Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

Глава 8

В четверг утром Савицкий был спокойнее.

Я зашёл к нему в кабинет в десять. Он сидел за столом, пил чай, читал газету. Поднял голову, кивнул на стул.

– Воронов. Садись.

Я сел.

– Мать ночью звонила, – сказал он. – Брат пока в Туркестане. Рота, в которой он служит, не в передовой группе. Когда пошлют – не известно. Возможно, не пошлют сейчас, возможно, через месяц. Возможно, через полгода.

– Хорошо.

– Не хорошо, но – пока неопределённость. Лучше, чем определённость на войну.

– Понимаю.

Он отложил газету.

– Что у тебя?

– Есть имя.

– Слушаю.

Я подумал, как изложить. Решил – прямо.

– Алексеев Павел Иванович. Бывший научный сотрудник Эрмитажа, специалист по русской иконе восемнадцатого века. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом – по статье, замяли через знакомых, но с работы выгнали. С тех пор – формально безработный, фактически – частный посредник по антиквариату. У него связи во всех музеях Ленинграда – он там всех знал по работе.

Савицкий смотрел на меня. Долго смотрел.

– Откуда это?

– Из моих параллельных контактов. Не могу назвать источник. Но – информация надёжная.

– Понимаю. – Он отпил чай. – Алексеев. Что предлагаешь?

– Проверить через Управление. Поднять личное дело – оно должно быть, если по статье увольняли. Установить адрес, понаблюдать. Если активность подтвердится – наружное наблюдение.

– Сегодня сделаем. У меня в кадрах знакомая, через неё подниму без шума.

Он встал, вышел. Я остался в кабинете один.

Сидел, ждал. Думал – Алексеев. Если Боба прав, и если мои сведения сошлись – мы имеем имя посредника на третий день после знакомства. Это быстрее, чем работало бы Управление в одиночку – Савицкий бы шёл годами через рутинные опросы. А Боба за неделю – выложил. Это и был механизм Зимина: дать Воронову прямой канал к информации, минуя бюрократию.

Это меня не тревожило в первую секунду. Тревожило в следующую – потому что значило, что я сильно зависел  от этого канала. Если Боба завтра скажет «больше не помогу» – я останусь без рычагов. Зимин тоже – может убрать Бобу, и я ничего не смогу.

Но это была размышление для других дней. Сейчас – Алексеев.

Савицкий вернулся через час. Сел за стол, открыл папку, которую принёс.

– Алексеев Павел Иванович, – сказал он. – Пятьдесят пять лет. Образование – Ленинградский университет, исторический факультет, кафедра истории искусств, выпуск шестьдесят пятого года. Работал в Эрмитаже с шестьдесят пятого по семьдесят четвёртый, последняя должность – старший научный сотрудник отдела русского искусства. Уволен по семьдесят четвёртому году – кража из фондов, признание обвиняемого, замяли без суда, статья из увольнения – «по собственному желанию», но в личном деле помета.

– Какая помета?

– «Не рекомендуется к работе с фондами и архивами в сфере культуры». Это – чёрная метка. После такой пометы человек не может работать ни в одном музее, ни в одной библиотеке. Только частная практика – что он и делает.

– Адрес?

– Лиговский проспект, дом сто двадцать восемь, квартира тридцать семь. Коммуналка, четыре комнаты, у него одна, шестнадцать метров. Жена ушла в семьдесят шестом. Один.

– Связи в музеях?

– У него их море. Он там работал почти десять лет. Половина нынешних научных сотрудников всех ленинградских музеев – его бывшие однокурсники или коллеги. Они с ним общаются – не открыто, но общаются. Это и есть его рабочая среда.

Я кивнул. Совпадало с тем, что говорил Боба.

– Виктор Григорьевич.

– Да?

– Поставим за ним наблюдение?

– Поставлю. Сегодня же – дам команду в наружку. Запишут – куда ходит, с кем встречается, в каких заведениях бывает регулярно. Через неделю – будем знать. Если что‑то подтвердится – берём.

– Через неделю – сегодня двадцать седьмое декабря. Это Новый год прихватит.

– Прихватит. Возьмём после Нового года, если всё подтвердится. Сейчас – пусть наблюдают.

Я кивнул.

– И ещё, – сказал Савицкий. – Воронов. Ты понимаешь, что когда мы возьмём Алексеева – поднимется шум.

– Понимаю.

