Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)

Глава 10

В понедельник четырнадцатого января я проснулся в шесть.

Лежал секунду – не сразу понял, где я. Тёмная комната, тёплая. Кровать под одеялом. Запах коммуналки – старого дерева, чуть‑чуть еды от соседей.

Краснозаводск. Дома.

Я провёл рукой под матрас – у изголовья. Тетрадь – на месте. Углы загнуты так, как я их оставил месяц назад. Никто не трогал. Я выдохнул – сам не понимая, что напрягался.

Встал. Оделся медленно. На кухне Нина Васильевна уже была – за столом, с чашкой чая, как всегда.

– Алёша.

– Доброе утро.

– Как спалось?

– Не сразу заснул. Потом – крепко.

– Понятно. Чужие постели не сразу отпускают.

Я налил чай. Хлеб с маслом. Вчера вечером я приехал поздно – после прокуратуры, после короткой встречи с Гореловым в отделе. Нина Васильевна ждала меня. Поужинали вдвоём, я отдал ей платок от Елены и фотографию – «вот, как просили». Она долго смотрела на снимок, не комментировала. Платок – провела рукой, сказала: «Леночка вязала. Помню её петли». Сложила, убрала в ящик.

Сейчас, утром, она была – спокойная. Как всегда.

– Сегодня – в отдел?

– Да. К девяти.

– Завтра – пироги испеку. Для нас и для Ирины.

– Спасибо.

Я ел. Думал – она сказала «и для Ирины». Раньше Ирину она по имени не называла так. Что‑то изменилось за месяц моего отсутствия.

– Нина Васильевна.

– Что?

– Что нового было, пока меня не было?

Она подумала.

– Геннадий не пьёт. Уже два месяца. Впервые за десять лет.

– Хорошо.

– Очень хорошо. Сын его, Пашка, школу заканчивает в этом году. Геннадий хочет, чтобы поступал в техникум – по электротехнике. Пашка хочет в армию. Спорят. Тихо, без крика, но видно.

– Юра – заходил?

– Юрий Михайлович – да, два раза. На прошлой неделе и на этой. Просто чай попить, спросить как. Хороший человек.

– Ирина?

Пауза. Она посмотрела на меня.

– Не приходила сюда. Я её редко вижу.

– Знаете, что у неё было?

– Что?

– Давление по делу.

Нина Васильевна помолчала.

– Не знала. Догадывалась.

– Догадывались?

– Я её не близко знаю, но – вижу её в магазине, на улице иногда. Лицо у неё в декабре было – тяжёлое. Я это заметила.

– Она держится.

– Знаю, что держится. Я тебе говорила – она сильная.

Я кивнул.

– Иди, – сказала она. – Опоздаешь.

В отделе в девять без пяти меня встретил Горелов – у входа.

– Алёша. Нечаев ждёт.

– Сразу?

– Сразу. Он сам пришёл рано, специально. Сказал – как только Воронов появится – ко мне.

Я снял пальто, пошёл в кабинет Нечаева.

Пётр Семёнович сидел за столом, в форме, в очках. Перед ним – мой отчёт по командировке, который я отправил из Ленинграда телеграммой ещё до отъезда. Он его уже прочитал – листы с пометками.

– Воронов. Садись.

Я сел.

– Прочитал твой отчёт.

– Принял.

– Большое сделал. Не ожидал – но рад. Савицкий тоже доволен – он мне послал отдельную записку, с рекомендацией к награде.

– Знаю.

– Но я сейчас не про награду. Расскажи мне – то, что в отчёт не вошло. Что у тебя своего.

Я подумал. Решил – сказать значительно больше, чем в отчёте.

– Алексеев – взяли. Он назвал круг в Ленинграде – Гинзбург и ещё семь имён в музеях. Передали в КГБ – теперь это их работа, кто и как сядет.

– Знаю. Это в отчёте.

– Дальше – взяли курьера из Москвы. Хохлов. По его словам, в Москве у него был контакт – Дмитрий Сергеевич, без фамилии. Описание: лет шестидесяти, высокий, седой, в очках, машина «Волга» с водителем.

Нечаев слушал, не перебивал.

– Описание похоже на Ставровского.

– Ставровский – это бывший зам директора, переведённый в министерство в семьдесят шестом?

