Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

Думал о Маше. О том, что сейчас там – в другом времени, в другой жизни – понедельник, вечер, она, наверное, делает уроки. Первый класс, прописи, буквы. Зоя сидит рядом, помогает.

Я лежал здесь и думал об этом – без острой боли, просто думал. Тупая фоновая нота, как кран, который иногда капает.

Закрыл глаза.

Завтра Петрович – официально. Завтра велосипед оформить, хотя Горелов, оказывается, уже сам. Завтра посмотреть, что будет делать Громов.

Завтра.

Утром на столовой я задержался.

Галя заметила, что я не тороплюсь – и сама не торопилась. Убирала за стойкой, когда народ разошёлся. Сомов где-то читал, что буфетчицы в советских учреждениях знали всё про всех – потому что люди едят и говорят, едят и слушают. Галя, кажется, слушала много, но не пересказывала. Это я ценил.

– Устал? – спросила она.

– Вчера был длинный день.

– Но хороший?

– Хороший.

Она улыбнулась – легко, без повода. Протянула через стойку ещё одну булочку.

– Бери.

– Спасибо.

Мы помолчали. Не неловко – просто тихо.

– Ты всегда такой серьёзный? – спросила она.

– Не всегда, – сказал я.

– Тогда когда не серьёзный?

Я подумал.

– Когда нечего расследовать, – сказал я.

Она засмеялась – негромко, искренне. Хороший смех – не для того, чтобы понравиться, просто смешно ей было.

– У вас что, всегда есть что расследовать?

– Почти всегда.

– Тогда я понимаю, почему серьёзный.

Столовая опустела совсем. Она выключила свет за стойкой, вышла – в зал, как будто просто пройти. Остановилась рядом.

– Ты надолго здесь? – спросила она.

– Пока не знаю.

– Понятно.

В конце дня, когда я уже собирался домой, зашёл в столовую – выпить чаю, голова гудела. Галя заканчивала смену – мыла посуду за стойкой, в зале было пусто. Посмотрела на меня, когда я сел.

– Поздно.

– День был длинный.

– Вижу. – Она вытерла руки, вышла из-за стойки. Села напротив. – Чай?

– Чай.

Она принесла две кружки – себе тоже. Мы сидели молча. Столовая пустая, свет приглушённый – начальник уже ушёл, оставалась только она с ключами.

– Ты надолго здесь? – спросила она.

– Пока не знаю.

– Понятно. – Пауза. – Мне ещё убраться надо. Если хочешь – подожди.

– Подожду.

Это было просто. Без лишних слов, без расчёта. Просто двое усталых людей в конце длинного дня, которым не хотелось идти домой прямо сейчас.

Глава 6

Утром я проснулся раньше будильника.

Лежал и смотрел в потолок – в трещину, которую уже знал как свою. За стеной тикали часы Нины Васильевны. В коридоре было тихо. Октябрь уже добрался до города по-настоящему – за окном серело медленно, неохотно, как будто свет не хотел возвращаться.

Думал о Громове.

Он знает. Ирина открыла дело вчера вечером – сегодня утром он уже знает. Такие люди узнают быстро, у них есть источники. Он умный и осторожный – значит, уже что-то делает. Не паникует – такие не паникуют. Думает.

Вопрос: что именно?

Встал, оделся. На кухне было пусто – Нина Васильевна ещё не вставала. Я поставил чайник, нарезал хлеб, достал масло. Позавтракал стоя, глядя в окно на серый двор.

В половину восьмого в коридоре зазвонил коммунальный телефон. Я вышел, снял трубку.

– Воронов.

– Это Горелов. – Голос напряжённый. – Слушай, не езжай сразу в отдел. Подойди сначала ко мне – к подъезду. Нечаев хочет нас обоих, но сначала нужно поговорить.

– Что случилось?

– Звонили из горкома. Ночью ещё, часов в одиннадцать.

Я помолчал секунду.

– Уже иду.

Горелов ждал у входа – курил, смотрел на улицу. Увидел меня, кивнул. Мы вошли вместе, поднялись на второй этаж.