– Не маленький. Музейная среда у нас – особая. Все друг друга знают. Когда возьмём интеллигента – пойдут разговоры. Кому‑то это не понравится.

– Знаю.

– И – ты говорил, что у тебя свои интересы по линии. Это всё пересекается с твоей линией?

– Пересекается.

– Каким образом?

Я подумал. Решил – насколько возможно, прямо.

– Алексеев – посредник. За ним – заказчики. Часть заказчиков – в Москве, в коллекционерских кругах. Это уголовщина. Вторая часть – в Ленинграде, политические, использующие канал для обмена украденного на западную литературу. Это – политика.

– И тебе нужна – какая часть?

– Мне – связь с Москвой. У меня в Краснозаводске убили инженера в семьдесят четвёртом, который нашёл схему хищений. Схема выходит на Москву, в министерство. Я думаю – те же люди, или соседние, сейчас участвуют в этом обмене. Это всё связано.

Савицкий медленно кивнул.

– Понимаю. – Он подумал. – Тогда – допрос Алексеева делать аккуратно. По уголовной – обычно. По связям с Москвой – отдельным каналом. Я возьму на себя ленинградскую часть. Ты – после допроса возьмёшь имена и связи, которые Алексеев может назвать в сторону Москвы. Передадим тебе материал. По возвращении в Краснозаводск – будешь работать.

– Договорились.

– И – последнее. Политическую часть мы передадим в КГБ. Это не наша территория. Когда Алексеев заговорит про Гинзбурга и круг – мы это запишем, но дальше – пойдёт по их линии.

– Понимаю.

– Зимин будет участвовать?

Я посмотрел на него.

– Зимин?

– Воронов, не делай вид. – Савицкий слегка улыбнулся. – Я знаю про Зимина. Он у нас в Ленинграде иногда появляется. По его линии – тонкие дела. Если он за этим сюжетом – мне тоже нужно понимать.

Я подумал. Сказал:

– Я с Зиминым не работаю напрямую. Я с ним пересекался по своему делу в Краснозаводске. Здесь – он, возможно, тоже задействован, но я с ним не контактирую.

– Понятно.

Он не настаивал. Я понял – он удовлетворён моим ответом, потому что ответ честный. Я и правда не контактировал с Зиминым напрямую – только через Бобу.

– Иди сейчас, – сказал Савицкий. – К пяти приходи – будут первые результаты наблюдения, посмотрим.

Я вышел.

К пяти первых результатов ещё не было – наблюдение только начало работать, понадобится день или два. Я работал в Управлении до семи – оформлял протоколы по делу о краже из квартиры Блока. Скучная бумажная работа, но без неё нельзя.

Потом – поехал в гостиницу. Зорин был у себя, читал. Поужинали в столовой, поднялись наверх. Я лёг рано – устал.

В восемь утра в пятницу пришла записка из Лавки. Опять – через дежурную, опять конверт. «А. М. Сегодня к одиннадцати – в кафе на углу Литейного и Невского, „Норд“. Со мной – один человек. А. Л.»

Я подумал. Один человек – значит, Боба ведёт ко мне кого‑то из круга. Молодой, по плану – Осип.

К одиннадцати я был в «Норде». Это было одно из старейших кафе Ленинграда – большой зал с высокими потолками, бронзовые лампы, мраморные столы. Полный зал – старушки, командировочные, студенты с книгами.

Боба сидел за угловым столиком, у окна. Напротив него – молодой человек, лет двадцати пяти, в свитере, с бородкой, с рассыпанными русыми волосами. Тонкий, нервный. Смотрел в чашку с кофе.

Я подошёл, сел.

– Алексей, – сказал Боба. – Это Осип. Он согласился поговорить.

Осип посмотрел на меня. Глаза умные, тревожные.

– Просто Осип? – спросил я.

– Просто Осип, – сказал он. – Фамилию – не надо. Меня и так найдёшь, если захочешь, через Аркадия Леонидовича.

– Не буду искать.

– Спасибо.

Боба кивнул.

– Я выйду на десять минут, – сказал он. – Куплю что‑нибудь. Поговорите без меня.

Он встал, пошёл к раздаче. Мы остались вдвоём.

Осип выпил кофе. Поставил чашку.

– Аркадий Леонидович сказал – вы из Краснозаводска.

– Да.

– И что вы – не из ленинградской системы. Что вам можно говорить, потому что вы уедете.