– Да. Горелов про него собирал материал – машина с серией К‑67 в Краснозаводске была в его распоряжении в семьдесят четвёртом.

– Помню.

– Я думаю – Дмитрий Сергеевич это он. Или – кто‑то близкий к нему. Если по фотографии Ставровского показать Хохлову – он опознает или не опознает. Это будет связь Краснозаводск – Ленинград – Москва, замкнутая.

Нечаев откинулся на стуле. Долго молчал.

– Воронов.

– Да?

– Ты понимаешь, куда это идёт.

– Понимаю.

– Министерство. Москва. Полковник в запасе со связями.

– Знаю.

– Это – другая весовая категория. Это не Громов. Это – людей убирают, дела закрывают, командировки отзывают.

– Знаю.

Он смотрел на меня. Долго.

– Ты – будешь идти?

– Буду.

– Один?

– Не один. С Гореловым. С Ириной. С теми, кто согласится.

– А я?

– Я не прошу вас.

– Я знаю, что не просишь. – Он помолчал. – Но я подумал, пока тебя не было.

– И?

– Я тебе говорил – мне сорок семь, у меня дети, я в свои годы не могу рисковать так, как ты. Это правда. Но и – я не могу больше делать вид, что не вижу. Я уже один раз промолчал в семьдесят четвёртом – по Потапову. Если промолчу и сейчас – не выживу с этим. Это уже про самого себя.

– Что предлагаете?

– Я не буду в первой линии. Но – я не буду мешать. И – если будет нужна моя подпись по запросу, по командировке, по любому формальному ходу – поставлю. И – если будет давление сверху на отдел, чтобы тебя свернуть, – я буду тянуть и крутить, сколько смогу.

Я смотрел на него.

– Спасибо, Пётр Семёнович.

– Не благодари. Это – моё. Я тебе – должен. За семьдесят четвёртый.

После Нечаева я пошёл в наш кабинет. Горелов сидел за своим столом, писал. Поднял голову.

– Доложил?

– Доложил. Поддерживает.

– Значит, сегодня хороший день.

Я сел за свой стол. Месяц не сидел – стол был чистый, бумаги мои, оставленные перед отъездом, кто‑то аккуратно сложил в стопку.

– Юр. Расскажи про Ирину.

Он отложил ручку.

– Третьего января прокурор района Иван Михайлович вызвал её к себе. Сказал – поступил звонок из облпрокуратуры. Запрашивают копии материалов дела Потапова для проверки соответствия квалификации. Обычно такие проверки делаются перед тем, как забирать дело наверх.

– И?

– Ирина сказала Ивану Михайловичу – дело идёт, есть фактура, передавать наверх рано. Иван Михайлович согласился, но видно – испугался. Сказал – собирай папку, отсылай копии в облпрокуратуру, как требуют, но дело держи у себя.

– Когда отправили копии?

– Седьмого января.

– Реакция?

– Пока тишина. Но мы понимаем – это не конец. В областной прокуратуре сейчас изучают копии. Что они с ними сделают – неизвестно. Возможно – забрать дело. Возможно – закрыть с формулировкой «недостаточно оснований». Возможно – что‑то ещё.

– Кто в облпрокуратуре?

– Прокурор области – Беляев. Я его лично не знаю. Но – Ирина через коллег узнала: Беляев осторожный, не любит шума. Если ему сильно надавят – он поддастся. Если давление слабое – будет тянуть, не отказывая прямо.

– Значит – давить должны были на него.

– Да. Но кто и откуда – пока не знаем.

Я кивнул.

– Юра, – сказал я. – Ставровский. Думаю, он. Описание из Ленинграда совпадает.

Горелов поднял брови.

– Что за описание?

Я рассказал – про Хохлова, про Дмитрия Сергеевича. Горелов слушал, потом покачал головой.

– Может быть. Но без опознания – мы это утверждать не можем.

– Опознание возможно. Можно попросить КГБ, через Зимина – показать Хохлову фотографию Ставровского. Если опознает – у нас связь.

– Нужно через Зимина?

– Через КГБ – у них в разработке Хохлов и Гинзбург по политической линии. Прямой запрос от нас о Ставровском пройдёт через несколько столов и затеряется. Через Зимина – быстро.

– Когда увидишь его?

– Думаю – скоро. По плану – он сам найдёт меня.