Нечаев сидел за столом – в форме, хотя обычно до девяти ходил в штатском. Это говорило кое-что о том, как прошла его ночь. Лицо ровное, но усталое.

– Садитесь, – сказал он.

Мы сели.

– Вчера вечером мне позвонил Борис Николаевич Фомин, – сказал Нечаев. – Это первый секретарь горкома. Лично. – Пауза. – Он сказал, что дело Савченко было закрыто как несчастный случай, что прокуратура действует с превышением полномочий и что горотдел не должен был инициировать расследование.

Горелов смотрел в стол. Я смотрел на Нечаева.

– Официально, – продолжил Нечаев, – дело Савченко с сегодняшнего дня закрыто. Я подписал соответствующую бумагу.

Молчание.

– Неофициально, – сказал он тем же тоном, – я ничего не знаю о том, что происходит в нерабочее время с документами, которые хранятся не в моём сейфе.

Я смотрел на него. Он смотрел куда-то в сторону окна.

– Понял, – сказал я.

– Горелов?

– Понял, – сказал Горелов.

– Хорошо. – Нечаев взял ручку, открыл папку. – Идите работайте.

Мы встали. У двери Нечаев сказал, не поднимая головы:

– Воронов.

– Да?

– Будьте аккуратны.

Это было всё. Но этого было достаточно.

В коридоре Горелов остановился, достал папиросу.

– Понял, что он сказал?

– Понял.

– Делаем без бумаг. Всё, что у нас есть – у Ирины. Туда они не сунутся – это прокуратура, другое ведомство. – Горелов прикурил. – Наша задача – дать ей достаточно, чтобы она могла работать дальше.

– У неё уже есть показания Колосова.

– Это хорошо. Нужно больше.

– Сегодня я еду к Громову, – сказал я.

Горелов посмотрел на меня.

– Зачем?

– Посмотреть на человека.

– Это опасно.

– Я знаю.

– Он поймёт, что ты копаешь.

– Он уже понял. Смысла прятаться больше нет.

Горелов курил и думал. Потом сказал:

– Хорошо. Я поеду к Петровичу – возьму показания официально для Ирины. Ты – на завод. В три встречаемся здесь.

– Договорились.

– И, – он посмотрел на меня, – если что-то пойдёт не так – звони.

– Из чего? – спросил я. – На заводе нет телефона-автомата.

– Найди.

Он ушёл. Я стоял в коридоре и думал о том, что сейчас пойду смотреть на человека, который, скорее всего, убил. Просто посмотреть. Понять, как он работает. Что он будет делать дальше.

Это была разведка. Не более.

Завод «Красный металлург» выглядел так же, как три недели назад – длинные кирпичные корпуса, трубы, проходная с красной звездой. Вохровец посмотрел на удостоверение, позвонил куда-то. Подождал. Кивнул.

– Громов Валентин Сергеевич в плановом отделе. Второй этаж, кабинет восемь.

Я шёл по коридору завода – длинному, с трубами вдоль потолка, с запахом масла и металла. Рабочие расступались – форма делала своё дело. Поднялся на второй этаж, нашёл восьмой кабинет.

Постучал.

– Войдите.

Кабинет был просторным – для советского заводского кабинета очень просторным. Большой стол, два телефона, шкаф с папками. Портрет Брежнева, разумеется. На подоконнике – горшок с фикусом, ухоженным, листья блестят. Кто-то за ним ухаживает.

Громов стоял у окна – спиной ко мне, смотрел на заводской двор. Обернулся, когда я вошёл.

Лет пятидесяти пяти. Высокий, прямой, с хорошей стрижкой – не советской, а той, что делают в хороших парикмахерских. Костюм тёмно-серый, пиджак сидит точно. Лицо крупное, правильное, с тяжёлыми надбровными дугами. Глаза – внимательные, спокойные. Умные глаза.

Он смотрел на меня без удивления. Без настороженности. Просто смотрел.

– Воронов, – сказал он. Не вопрос – констатация. Знал уже.

– Да, – сказал я.

– Присаживайтесь.

Я сел. Он сел напротив – не за стол, а сбоку, в кресло для посетителей. Это было неожиданно – обычно люди в таких ситуациях прячутся за стол, используют его как щит. Он сел рядом. Открыто.

