смотрел в окно. На улице была ночь – фонари жёлтые, дождь продолжался редкими каплями.

«Постарела чуть‑чуть. В лице».

Я представил её – за столом в прокуратуре, в строгом платье, волосы собраны. Она работает, всё правильно, всё по инструкции. Но – лицо.

Скучает.

Я закрыл глаза. Сидел долго, не двигался.

Потом лёг.

В воскресенье в одиннадцать утра я был у входа в Эрмитаж – служебный вход, на Дворцовой набережной. Елена ждала меня там.

– Точно вовремя, – сказала она. – Заходим.

Она показала охраннику свой пропуск, меня провела как сопровождающего. Внутри – тёмный коридор, потом – лестница вниз, в подвал.

– Мы пойдём не по экспозиции, – сказала она. – По запасникам. Туда обычные посетители не ходят. Я подумала – тебе будет интереснее увидеть, как живёт музей внутри.

– Спасибо.

Она вела меня через узкие коридоры, через двойные двери с замками, через залы, в которых стояли стеллажи с пронумерованными ящиками. Свет – приглушённый, особый, музейный. Температура – постоянная, прохладная. Воздух – сухой.

– Здесь – русская живопись восемнадцатого века, – сказала она в одной из комнат. – То, чем я занимаюсь. Девяносто процентов фондов – здесь, не на стенах. Экспозиция – это только верхушка.

Она открыла один из ящиков. Внутри – портрет, в раме, обёрнутый в калечную ткань. Откинула ткань. Маленький овальный портрет молодой женщины в белом платье.

– Это Боровиковский. Не из самых известных его работ. Но мне нравится – лицо живое.

Я смотрел. Лицо действительно было живое – глаза смотрели прямо на меня, чуть улыбались. Девушка из конца восемнадцатого века – двести лет назад. Сейчас её портрет стоит в подвале Эрмитажа, и я его вижу.

– Кто она?

– Не знаем. Подписи нет, документов нет. Возможно, дочь какого‑то заказчика. Боровиковский писал много портретов на заказ, особенно в провинциальных усадьбах.

Она закрыла ящик. Пошли дальше.

В следующем зале – большие холсты, прислонённые к стене.

– Здесь – то, что снято для реставрации. Видишь – повреждения. – Она показала на один холст. – Здесь. Лак потемнел, требует очистки. На это уйдёт год работы у реставратора.

– Год?

– Минимум. Хорошая реставрация – медленная.

Мы шли через зал за залом. Иконы. Графика. Рукописи. Каждый раз она открывала ящик или показывала на стенд – и рассказывала. Не лекторски, а тихо, почти про себя. Она любила этот музей. Это было видно в том, как она прикасалась к вещам – осторожно, точно, с уважением.

В одном из залов я остановился.

– Елена.

– Что?

– Мне в Ленинграде рассказали – про кражи из музеев. Серия. За полгода – семь эпизодов. Всё – из запасников. Без следов взлома.

Она посмотрела на меня. Долго смотрела.

– Знаю, – сказала она.

– Знаете?

– У нас в Эрмитаже не было таких эпизодов. Но в других учреждениях – да. Слухи ходили. И – официальные предупреждения от милиции были, по линии управления культурой.

– А у вас не было – потому что нет проникновений?

– Возможно. Или – потому что наши запасники под особой охраной, после семьдесят четвёртого года.

– Что было в семьдесят четвёртом?

– Не знаю подробно. Какая‑то история, до моего прихода. Пропала графика. Дело было закрыто, но – после этого охрану усилили.

Я кивнул.

– Знаешь, – сказала она вдруг. – У нас в семьдесят четвёртом был один сотрудник. Уволен после той истории. По статье. Я с ним не работала – он был на другом отделе. Но фамилию помню – Алексеев Павел Иванович. Учёный, серьёзный, специалист по русской иконе восемнадцатого века. После увольнения – куда‑то делся. Не слышала о нём с тех пор.

Я записывал в памяти.

«Алексеев Павел Иванович. Учёный, специалист по иконам. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом. Куда делся – неизвестно».

– Спасибо, Елена. Это может оказаться важным.

– Знаю. Поэтому и сказала.

Мы шли дальше. Она показала ещё несколько залов. Потом – кабинет реставраторов, мастерская с подрамниками и красками, лаборатория химического анализа. Я смотрел – и думал, что в моей прежней жизни никогда такого не видел. Эрмитаж для меня всегда был – длинная очередь у входа, толпы туристов, выставочные залы по часовому маршруту.