– Хорошо.

К одиннадцати я пошёл в прокуратуру.

На улице было морозно – минус пятнадцать, мне сказали, – но солнечно. После Ленинграда с его серостью и сыростью – Краснозаводск был ярче, чище, пронзительнее. Снег скрипел под ногами. Дым из труб шёл прямо вверх – без ветра.

В прокуратуре дежурный кивнул, пропустил. Я поднялся в кабинет Ирины.

Постучал. Голос изнутри: «Войдите».

Я вошёл.

Она сидела за столом. В тёмном свитере, волосы собраны. Подняла голову – увидела меня. На секунду – что‑то в лице, что я не успел расшифровать. Потом – спокойствие.

– Алексей.

– Ира.

Я подошёл, сел напротив.

Мы смотрели друг на друга. Молчали секунду.

– Когда приехал?

– Вчера вечером. К Горелову зашёл, потом – домой.

– Как командировка?

– Хорошо. Большое сделали – расскажу подробно потом, не тут.

– Понимаю.

Пауза.

– Ира.

– Что?

– Юра рассказал – про звонок из облпрокуратуры.

Она кивнула.

– Рассказал.

– Как ты?

Она подумала. Сказала спокойно:

– Устала. Но – держусь.

– Я рядом теперь.

Она посмотрела на меня. Долго.

– Знаю.

Молчание.

– Алексей.

– Да?

– Я думала, что выдержу одна. А потом – поняла, что выдерживаю, но – пусто. Что когда тебя нет – даже если делаю всё правильно – пусто.

Я смотрел на неё.

– И?

– И я была рада, когда Юра сказал – двенадцатого приедешь. Очень рада.

Я не нашёлся, что сказать. Помолчал.

– Я тоже думал о тебе.

– Знаю. Юра передал.

– Не только то, что он передал.

– Я знаю это и без него.

Мы сидели молча.

– Ира. В пятницу – поужинаем?

– Поужинаем.

– Хорошо.

– Хорошо.

Я встал, собирался идти. У двери остановился.

– Ира.

– Что?

– Я вот в Ленинграде гулял по набережной у Невы. Один, в новогоднюю ночь. И – представлял, что мы с тобой стоим там вместе. Что – однажды.

Она смотрела на меня. Глаза стали мягче.

– Однажды – съездим, – сказала она.

– Съездим.

Я вышел.

К обеду я был у Вали‑почтальонши.

Она открыла, увидела меня, всплеснула руками.

– Воронов! Заходи, заходи.

Я вошёл. Снял пальто. На кухне – тёплый запах, она пекла, как обычно по понедельникам.

– Я ненадолго, – сказал я.

– Все так говорят. Садись, чай ставлю.

Я сел. Барсик спал на стуле – на том же, что в декабре. Не двинулся, когда я сел напротив.

– Валя, – сказал я. – Я был у Анны Серафимовны. Она вам передала.

Лицо её осветилось.

– Серьёзно? Как она?

– Хорошо. Бомбус толстый и старый. Квартира та же, на Шестой линии. Передала – что любит вас. Что в марте позвонит обязательно.

– Бомбус. Помню Бомбуса. – Она расплакалась – тихо, не вытирая, продолжая ставить чашки. – Прости, милок. Это – слёзы радости. Я уже думала – может, не доеду к ней. А ты – доехал, передал.

– Не плачьте.

– Не плачу. – Она вытерла лицо. – Вот, чай.

Мы пили чай. Я рассказывал коротко – про её квартиру, про разговор. Не вдавался в подробности – но передал главное. Анна жива, помнит, любит.

– Спасибо, Воронов. От всего сердца.

– Не за что, Валя.

Она кивнула. Помолчала.

– У меня для тебя – тоже есть.

– Что?

Она встала, пошла в коридор, к шкафу. Принесла конверт.

– Пришло на прошлой неделе. На моё имя. Без обратного адреса. Внутри – листок. Я открыла, прочитала – поняла, что это не мне.

Я взял конверт. Действительно – на её имя, без обратного адреса. Штемпель – Ленинград, восьмое января.

Внутри – четвертушка тетрадного листа. Тонкий аккуратный почерк. Я узнал – Бобин.