– Не совсем так. Я – опер. Если узнаю что‑то, что обязан передать, – передам. Но – я работаю по конкретной линии. Кражи в музеях. Не по самиздату, не по политике.

– Значит, политика – не ваше?

– Не моё. Меня интересует – кто организует кражи, как они работают, куда уходит украденное. Не – кто читает что и переписывается с кем.

Осип кивнул.

– Понимаю.

Он помолчал. Собирался с мыслями.

– В нашем круге, – сказал он, – есть человек. Я не знаю его имени. Никто его не знает по имени, кроме узкого внутреннего круга. Он приносит «заказы». Раз в месяц‑два – встреча, на которой ему передают список: нужна такая‑то книга, такая‑то рукопись, такая‑то монография. Он берёт список и уходит.

– Через сколько возвращается?

– Через два‑три месяца – приходит с готовой посылкой. То, что заказали.

– Книги, рукописи.

– Книги. Но – оплачиваем мы за них необычно. Не деньгами.

– А чем?

Осип посмотрел в окно. Помолчал.

– Тоже – вещами. Список того, что мы можем достать. Это – старые иконы, рукописи писателей, автографы. Иногда – совсем мелкое, типа письма дочери Достоевского. Иногда – серьёзнее.

– Кто эти вещи добывает?

– Не я. Не люди в нашем круге, которые я знаю. Это – отдельная работа. У нас в круге есть несколько человек, которые работают в музеях, в библиотеках. Они достают – через знакомых, через коллег. Не сами берут – а через своих в учреждениях.

– И эти вещи передаются человеку, который приносит «заказы»?

– Да. Он их берёт и уходит. Через месяц – снова с книгами.

– А куда уходят вещи?

– Точно не знаю. Слышал – в Москву, потом за границу. Наш связной – ездит в Москву раз в месяц. Возможно, через Москву – на Запад. Через дипломатов или через еврейских отъезжантов. Точно не могу сказать.

Я кивнул.

– Осип. Этого человека, который приносит заказы, – как часто видите?

– Я лично – четыре раза за полтора года. На общих собраниях круга, не часто.

– Опишите его.

– Невысокий. Лет пятидесяти. Худой, аккуратный. Очки в тонкой оправе. Седеющие волосы. Одет – всегда строго, в костюм, иногда в жилет. Голос тихий. Говорит мало, по делу. Я его внутренне зову – «учёный». Он напоминает учёного.

Это было описание Алексеева. Я сидел спокойно, не показывал, что узнал.

– Имени никто не называет?

– Никогда. Принято – называть его «связной» или «Дмитрий». Это, скорее всего, не его имя.

– Кто его привёл в круг?

– Гинзбург.

– Гинзбург – он же главный?

– Один из главных. У нас в круге несколько человек, которые принимают решения. Гинзбург – один из них. Он привёл связного года полтора назад. До него этого канала не было.

– А раньше – как круг получал западную литературу?

– Раньше – через москвичей. Через знакомых, через дипломатов более прямо. Но это давало мало. Связной увеличил поставки в три‑четыре раза.

– Стоит того?

Осип посмотрел на меня. Глаза тяжёлые.

– Это – главный вопрос, который мне в последний год не давал спать.

– Не даёт?

– Не даёт. Я начал понимать – мы продаём наше прошлое за наше будущее. Иконы, которые писали для церквей, рукописи писателей, автографы – это наша история. Мы её распиливаем – за переводы Хайека и Поппера, которые мы должны были бы прочитать в советских университетах, но их нам не дают. Мы – становимся участниками воровства.

– Поэтому вы пришли поговорить?

– Поэтому. Аркадий Леонидович – старый знакомый моего деда. Я рос – слушал его рассказы. Он мне – как родственник. Когда он сказал «есть человек, можно ему рассказать, он не из системы, он не подведёт» – я пришёл.

Я кивнул.

– Осип. Я не могу обещать, что ваше имя не всплывёт. Если по делу будет следствие – могут потребовать показания.

– Знаю. Я готов. Если это разрушит круг – разрушит. Я больше не хочу там быть.

– А что с вами будет потом?

– Не знаю. Уеду, возможно. Если пустят – в Израиль. Если нет – устроюсь где‑то на маленькую работу, забуду про самиздат. Главное – не быть участником этого распила.