Умный.

– Вы пришли по поводу Николая Ивановича, – сказал он.

– Да.

– Официально дело закрыто. Я звонил сегодня утром в горотдел.

– Знаю.

– Тогда зачем вы здесь?

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Два человека, которые оба всё понимают и оба знают, что другой понимает.

– Хотел познакомиться, – сказал я.

Что-то чуть изменилось в его лице – не улыбка, но что-то похожее.

– Познакомиться, – повторил он. – Интересно.

– Вы знали Савченко давно?

– Восемь лет. С тех пор, как я курирую этот завод.

– Хороший был человек?

– Хороший инженер, – сказал Громов. – Производство знал. Люди его уважали.

– Но?

– Никакого но. Хороший инженер.

Я смотрел на его руки – спокойные, сложенные на колене. Не нервничает. Или умеет не показывать – это разные вещи.

– Валентин Сергеевич, – сказал я. – Вы понимаете, что у нас есть свидетели?

Это был прямой удар. Не разведка – атака. Я сам не планировал говорить это, но решил в последний момент: посмотреть на реакцию.

Реакции не было.

Громов смотрел на меня ровно. Секунда. Две.

– Лейтенант Воронов, – сказал он наконец. – Вы молодой человек. Первый месяц на работе, если я правильно понимаю.

– Второй.

– Второй. – Он чуть кивнул. – В вашем возрасте хочется делать что-то важное. Я понимаю это. Это хорошее желание.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Это совет, – сказал он спокойно. – Бесплатный. – Пауза. – Официально дело закрыто. Свидетели, о которых вы говорите, могут говорить что угодно. Слова – это слова. Документы – это документы. У меня всё в порядке с документами.

– Не у всех, – сказал я.

Он смотрел на меня.

– Конверт, – сказал я. – Три счёта. Один московский.

Первый раз – едва заметно – что-то изменилось в его взгляде. Не страх. Что-то другое. Оценка, пересмотренная в реальном времени.

– Вы интересный молодой человек, – сказал он.

– Спасибо.

– Это не комплимент, – сказал он ровно. – Это наблюдение. – Встал. – Думаю, наш разговор закончен. Если у вас официальные вопросы – через адвоката.

Я встал тоже.

– У меня есть ещё один вопрос, – сказал я.

– Слушаю.

– Стакан с водой. Почему он стоял ровно?

Долгая пауза. Несколько секунд.

– Не понимаю, о чём вы, – сказал он.

– Понимаете, – сказал я.

Мы смотрели друг на друга. Потом я повернулся и пошёл к двери. У двери остановился.

– Валентин Сергеевич.

– Что?

– Не уезжайте из города.

Он не ответил. Я вышел.

В коридоре я остановился, прислонился спиной к стене. Стоял секунду – не потому что испугался, просто нужно было собраться.

Громов – это серьёзно. Не потому что злой или страшный. Потому что умный и спокойный, и у него нет слабых мест на поверхности. Такие люди опасны именно этим – не агрессивностью, а управляемостью. Он не сорвётся, не наделает ошибок от страха. Будет действовать методично.

Стакан с водой его задел. Это я видел – едва заметно, но видел. Он не ожидал этой детали. Значит, про неё не знает никто, кроме того, кто был в кабинете в момент смерти. Либо Колосов, либо кто-то ещё.

Я пошёл дальше по коридору. Нужен был архив.

Бухгалтерский архив завода располагался в полуподвале – туда я пришёл под предлогом проверки документооборота. Это было размытое основание, но достаточное – в советских учреждениях люди редко спрашивали «зачем», если видели форму.

Архивариус – пожилая женщина в очках – показала мне нужный стеллаж. Плановые показатели за последние пять лет. Я попросил её выйти на десять минут – она вышла без возражений.

Работал быстро.

Брал папку за папкой, листал. Смотрел на цифры – плановые и фактические показатели производства. В норме они должны совпадать или быть близко. Здесь – расходились. Регулярно, каждый квартал, на суммы от двух до шести процентов.