«А. С. Передайте В. А. М. Хохлов опознал Дмитрия Сергеевича на фотографии Ставровского – сообщили мне через адвоката Ф. Сообщение от И. А.: Потапов перед смертью звонил в ЦК – конкретно, кому именно, И. А. вспомнил после внутреннего обсуждения – Терентьев Пётр Алексеевич, тогда заведующий отделом промышленности ЦК. Сейчас Терентьев – заместитель министра в том же министерстве, где Ставровский. Будьте осторожны. А. Л.»

Я перечитал. Потом – ещё раз.

Терентьев Пётр Алексеевич. Заместитель министра. Заместитель того министра, под которым работает Ставровский.  Это значит – Ставровский знаком с Терентьевым. Это значит – Потапов в семьдесят четвёртом звонил Терентьеву, сообщить о схеме на заводе. Терентьев – сообщил Ставровскому. Ставровский – Громову. Громов – заказал убийство.

Или – Терентьев и Ставровский это знали изначально, и Потапов просто наткнулся не на того человека.

Я опустил листок. Валя смотрела на меня.

– Серьёзное? – спросила она.

– Очень.

– Значит, я правильно сберегла.

– Очень правильно.

– Алёша. – Она впервые назвала меня так. – Я не понимаю всего. Но я вижу, что ты копаешь большое. Если что – я с тобой. Что нужно – спрашивай.

– Спасибо, Валя.

– Я тебе не из любопытства. Я – потому что вижу, что ты – настоящий.

Я кивнул.

Она посмотрела на меня.

– Алёша.

– Что?

– Возьми ещё пирогов. С яблоками.

Я взял.

Вечером я сидел дома, в своей комнате. Дверь закрыта. Тетрадь под матрасом – открыта, на коленях. Я записывал – Терентьев Пётр Алексеевич, заместитель министра. Связь с Потаповым через звонок осенью семьдесят четвёртого. Ставровский – звено. Громов – звено. Терентьев – выше Ставровского.

Это была – карта. Москва, министерство, конкретное имя.

Я смотрел на неё долго. Потом закрыл тетрадь, спрятал.

Завтра – Хорь. Расспросить про связи Громова. Возможно – кто‑то из них что‑то слышал про Терентьева. Или – про Свердловск и Тулу, о которых, по плану Зимина, есть звенья.

Во вторник в десять утра я был у Хоря.

На станции мороз, тепловозы дымят, грузчики ходят в ватниках, разогретые работой. Я зашёл в сторожку. Ковпак – узнал меня, поднял голову, опустил.

Хорь сидел за столом. Чай. «Беломор». Увидел меня – кивнул, не удивился.

– Воронов. Доехал.

– Доехал.

– Садись.

Я положил перед ним две пачки «Беломора» – привёз из Ленинграда, ленинградского производства, та же папироса, но с другой пачкой. Хорь рассмотрел, кивнул.

– Колуна видел?

– Видел.

– Помог?

– Помог. Спасибо, Хорь.

– Не за что.

Я сел. Он налил чай. Молчали минуту.

– Хорь.

– Да?

– Что в городе, пока меня не было?

Он подумал.

– Холодно.

– А по делу?

– По делу – есть кое‑что. Не быстро, не громко, но – есть.

– Слушаю.

Он закурил.

– Громовские связи – они ещё в городе. Не все взяли. Когда Громова посадили, многие потеряли работу – но не ушли из города. Часть – устроилась в простые места, на завод, на стройку. Они – без копейки сейчас, потому что раньше получали через Громова, а сейчас – нет. Они – нервные.

– И?

– Один из них в декабре пил в пивной на Лесной. Я там бывал, знаю кто. Он начал говорить – пьяный, шёпотом, своему знакомому. Я слышал не всё, но – обрывками.

– Что говорил?

– Говорил – «Москва прижимает. Ставровский прислал кого‑то в декабре. Расспрашивал – кто молчит, кто говорит. Боюсь, что меня как Потапова уберут».

Я напрягся.

– Ставровский прислал кого‑то?

– Так он сказал.

– Кого именно – он не назвал?

– Нет. Только – «прислал кого‑то».

Я думал.

– Хорь. Этот человек – кто?

– Сторожев Виктор. Лет сорок пять. Был у Громова кладовщиком на складе спецоснащения. Знал многое – что приходит, что уходит. Сейчас – сторож на второй базе, через две улицы от завода «Красный металлург».