Боба вернулся через двадцать минут – с двумя пирожными и тремя чашками чая. Мы сидели ещё час. Осип говорил больше – про круг, про устройство, про то, как принимаются решения. Не назвал имён внутреннего круга, кроме Гинзбурга. Это было его пределом – он сказал, что больше не скажет, и мы не давили.

В час он встал, попрощался, ушёл.

Я остался с Бобой.

– Алексей.

– Да?

– Это – Алексеев.

– Да.

– Описание совпадает?

– Полностью.

– Берёте?

– Скоро. Слежка работает с вчерашнего дня. Если подтвердится контакт – возьмём.

Боба кивнул.

– Хорошо. После взятия – будет шум.

– Знаю.

– И – звоните в Краснозаводск чаще.

– Буду.

В субботу утром я ехал на Лиговку.

Хорь дал мне явку – Колун. Лиговский проспект, расспрашивай у стариков. Сейчас, перед взятием Алексеева, я хотел получить независимое подтверждение от уголовной стороны: точно ли Алексеев – не блатной мир. Это нужно было для понимания всей структуры. Если уголовники тоже в этом замешаны – иначе строить дело.

Я вышел из метро на «Лиговском проспекте». Лиговка – длинная, унылая, с серыми домами. Не парадный Ленинград – наоборот.

Я зашёл в первую пивную на углу. Малая, задымлённая, у стойки – двое стариков в ватниках. Подошёл.

– Старичков уважаемых хочу спросить, – сказал я тихо. – Где Колуна найти?

Один из них посмотрел на меня. Старый, со сломанным носом, седые волосы.

– Кто спрашивает?

– От Хоря с Краснозаводска.

– Хоря?

– Да.

Он подумал.

– Дом сорок семь, второй двор, четвёртый этаж, квартира восемнадцать. Если дома – встретит. Если нет – не оставляй ничего.

– Спасибо.

Я взял адрес. Дошёл до дома сорок семь. Двор‑колодец, четвёртый этаж. Квартира восемнадцать – последняя в коридоре. Постучал.

Открыл крепкий мужчина лет шестидесяти. Сухой, поджарый, с ясными глазами. В свитере, в тапочках. Не сел – посмотрел, оценил.

– Кто?

– Воронов. От Хоря с Краснозаводска. Усть‑Илимск, шестьдесят восьмой.

Колун прищурился.

– Хоря. – Он покачал головой. – Сколько лет.

– Десять с лишним.

– Заходи.

Квартира была маленькая, чистая. Одна комната, кухня. Стол, диван, шкаф с книгами – ого, у блатного книги. Я не показал удивления.

Колун сел напротив за стол. Налил чай – без церемоний, в обычные стаканы.

– Что нужно?

– Имя – Алексеев Павел Иванович. Бывший эрмитажник. Сейчас – частный посредник по антиквариату. Лиговка, дом сто двадцать восемь.

– Знаю такого.

– Знаешь?

– По имени – да. По соседству же. Он сюда не лезет, мы туда не лезем. Тихий мужик. Не наш, не уголовный. Интеллигент, из своих.

– Ему помогают наши?

– Нет. – Колун покачал головой. – Я бы знал. Он работает один – с какими‑то своими людьми, не из нашего круга. Книжные, художественные. Иногда – проходят какие‑то вещи через его руки. Иконы, автографы. Но не блатным – другим путём.

– Куда?

– Не знаю. Не моя территория. Слышал – на Запад. Но точно – не скажу.

Я кивнул. Это подтверждало.

– Колун.

– Да?

– Спасибо.

– За что. – Он отпил чай. – Ты – мент.

– Да.

– А Хорь – сидевший. Странная пара.

– Так и есть. Но – он мне помог однажды. И я ему – помогаю, чем могу.

– Это – нормально. У нас разные миры, но иногда – пересекаются. Ты – нормальный человек. Я тебе не помогу против наших, но – про чужого скажу, как есть. Про Алексеева – он чужой. Не наш.

– Принял.

Я встал.

– Воронов.

– Да?

– Если будешь уезжать обратно в Краснозаводск – заходи. Чай налью. Хорь тебя посылал – хорошо. Хорь не пускает кого попало.

– Спасибо.

Я вышел.

Слежка за Алексеевым к субботе зафиксировала: каждый день, в районе семи‑восьми вечера, он приходит в антикварный магазин на Литейном – старое заведение, с книгами и предметами быта дореволюционных времён. Внутри – задержится на минут двадцать – сорок. Иногда выходит с маленьким свёртком в руках. Иногда без.