Два процента от объёма производства завода – это очень большие деньги.

Я делал пометки в блокноте – не копировал, просто фиксировал закономерность. Даты, кварталы, величина расхождений. Это была не юридически значимая улика – я не мог взять папки официально. Но это было подтверждение: схема существовала, она была системной, она длилась годами.

Для Ирины это будет важно.

Архивариус вернулась через пятнадцать минут. Я поблагодарил её, убрал блокнот, вышел.

На улице я постоял секунду, закурил – нет, не закурил, я же бросаю. Убрал папиросу обратно. Посмотрел на трубы завода.

Под этими трубами – схема, которая работала пять лет. Деньги, которые уходили наверх. Человек, который хотел из этого выйти, – и которого убили за это. Аккуратно, методично, без следов.

Громов сидит в своём просторном кабинете с фикусом и ждёт. Что именно – пока неясно. Но ждёт точно.

К трём я вернулся в горотдел. Горелов уже был там – сидел за столом, писал что-то.

– Петрович? – спросил я.

– Дал показания. Официально, под протокол. Я отвезу Ирине сегодня.

– Хорошо.

– Громов?

Я сел за свой стол. Рассказал – коротко, по существу. Стакан с водой его задел. Конверт он знал, что существует. Адвокат.

Горелов слушал. Когда я закончил, долго молчал.

– Ты сказал ему про конверт, – сказал он наконец. Не осуждение – констатация.

– Да.

– Зачем?

– Чтобы посмотреть на реакцию.

– И?

– Он знал о конверте. Не ожидал, что мы знаем.

– Это хорошо?

– Это информация. Он теперь знает, что мы знаем. И мы знаем, что он знает. – Я помолчал. – Это меняет его следующий шаг.

– Как меняет?

– Он больше не может ждать. Теперь ему нужно действовать.

Горелов смотрел на меня.

– Ты специально его спровоцировал?

– Да.

– Это опасно.

– Ждать тоже опасно. Если он будет ждать – найдёт способ закрыть дело снова. А если начнёт действовать – сделает ошибку.

Горелов долго молчал. Потом достал папиросу, закурил.

– Ты слишком умный для лейтенанта первого года, – сказал он.

– Второго, – поправил я.

– Для второго тоже.

Мы помолчали. В кабинете было тихо – только Маша печатала за стеной, методично, как всегда.

– Степан Иванович, – сказал я.

– М?

– Ты говорил с Гореловым про Крюкова.

Горелов посмотрел на меня.

– Нечаев вчера сказал, что рапорт принят. Крюков отстранён. Дело о ненадлежащем исполнении служебных обязанностей передано в управление.

– Хорошо. – Я помолчал. – Сёмин как?

– Под стражей. Сидит, ждёт суда. – Горелов затянулся. – Адвокат у него плохой, государственный. Много не получит, но получит.

– Жена что?

– Приходила. Плачет. Говорит, не хотела этого.

– Никто не хочет, – сказал я. – Просто не останавливают вовремя.

Горелов посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него видел уже несколько раз – когда он слышал что-то, что ему одновременно нравилось и немного беспокоило.

– Пойдём, – сказал он. – Крюкова надо официально допросить про три заявления. Пока он ещё в отделе – его завтра забирают в управление.

Я встал.

Крюков сидел в комнате для допросов – той самой, где три дня назад сидел Колосов. Маленький, обрюзгший, в расстёгнутой форме. Смотрел в стол. Когда мы вошли – поднял голову, посмотрел на меня.

– Это ты приходил, – сказал он.

– Я.

Горелов сел сбоку с блокнотом. Я сел напротив.

– Крюков Сергей Николаевич, – сказал я. – Мы уже с вами разговаривали неофициально. Теперь официально. Расскажите про три заявления от гражданина Ферапонтова на его соседа Сёмина.

– Я уже рассказал.

– Расскажите ещё раз. Для протокола.

Он смотрел на стол.

– Сёмин платил мне. – Голос ровный, безжизненный – человек, у которого кончились силы держаться. – Каждый месяц приходил, давал три рубля. Я заявления прятал.

– Три рубля в месяц, – повторил я.