– Поговорить с ним?

– Можно. Но – он напуган. Если придёшь как опер с протоколом – закроется. Если как‑то иначе – может разговориться.

Я подумал.

– Хорь, ты мог бы привести его?

– Не могу. Я с ним не близок. Если он меня увидит с тобой – закроется ещё крепче. Скажет «пришли вдвоём, точно по делу».

– А просто – устроить встречу? В пивной, например?

– Это можно. Я могу его подвести в пивную, ты там – случайно. Подсядешь, разговоришься.

– Когда?

– Сегодня вечером. После шести он там бывает.

– Хорошо.

Вечером в шесть я был в пивной на Лесной. Маленькая, прокуренная, шумная – рабочий вечер, мужики после смены. Я взял пиво, сел в углу.

В шесть двадцать вошёл Хорь – с человеком. Сторожев. Высокий, костлявый, с морщинистым лицом, в потёртом пальто. Хорь подвёл его к стойке, заказали пиво. Хорь увидел меня – кивнул, как бы случайно. Сторожев тоже посмотрел.

Через минут пять Хорь сказал что‑то Сторожеву, поставил кружку, ушёл. Сторожев остался один – с кружкой, у стойки.

Я подождал минуту. Потом встал, подошёл, попросил у бармена ещё пива. Стал рядом со Сторожевым.

– Холодно, – сказал я просто.

– Холодно.

– Пиво отогреет?

– Не очень.

– Согласен.

Молчали. Он отпил, посмотрел на меня. Я был в пальто, в свитере – никак не похож на опера. Просто человек.

– Не местный?

– Местный, – сказал я. – Но недавно. С сентября.

– Откуда?

– Из Москвы.

– А.

Молчание.

– Виктор Сторожев, – сказал он.

– Алексей Воронов.

Он замер. Поставил кружку.

– Воронов?

– Да.

– Тот самый?

– Какой?

– Угрозыск. Громова закрыл.

Я смотрел на него. Решил не отрицать.

– Тот самый.

Он смотрел на меня. Глаза серые, тяжёлые.

– Значит, и сейчас по делам.

– По разным. Сейчас – пиво пью.

– А раньше – может быть, искали меня?

– Не знаю. А вы кто – кроме Сторожева?

Он усмехнулся.

– Кладовщик с завода «Красный металлург». Бывший. При Громове работал. Сейчас – сторож на базе.

– Слышал.

Он посмотрел на меня – испытующе.

– Слышали? – хмыкнул он. – Это значит, что искали.

– Не искал. Но услышал.

– От кого?

– Не скажу. Но – услышал, что вы беспокоитесь.

Он отвернулся к стойке. Долго молчал.

– Воронов, – сказал он тихо. – Я с вами здесь. В пивной. Один. Без свидетелей. Это – не ваше место и не моё.

– Понимаю.

– Если хотите поговорить – давайте, по‑простому. Без протокола. Я скажу, что знаю. Но – не буду подписывать ничего.

– Согласен. Без протокола.

Мы взяли по второй кружке, отошли в угол, сели.

– Слушаю, – сказал я.

– Громов посадил, наши все попадали. Мне – повезло. Я был мелкая сошка, по моей линии не копали. Ушёл со склада сам, оформил перевод на базу. Тихо.

– Потом?

– Потом – в декабре, недели три назад, – приехал в Краснозаводск человек. Из Москвы. Я узнал случайно – через знакомого, который работал у Громова в кадрах. Человек ходил по бывшим связям, расспрашивал.

– Кто человек?

– Не назвал имени. Но – ясно, по чьему поручению.

– По чьему?

– Ставровского. Все знают, что Ставровский – он за всем стоял ещё до Громова. Громов – был у него под рукой. Когда Громов попал – Ставровский потерял канал в Краснозаводске. И – теперь восстанавливает.

– Этот человек – что хотел?

– Он расспрашивал – кто из бывших жив, кто молчит, кто может проговориться. Хотел понять – кому платить, кого убирать.

– Он с вами говорил?

– Говорил. Я молчал – сказал, что ничего не знаю, я был мелкой сошкой, при Громове не лез в дела.

– Поверил?

– Не знаю. Возможно, поверил. Возможно – отметил меня как ненадёжного.