Это был его рабочий пункт.

Савицкий назначил засаду на субботний вечер – двадцать девятое декабря. Группа – он сам, я, два оперативника из его отдела, пара постовых снаружи на всякий случай. Не громко – без формы, в штатском.

В семь вечера мы были в антикварном. Хозяин – пожилой мужчина с эспаньолкой – был предупреждён, спокойно сидел за прилавком, читал. Мы – двое в задней комнате, двое в зале как покупатели, я с Савицким – в подсобке.

В восемь двадцать пять – звонок над дверью. Мы услышали из подсобки.

Голос: «Здравствуйте, Сергей Михайлович. Что‑то новое для меня?»

Хозяин: «Есть. Пройдите в подсобку, посмотрите».

Шаги. Дверь открылась.

В подсобку вошёл человек. Невысокий, худой, в пальто, в очках, с седеющими волосами. Алексеев. Он увидел нас – и замер.

– Алексеев Павел Иванович, – сказал Савицкий. – Управление внутренних дел Ленинграда. Вы задержаны.

Алексеев не двигался секунду. Потом – медленно сел на стул у двери. Не оказывал сопротивления.

– Понимаю, – сказал он тихо. – Этого следовало ожидать.

Допрос мы начали в антикварном – короткий, для протокола задержания. Вышло всё, как нужно: Алексеев пришёл за свёртком, в свёртке – небольшая старинная икона, девятнадцатый век, не самая ценная, но настоящая. Хозяин магазина передал – по «договорённости с одним коллекционером, его попросили хранить». Это была подстава, но Алексеев не знал.

Потом – на Литейный, в Управление. Кабинет Савицкого, я с ним, протокол. Алексеев сидел напротив. Спокойный, бледный, не плакал.

– Павел Иванович. Расскажите всё. От начала.

Он молчал минуту. Потом начал.

– С семьдесят пятого года. После увольнения из Эрмитажа я работал – частно. Оценки, экспертизы для коллекционеров. В семьдесят восьмом – на меня вышел один человек. Через старого знакомого. Предложил – другую работу. Координировать поставки украденных предметов из музеев, по списку, на Запад. За это – деньги, хорошие. Я сначала отказался. Потом – подумал. У меня была язва, нужна была операция, а денег не было. Согласился.

– Кто на вас вышел?

– Гинзбург. Семён Аркадьевич. Доктор физико‑математических наук, профессор ЛГУ.

– Я записываю.

– Записывайте.

Савицкий записывал. Я молчал, сидел сбоку, смотрел.

– Дальше.

– Гинзбург дал мне круг знакомых в музеях. Это были его контакты – научные сотрудники, которые сочувствовали кругу самиздата. Через них я организовал поставки. Каждый раз – по списку от Гинзбурга. Список он получал из Москвы – от какого‑то человека, имени которого мне не называли. Я только знал – что в Москве.

– Москва – что значит?

– Это коллекционер. Богатый. Очень. Я думаю – не один человек, а круг. Они платили – но не деньгами. Я получал западную литературу – большой запас, мог брать сколько хочу для нашего круга самиздата. Гинзбург же – раздавал, что нужно ему.

– Вы лично знаете кого‑то в Москве?

– Нет. Связь – только через одного человека. Курьер.

– Опишите курьера.

– Высокий. Лет сорок пять. В очках. Носит светлый плащ или тёмный – по сезону. Шляпа. Говорит немного. Имени я не знаю.

Это был тот самый, что приходил к сторожу музея атеизма. Я узнал.

– Как часто он приходит?

– Раз в месяц, два месяца. Привозит литературу, забирает то, что я для него собрал. Встречаемся всегда в одном месте – на вокзале, в зале ожидания. Он покупает билет до Москвы, я – провожаю. В руках – обмен.

– Когда следующая встреча?

– Должна была быть второго января. Тогда он привозит литературу за декабрь, я – отдаю, что собрал.

Савицкий посмотрел на меня. Я посмотрел на него.

– Возьмём, – сказал Савицкий. – Возьмём курьера.

– Я больше с ним не встречусь, – сказал Алексеев. – Я – в тюрьме.

– Не вы. Мы вместо вас. Точнее – мы устроим, чтобы он пришёл, а там – вместо вас встретят его.

Алексеев пожал плечом.

– Делайте, что хотите.