– Да.

– За три года – сто восемь рублей.

Он не ответил.

– Ферапонтов умер, – сказал я.

– Знаю.

– Сёмин, может быть, не убил бы его – если бы заявления были рассмотрены. Если бы его наказали вовремя. Если бы вмешались.

– Я не знал, что убьёт.

– Нет. Не знали. – Я смотрел на него. – Вы знали, что он бьёт. Вы знали, что человек пишет заявления. Вы взяли деньги и ушли.

Он молчал.

– Крюков, – сказал я. – Я не кричу. Я не угрожаю. Я прошу вас понять одну вещь.

Он поднял голову.

– Три рубля в месяц, – сказал я тихо. – Это была цена человека. Вы оценили его в три рубля.

Долгое молчание.

Горелов писал.

– Больше нечего добавить? – спросил я.

– Нечего.

– Хорошо.

Я встал, пошёл к двери. Остановился.

– Подпишите протокол.

Крюков взял ручку. Подписал. Не читая – просто поставил подпись.

Мы вышли в коридор. Горелов закрыл дверь, посмотрел на меня.

– Три рубля, – сказал он.

– Да.

– Ты это специально сказал.

– Хотел, чтобы он понял.

– Понял, думаешь?

Я подумал.

– Нет, – сказал я честно. – Наверное, нет. Но попробовать стоило.

Горелов кивнул. Мы пошли по коридору.

– Дело «Соседи» закрыто, – сказал он. – Нечаев утром подписал.

– Хорошо.

– Рапорт по Крюкову уходит в управление.

– Тоже хорошо.

Мы дошли до лестницы. Горелов остановился.

– Воронов.

– Да?

– Ты сегодня сделал два трудных дела. – Он помолчал. – Это хорошо.

Это было сказано просто – без лишнего, без торжественности. Просто сказал, как есть.

– Спасибо, – сказал я.

В половину пятого меня вызвал Нечаев.

Я ожидал чего-то похожего на утренний разговор. Но Нечаев был другим – не усталым, а сосредоточенным. Закрыл дверь, когда я вошёл.

– Садись.

Я сел.

– Тебя хочет видеть замначальника горотдела, – сказал он. – Полковник Рябов. Завтра в десять.

– По какому поводу?

– По поводу «некорректного поведения при работе с гражданами». – Нечаев смотрел на меня прямо. – Это Громов. Он позвонил сегодня после обеда.

Быстро. Я пришёл к нему утром, в полдень он уже звонил.

– Понял, – сказал я.

– Воронов, – сказал Нечаев. – Рябов будет давить. Он не злой человек, но он понимает, откуда дует ветер. Молчи и кивай.

– Это вы мне советуете?

– Это я тебе говорю, – сказал Нечаев. – Молчи и кивай. Выйдешь из кабинета – делай что считаешь нужным. Но в кабинете – молчи и кивай.

Я смотрел на него. Крупный мужик с залысиной и усами, портрет Брежнева за спиной. Человек, который провёл в системе больше двадцати лет и знает, как она работает.

– Хорошо, – сказал я.

– Иди.

Я встал. У двери остановился.

– Нечаев.

– Что?

– Спасибо.

Он посмотрел на меня. Ничего не сказал. Я вышел.

Домой шёл пешком – специально, чтобы подышать. Осенний воздух, листья под ногами, уличные фонари уже горели. Улица Строителей была тихой в это время.

Думал о завтрашнем разговоре с Рябовым. Молчать и кивать – это правильно. Не потому что трушу, а потому что такие разговоры ничего не решают. Это спектакль для Громова – чтобы показать, что давление работает. Если я буду молчать и кивать – Громов получит то, что хочет внешне, но ничего не изменится по существу.

Думал о конверте. О стакане с водой. О том, что Громов знает, что мы знаем.

Что он сделает дальше?

Два варианта. Первый – попытается убрать свидетелей. Колосов в Кирове, Петрович в деревне – они в относительной безопасности, но не абсолютной. Второй – попытается закрыть дело политически, через горком, через управление, выше.

Первое – опасно. Второе – медленно и не гарантировано.