Я смотрел на него.

– Ставровский в Москве?

– В Москве. Министерство какое‑то, я точно не знаю. Полковник в запасе.

– А над ним – кто?

– Не знаю.

– Терентьев – слышали такого?

Сторожев замер.

– Слышал.

– Кто?

– Кто‑то очень крупный. В шестидесятых – он работал в Краснозаводске, в обкоме, потом – пошёл в Москву. Сейчас – где‑то в министерстве, наверное. Ставровский с ним работал ещё при Краснозаводске.

– То есть Ставровский – его человек?

– Был. Сейчас – не знаю. Может, всё ещё.

Я записывал в памяти. Терентьев работал в Краснозаводске в шестидесятых – этого я не знал. Это значит – связи между ними старые, личные. Это значит – структура была давно.

– Сторожев, – сказал я. – Мне нужна ваша помощь.

– Какая?

– Если вы вспомните что‑то ещё – про этого человека, который приезжал в декабре, про знакомых из Громовских, кто что говорит, – приходите ко мне. Не в отдел – это вас засветит. На рынок, у Семёныча, где сапоги. Я там бываю. Скажете – «к Воронову». Передаст.

– А зачем мне?

– Затем, что если вас Ставровский «отметил» – то рано или поздно с вами что‑то случится. Как с Потаповым. Как с Ильиным. Если поможете нам – мы вас защитим.

– Защитите?

– Обещаю.

Он смотрел на меня долго.

– Хорошо. Подумаю.

– Думайте. Времени не очень много.

Он кивнул.

Я встал, заплатил за пиво, попрощался. Вышел.

В среду утром в отделе я рассказал Горелову про Сторожева. Подробно.

Горелов слушал, кивал.

– Терентьев. – Он покачал головой. – Это уже совсем большое.

– Знаю.

– Мне в Краснозаводском обкоме знакомая работает – секретаршей в архиве. Можно проверить, был ли Терентьев тут, когда. Запрошу – без шума, через её папку.

– Запросите.

– Сделаю на этой неделе.

К обеду я работал по текущим бумагам – рутина, отчёты, ничего срочного. В голове крутилось – Терентьев. Москва. Замминистра. Если он действительно – это другая высота, чем Ставровский.

В четыре часа меня позвал дежурный – звонят.

Я снял трубку.

– Слушаю.

Мужской голос. Не знакомый. Средний, спокойный.

– Воронов?

– Я.

– Завтра в пять часов вечера – на набережной, у моста через Воронку. Один. Не будьте в форме.

– Кто говорит?

– Знакомый.

Положил трубку.

Я постоял с телефоном в руке. Потом – повесил.

Зимин.

Четверг семнадцатое января.

Я весь день работал – рутина, бумаги, короткий выезд на оформление мелкого хулиганства на окраине. Голова была занята другим. К пяти подходило – я приехал из выезда в отдел, переоделся в гражданское, вышел.

На улице – мороз, минус восемнадцать. Ветер. Снег падал крупный, колючий.

До набережной – пятнадцать минут пешком. Я шёл, заматывая шарф плотнее.

Воронка – речка маленькая, протекает через окраину города. Через неё – деревянный мост, старый, на каменных опорах. Набережная – узкая дорожка вдоль реки, тополя по обоим берегам, пустая в это время года.

На мосту никого. Я подошёл, остановился.

– Минута, – сказал голос за спиной.

Я обернулся.

Зимин – стоял в нескольких шагах, у дерева. В пальто, в шапке‑ушанке. Среднего роста. Лицо – обычное, ничем не приметное. В очках с тонкой металлической оправой. Лет сорока пяти, может, пятидесяти.

Я не двинулся.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Здравствуйте, Алексей Михайлович. – Он подошёл. – Холодно сегодня.

– Холодно.

Мы стояли на мосту. Ветер дул вдоль реки. Я посмотрел вокруг – никого. Только мы двое.

– Спасибо, что пришли, – сказал Зимин.

– Мне передавали через Бобу, что вы будете в Краснозаводске.

– Боба – хороший человек. Я ему многим обязан.

– Мне он тоже понравился.

Зимин кивнул. Помолчал.

– Алексей Михайлович. У меня немного времени. Скажу коротко, по делу.

– Слушаю.