Допрос шёл до двух ночи. Алексеев называл имена. Семь сотрудников музеев – те, кто доставал предметы. Гинзбург – главное звено в Ленинграде. Несколько человек из круга, которые знали о механизме, но не участвовали активно. Курьер из Москвы – без имени.

Савицкий записывал. К двум ночи – толстая папка протоколов.

– Хватит на сегодня, – сказал он. – Алексеев, в камеру. Завтра – продолжим.

Алексеева увели. Мы остались с Савицким. Он закурил. Налил мне чай из термоса.

– Воронов.

– Да?

– Это – большое.

– Знаю.

– Сейчас – половина дела наша, уголовная. Кражи, посредничество, хищения культурного достояния. Это работаем мы – суды, прокуратура.

– Да.

– Вторая половина – политическая. Самиздат, круг Гинзбурга, связи с Западом. Это – не наша. Это – в КГБ.

Я кивнул. Знал.

– Я завтра передаю политическую часть в КГБ. По протоколу, через моего непосредственного начальника. Они возьмут Гинзбурга и круг.

– Понимаю.

– А – ты в этом всём – где?

Я подумал.

– Я – в той связке, которая идёт на Москву. В коллекционере. У меня с ним свой счёт – через Краснозаводск.

– Понимаю.

Он помолчал.

– Воронов. Когда Гинзбург и круг будут взяты – пойдёт удар в обратную сторону. Я тебе говорил. Связи в круге – большие. Они попытаются защититься.

– Знаю.

– И – твоё дело Потапова в Краснозаводске может пострадать. Это – параллельный канал атаки.

– Я в курсе.

– Звони туда сегодня же. Предупреждай.

– Прямо сейчас?

– Да. С Управления – есть прямой телефон, без ожидания.

Я поднялся.

В три часа ночи я звонил Горелову.

Он не спал – Аня подняла трубку, я объяснил, передала ему. Голос его был сонный, но ясный.

– Воронов?

– Юр. У меня тут сегодня – большое взяли. По делу о кражах. Алексеев. С ним связан большой ленинградский круг – самиздат, политика. Передаём в КГБ. Когда они начнут брать круг – будет удар в нашу сторону. По делу Потапова.

– Каким образом?

– Не знаю точно. Возможно – через прокуратуру области, давление на её начальство. Возможно – на Нечаева. Цель – закрыть дело Потапова, пока я не вернулся.

– Понимаю.

– Юр. Слушай. С завтрашнего дня – следи за Ириной. Если что‑то на неё надавят – звони мне сразу. Я в гостинице «Октябрьская», номер триста двенадцать. До конца января.

– Принял.

– И – Нину Васильевну навести. Не часто, но иногда. Просто чтобы быть рядом.

– Сделаю.

Пауза.

– Алёша.

– Что?

– Ты – нормально?

– Нормально. Устал. Спать хочу.

– Спи. Но – после звонка. Спасибо, что предупредил.

– Это моя работа.

– Не только работа. Это – внимание. Спасибо.

– Юр.

– Что?

– Возвращаюсь двенадцатого.

– Жду.

Я повесил трубку. Постоял минуту в холодном коридоре Управления. Потом – пошёл в кабинет Савицкого, взял пальто, попрощался.

– Иди спать, – сказал Савицкий. – Завтра – продолжим.

В гостинице был четвёртый час ночи. Зорин крепко спал, храпел. Я разделся, лёг.

Думал о Гинзбурге. Завтра его возьмут. Послезавтра – пойдут другие. Через неделю – круг будет разрушен.

И – параллельно – где‑то начнут давить на Ирину. Уже начинают. Возможно – звонок прокурору области. Возможно – что‑то другое, ещё менее заметное.

Она там одна. Я – здесь, ничего не могу. Только звонить Горелову, ждать, надеяться.

«Я не отступлю, Алексей. Это моё решение». Так она сказала тогда.

Я закрыл глаза. Заснул не сразу.

В воскресенье утром я проспал до десяти. Зорин уже ушёл – по делам.

Я встал, медленно одевался. В голове – тяжесть от недосыпа, от напряжения. Сегодня мне – к Фельдману, последняя встреча. Потом – в гостинице, ожидать Нового года.

К двенадцати я был на Васильевском, у его дома.

Фельдман открыл. Серый, усталый. Я понял – он узнал.

– Слышал? – спросил я.

– Слышал. Утром по своим каналам. Алексеева взяли.