Умный человек выберет второе. Но испуганный – может выбрать первое.

Громов испугался? Нет. Но задумался – это я видел. Стакан с водой его задел.

Нужно поговорить с Ириной. Предупредить её.

В коммуналке в коридоре пахло чем-то сладким – варенье, что ли. Нет, не варенье – яблочный пирог. Я прошёл на кухню.

Нина Васильевна стояла у плиты, вынимала из духовки противень. Обернулась.

– Пришёл. Вовремя – пирог только вышел.

Я снял китель, повесил на спинку стула. Сел.

– Духовка нормально греет?

– Нормально. – Она поставила противень на подставку. – Сегодня хорошо.

– Хорошо – редко?

– Иногда перегревает. Я уже привыкла делать скидку.

– Посмотрю после пирога.

– После пирога, – согласилась она.

Она нарезала пирог, поставила передо мной тарелку. Яблочный, с корицей – запах был такой, что я про всё забыл на секунду. Просто сидел и нюхал.

– Ешь, – сказала она.

Я ел. Пирог был хорошим – тесто мягкое, яблоки кислые, корица в меру. Нина Васильевна пила чай и смотрела в окно.

– Что-то случилось сегодня, – сказала она.

– Много чего случилось.

– Что-то важное.

– Да, – сказал я. – Важное.

Она не спрашивала что. Просто констатировала – я замечал это уже не первый раз. Она умела видеть состояние человека без слов.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– Вы боялись когда-нибудь? За мужа – когда он работал.

Она помолчала.

– Боялась, – сказала она. – Всегда боялась. Это нормально.

– Как с этим жить?

– Привыкаешь, – сказала она просто. – Не к страху – к его присутствию. Он есть, и ты есть. Рядом. – Пауза. – Страх – это не плохо. Плохо – когда он останавливает.

Я думал об этом. Про Громова, про завтрашний разговор с Рябовым, про то, что всё только начинается.

– Меня завтра будут давить, – сказал я. – Официально.

– Будешь молчать?

– Да.

– Это правильно. – Она допила чай. – Молчание – это не слабость. Это иногда единственный умный ответ.

Я посмотрел на неё. Она смотрела в окно – спокойно, как смотрят на что-то привычное.

– Откуда вы всё это знаете? – спросил я.

– Прожила семьдесят лет, – сказала она. – Кое-что набралось.

Я доел пирог. Взял инструменты, полез смотреть духовку. Нашёл проблему быстро – регулятор температуры был немного смещён, контакт плавал. Подтянул, выставил правильно.

– Проверьте завтра.

– Проверю, – сказала она.

Я убрал инструменты. Встал.

– Спокойной ночи, Нина Васильевна.

– Спокойной ночи, Алёша. – Пауза. – Всё будет хорошо.

Она сказала это просто – не для того, чтобы успокоить. Просто сказала, как думала.

Я не знал, будет ли всё хорошо. Но мне было приятно, что кто-то так думает.

В комнате я лёг на кушетку, закинул руки за голову.

Завтра – Рябов. Громов ждёт ответного хода. Ирину надо предупредить.

Я лежал и думал о стакане с водой. О том, что Громов задержался на долю секунды, когда я об этом сказал. Задержался – и взял себя в руки. Быстро, профессионально. Но задержался.

Это что-то значило.

Человек, который убивает аккуратно и методично, привыкает к тому, что концы спрятаны. Когда оказывается, что один конец всё-таки нашли – пусть маленький, пусть незначительный – что-то меняется. Не страх. Пересмотр.

Он пересматривает. Оценивает, насколько серьёзно.

Я был для него лейтенантом второго месяца – молодым, неопытным, которого можно закрыть через Рябова или горком. Но стакан с водой – эту деталь знали только те, кто был в кабинете. Значит, либо кто-то из этих людей говорит. Либо – более неприятный вариант – кто-то работает против него с самого начала.

Громов теперь думает о том, кто именно.

Это давало время. Пока он думает – он не действует.

Мало времени, но всё же.

Я закрыл глаза.

За стеной тикали часы Нины Васильевны. Ровно, методично. Хорошие часы.