– Первое. Я знаю – вы получили информацию из Ленинграда через Валю. Боба передал через моего человека. Терентьев – фамилия настоящая, я подтверждаю. Заместитель министра, в министерстве, где Ставровский работает с семьдесят шестого.

– Знаю.

– Терентьев – давний работник системы. Работал в Краснозаводске в шестидесятых годах – был вторым секретарём обкома, потом первым, потом ушёл в Москву. Через него в Краснозаводск приходило финансирование, через него же – кадры. Ставровский – его выдвиженец. Громов – выдвиженец Ставровского.

– Иерархия.

– Да. Терентьев – наверху, Ставровский – посередине, Громов – внизу, в Краснозаводске. Когда Громова взяли – нижнее звено сломалось. Ставровский – в декабре прислал в Краснозаводск своего человека, восстановить связь. Это вы уже знаете.

– Знаю.

– Дальше – вторая часть. У них в системе – несколько таких треугольников, в разных регионах. Один – Краснозаводск, где Громов был звеном. Другой – Свердловск, имя звена Маевский. Третий – Тула, имя звена Карсавин.

– Где они?

– Маевский – в семьдесят восьмом убит. Карсавин – жив, работает на заводе в Туле. Я по этим линиям не имею прямых контактов – по разным причинам, которые я не могу объяснить. Если вы будете копать дальше – Карсавин может быть точкой. Но – будьте осторожны.

– Принял.

– И – третье. – Зимин посмотрел на меня. – Терентьев и Ставровский знают про вас. Не лично – но знают, что в Краснозаводске есть опер Воронов, который копал Громова и теперь копает дальше. После взятия Алексеева в Ленинграде – они поняли, что вы вышли на их канал. Они будут защищаться.

– Как?

– Через прокуратуру – уже начали. Через попытки отозвать вас – могут попробовать. Через прямое давление – пока не делали, но возможно.

– Что вы предлагаете?

– Не предлагаю – даю информацию. Решения – ваши. Но – если хотите советoв: продолжайте копать, но публично – не выходите. Не пишите статьи, не идите в газеты. Работайте через прокуратуру, через КГБ – там, где формальные процедуры. Это медленнее, но безопаснее.

– И ваша роль?

Он помолчал.

– Моя роль – я наблюдаю. Иногда – помогаю там, где могу. Я не курирую вас официально – никаких документов, никаких инструкций. Я – отдельно от системы, в которой работаю. Но – мои интересы совпадают с вашими в части Терентьева. Мне это тоже нужно.

– Зачем вам?

Он посмотрел на меня. Долго смотрел.

– Это – мой вопрос. Я не буду на него отвечать сейчас. Возможно – однажды. Сейчас – я скажу только: я не хочу зла вам. Это вы можете принять как данность.

– Принимаю.

– Хорошо.

Он отступил на шаг.

– Алексей Михайлович.

– Да?

– Если будете передавать что‑то мне – через Валю, как раньше. Я буду знать. Если нужна информация от меня – попросите Бобу через адвоката Ферштейна, он передаст мне.

– Понял.

– Ну, до свидания.

– До свидания.

Он развернулся и ушёл – по набережной, в темноту, в снег. Я смотрел ему вслед.

Через минуту он скрылся за поворотом. Я остался один на мосту.

Домой я пришёл к семи. Замёрз – ноги, руки, лицо. На кухне Нина Васильевна жарила картошку. Запах был сильный, домашний.

– Долго гулял, – сказала она.

– Замёрз.

– Сейчас покормлю. Снимай пальто.

Я разделся. Сел за стол.

Она поставила тарелку. Картошка с луком, селёдка, чёрный хлеб, кружка чая. Простой ужин.

Я ел. Она сидела напротив, смотрела.

– Алёша.

– Да?

– Лена звонила сегодня.

– Да?

– Сказала – приехал от меня молодой человек. Серьёзный. Я сказала – да, серьёзный.

Я улыбнулся.

– И что ещё сказала?

– Что в марте приедет. На Восьмое марта.

– Платок понравился?

– Понравился. Ношу его.

Я посмотрел – действительно, на ней был тонкий шерстяной платок, серый, с узором по краю. Он лежал у неё на плечах.

– Красивый.

– Леночка вязала.

Молчание.

– Алёша.

– Что?

– Я не спрашиваю, где ты был.