– Я пришёл сказать сам.

Он кивнул, впустил.

В комнате было тихо. Машинка на столе. Те же книги на полках. То же зелёное окно.

– Чай?

– Не надо. Я ненадолго.

Мы сели.

– Иосиф. Алексеев заговорил. Назвал Гинзбурга. Назвал семь имён в музеях. Дал курьера из Москвы – будут брать второго января на вокзале.

Фельдман кивнул. Лицо было неподвижное.

– Гинзбурга возьмут когда?

– Не знаю. Передали в КГБ. Они возьмут, когда сочтут нужным. Может – завтра, может – через неделю.

– Понимаю.

– И – Иосиф. Будут брать круг. Возможно – вас тоже. Я не могу гарантировать.

– Я знаю.

– Если будут брать – что?

Он помолчал. Подумал.

– Скажу то, что не подведёт людей, которых я не хочу подвести. Гинзбурга – теперь уже бессмысленно скрывать. Курьера – я не знал, и сейчас не знаю. Конкретные имена внутреннего круга – буду молчать.

– Это – статья.

– Знаю.

– Сколько дадут?

– За самиздат – три‑пять. За «антисоветскую агитацию» – больше. Зависит от того, как захотят оформить.

– Жалеете, что не уехали раньше?

– Нет.

– Почему?

– Потому что – здесь была работа. Здесь – был дом. Я не хочу жить в Израиле или в Америке. Я хочу жить здесь, в моём городе, среди моих людей. Если за это нужно отсидеть – отсижу.

Я смотрел на него.

– Иосиф.

– Да?

– Спасибо за все ваши откровенные разговоры. Они – мне очень помогли.

– А вы – мне.

– Чем?

– Тем, что вы – порядочный человек в этой работе. Я думал – все милиционеры одинаковые. Оказывается – не все.

– Не все.

Мы помолчали.

– Иосиф. Если когда‑нибудь после всего – захотите ко мне в Краснозаводск приехать – приезжайте. Адрес – узнаете через Бобу.

– Возможно.

– Прощайте.

– До свидания.

Я встал. Он тоже. У двери – он протянул руку. Я пожал.

– Воронов.

– Что?

– Если Потапов – найдёте всё, что нашёл он, – это будет моё последнее задание. Помочь Ильину, который мне всё рассказал и умер. Это – моё.

– Сделаю, что смогу.

– Знаю.

Я вышел.

На улице был серый день – тридцатое декабря, до Нового года меньше двух суток. Снег падал – медленно, крупный, праздничный. Я шёл по Васильевскому, потом по мосту, потом по Невскому – без цели, просто шёл.

Думал о Фельдмане. Он остался – там, в комнате, со своей машинкой, со своими книгами. Через неделю его возьмут. Через месяц – будет суд. Через три‑пять лет – выйдет постаревший.

А я – поеду в Краснозаводск, к Ирине, к Нине Васильевне, к Горелову. Буду продолжать работу.

Жалел ли я его? Да. Но и – уважал. Он сделал свой выбор и не отступал. У меня – другой выбор. У меня – двойная жизнь, чужое тело, незнание, кто я есть на самом деле в этой системе. Но и я – не отступаю.

Каждый – на своём месте.

Я дошёл до гостиницы. Поднялся в номер. Зорин был – чемоданы рядом с его кроватью, упаковано.

– Алексей. Уезжаю сегодня, в семь поезд.

– Уезжаете?

– Жена просит к Новому году. Я – не сопротивляюсь.

– Понимаю.

– Вы остаётесь?

– Да. У меня командировка до конца января.

– Один Новый год встретите.

– Встречу.

Он улыбнулся.

– Не скучайте. Бутылку коньяка я вам оставлю – она у меня в чемодане, я её не довезу.

– Спасибо, не надо.

– Возьмите. Вам пригодится.

Он достал бутылку, поставил на тумбочку. «Арарат», три звезды.

– Спасибо.

– На здоровье.

К семи он собрался, попрощался, ушёл. Номер опустел.

Я сидел один. На столе – бутылка коньяка. На тумбочке – иконка в нижнем ящике, я знал, что она там. На столе – книга Чехова, нечитанная.

В окне – серый Ленинград, в котором за один день мы взяли посредника и разрушили тонкую сеть.

До Нового года – двадцать восемь часов.

Я сидел и думал – что я буду делать всё это время. И ответа не было.