– Знаю.

– Только – береги себя.

– Берегу.

Она кивнула. Мы доели в молчании.

В пятницу вечером я был у Ирины – не дома, в ресторане «Советская», на улице Ленина. Маленький, тихий, для своих. Мало посетителей – четверг конец рабочего дня, в основном одинокие командировочные.

Мы сели у окна. Заказали – солянку, бифштекс, пюре. Бутылку грузинского вина – «Алазанскую долину», она любила.

Ирина была – в чёрном платье, волосы распущены. Не на работе. Не в служебном.

– Ну что, – сказала она. – Расскажи про Ленинград. Не по делу – по жизни.

Я рассказал. Про гостиницу. Про Зорина и его храп. Про Бобу, которого она не знала, но я представил. Про Елену, дочь Нины Васильевны, – Эрмитаж, запасники, чай у неё дома. Про новогоднюю ночь – один в номере, Брежнев по телевизору, «Ирония судьбы».

Ирина слушала. Иногда улыбалась.

– Один на новый год – это грустно.

– Грустно.

– Я тоже одна была.

– Знаю.

– Раньше – мне было всё равно. Привыкла. А в этом году – впервые подумала, что хочу не одна.

Я смотрел на неё.

– Со мной?

– С тобой.

Я кивнул. Молчал.

– Ира.

– Что?

– Я – буду стараться. Чтобы – не одна.

– Знаю.

Мы пили вино. Ели медленно. Говорили о другом – про её мать в Сочи, я её не видел никогда, она там одна, болеет, Ирина хочет летом съездить. Про её работу – обычные дела, не Потапова. Про Нину Васильевну – Ирина её знала издалека, через прокуратуру, видела пару раз на похоронах общих знакомых. Сказала – «солидная женщина».

– Она тебя любит.

– Меня?

– Тебя. Я её сегодня видела утром – она в магазине стояла, я заходила. Подошла, сказала – «вернулся ваш Алексей? Хорошо. Передавайте привет». Я говорю – «обязательно».

Я улыбнулся.

– «Ваш Алексей» – это её слово.

– Ага. Заметила.

– Сама – что думаешь?

– Я – на её стороне. Она права.

К десяти мы вышли. На улице был мороз. Я взял её под руку – не под локоть, а под плечо, плотно. Шли молча.

Дошли до её подъезда.

– Зайдёшь? – спросила она.

Я подумал. Сказал:

– Не сегодня.

Она посмотрела на меня. Не обиженно – изучающе.

– Почему?

– Потому что сегодня – я хочу ещё подождать. Не из‑за того, что не хочу. Из‑за того, что – чтобы было правильно.

Она кивнула.

– Понимаю.

– Спокойной ночи, Ира.

– Спокойной ночи.

Я наклонился, поцеловал её в висок. Один раз. Она закрыла глаза на секунду.

– Иди.

Я пошёл.

На углу обернулся – она стояла у подъезда, смотрела вслед. Помахала рукой – коротко, тихо. Я помахал в ответ.

Пошёл домой.

В коммуналке было темно – все спали. Я разделся в коридоре, прошёл в свою комнату.

Сел на кровать.

День был длинный. И вся неделя – длинная. Возвращение – оказалось не паузой, а ещё одной волной работы и движения. Ирина, Хорь, Сторожев, Зимин, Терентьев, Ставровский. Имена, имена, схема растущая.

Я лёг. В голове – крутилось всё. Не давало заснуть.

Через час – встал, зажёг лампу. Достал тетрадь.

Записал:

«Терентьев Пётр Алексеевич. Заместитель министра. Работал в Краснозаводске в шестидесятых, второй секретарь обкома. Выдвинул Ставровского.»

«Ставровский – выдвинул Громова. Громов – звено в Краснозаводске.»

«В семидесятые – расширили на Свердловск (Маевский, убит в 78‑м), Тулу (Карсавин, жив).»

«Связь с Ленинградом через Алексеева – обмен на западную литературу. Канал – Хохлов‑курьер. Координация в Москве – Дмитрий Сергеевич = Ставровский.»

«Терентьев – выше всех в этой схеме. Москва, министерство.»

Я смотрел на свои записи. Это была – карта.

Я положил тетрадь обратно под матрас. Лёг. Через какое‑то время заснул.