Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц)

Глава 2

Горелов пришёл в восемь ровно.

Я уже был на месте – пришёл в половину восьмого, потому что не знал, во сколько надо, и решил, что лучше раньше. Сидел за своим столом у окна, пил чай из стакана в подстаканнике – такие стаканы я видел только в поездах, а оказалось, что здесь они везде, – и смотрел на улицу.

Утро было серым. Не пасмурным – просто серым, как бывает в середине сентября, когда лето уже ушло, а осень ещё не решила, всерьёз она или нет. По улице шли люди – на работу, в магазин, куда-то ещё. Я смотрел на них и думал, что через сорок лет эта улица будет другой. Другие машины, другие вывески, другая одежда. Люди, наверное, те же самые – в смысле, такие же: торопятся, не смотрят друг на друга, думают о своём.

Это была успокаивающая мысль, хотя я не сразу понял, почему.

– Рано пришёл, – сказал Горелов, появившись в дверях. Не с одобрением и не с осуждением – просто констатировал факт.

– Привычка, – ответил я.

Он повесил пальто на крючок, сел за свой стол, открыл верхний ящик, достал папиросы, закурил. Всё это – одним слитным движением, как делают вещи, которые делают каждое утро много лет подряд. Потом достал из того же ящика тощую папку и бросил её на мой стол.

– Читай. Потом поговорим.

Я читал.

Папка содержала четыре незакрытых дела. Первое – кража велосипеда у некоего гражданина Пименова, пятьдесят четыре года, инженер. Велосипед «Урал», синий, стоял у подъезда, утром пропал. Второе – хулиганство в пивном баре на улице Кирова, трое неустановленных лиц побили гражданина Старикова, сорок один год, слесарь. Третье – заявление о пропаже денег из тумбочки в общежитии завода «Красный металлург». Четвёртое – жалоба на систематический шум от соседей, проживающих в квартире сорок шесть.

Я прочитал всё это и закрыл папку.

– И что? – спросил я.

Горелов посмотрел на меня из-за стола.

– Что – что?

– Это всё текущие?

– Текущие.

– Хорошо, – сказал я. – С чего начнём?

Он помолчал секунду. Потом взял папиросу, затянулся, выпустил дым в сторону окна.

– С планёрки, – сказал он. – Через двадцать минут. Потом посмотрим, что выплывет.

Выплыло довольно быстро.

Планёрка у Нечаева длилась двадцать минут и была устроена просто: он сидел за столом, мы – я, Горелов и Петрухин – сидели напротив, он говорил, мы слушали. Нечаев разбирал показатели за неделю. Слова «раскрываемость» и «процент» звучали часто – как заклинания, которые нужно произносить в правильном порядке, чтобы всё было хорошо.

Я слушал и думал, что это знакомо. Не здесь – дома. Те же слова, та же логика: цифра важнее человека, отчёт важнее правды. За сорок лет ничего особенно не изменилось, только слова стали другими.

– Воронов, – сказал Нечаев.

Я поднял голову.

– Сегодня с Гореловым. Смотри, слушай. Вопросы потом.

– Понял.

Нечаев закрыл папку.

– Всё. Работайте.

Мы вышли в коридор. Петрухин ушёл куда-то по своим делам. Горелов остановился, достал папиросу – вторую за утро, – и посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него уже начинал распознавать: оценивающим, без лишнего.

– Велосипед пойдём отрабатывать, – сказал он. – Пименов живёт на Садовой. Заодно посмотришь район.

– Хорошо.

– И не задавай лишних вопросов при свидетелях, – добавил он, уже идя к выходу.

– В смысле?

– В смысле, ты новый. Пока молчи и слушай. Потом сам разберёшься.

Это был полезный совет. Я его принял.

Пименов жил на третьем этаже пятиэтажки – типовой, панельной, с облупившимися перилами на лестнице. Открыл дверь сразу, будто ждал. Мужчина лет пятидесяти с небольшим, в домашней рубашке, с таким лицом, на котором обида и усталость смешались в равных пропорциях.

– Наконец-то, – сказал он. – Я ещё вчера заявление подавал.

– Знаем, – сказал Горелов. – Можно войти?

Вошли. Квартира была маленькой, чистой, немного тесной от мебели – советская стандартная обстановка: стенка, диван, телевизор. На стенке стояли книги и хрустальные рюмки за стеклом.

Пименов рассказывал долго и подробно. Велосипед купил три года назад, почти новый, брал с рук у сослуживца, всегда ставил у подъезда, пристёгивал цепью к трубе. В понедельник утром цепь была перерезана, велосипеда не было. Цепь он сохранил – показал нам: ровный срез, хороший инструмент.

– Кто мог видеть велосипед? – спросил Горелов.

– Да все могли. Я его там три года ставил.

– Соседи конфликтные есть?

– Нет. Нормальные соседи.

– Ладно, – сказал Горелов, записывая в блокнот. – Разберёмся.

Я молчал, как и было велено. Смотрел на срез цепи – ровный, профессиональный. Смотрел на Пименова. Думал.

На лестнице, когда мы уходили, я тихо сказал Горелову:

– Цепь резали кусачками. Хорошими.

Горелов покосился на меня.

– И что?

– Это не случайный воришка. Случайный воришка так не режет. Этот знал, что берёт, и пришёл подготовленным.

– Может быть, – сказал Горелов без особого интереса.

– У Пименова в квартире стенка с хрусталём, – продолжил я. – Ковёр на стене видел? Дефицит. Значит, человек с достатком выше среднего. Вор это знал.

Горелов остановился на лестничной площадке, посмотрел на меня.

– Ты откуда всё это?

– Смотрел, – сказал я.

Он помолчал секунду. Потом хмыкнул – коротко, без улыбки – и пошёл вниз.

– Велосипед нам не вернуть, – сказал он на улице. – Давно ушёл. Но заявление есть, опрос сделали, галочка стоит.

– Галочка, – повторил я.

– Не нравится?

– Нет.

– Научишься, – сказал Горелов спокойно.

Я промолчал. Подумал: нет, не научусь. Но спорить не стал.

До обеда мы объехали ещё два адреса. На Кирова опросили бармена из пивного бара, который хулиганства «не видел», хотя драка была прямо у стойки – обычное советское «не видел, не слышал, не знаю». На заводском общежитии поговорили с комендантшей насчёт пропавших денег из тумбочки – та сразу назвала имя возможного вора: сосед по комнате, «пьёт и ворует, все знают», но официально ничего не докажешь.

Горелов работал методично, без спешки, без лишних слов. Записывал, кивал, уточнял. Иногда – редко – задавал вопрос, который неожиданно вскрывал что-то важное. Я начинал понимать, что он хороший опер. Не блестящий – но настоящий, из тех, кто делает работу каждый день и не ждёт, пока работа станет интересной.

Я таких уважал. Дома тоже были такие.

В начале второго Горелов остановил машину у пирожковой на проспекте Ленина.

– Обедаем.

Пирожковая была маленькой, с тремя столиками и очередью в четыре человека. Пирожки стоили пять копеек. Горелов взял четыре с мясом, я взял три с картошкой и стакан томатного сока – красный, густой, с солонкой рядом, я про такой только читал. Сел, посолил, выпил. Оказалось хорошо.

– Как впечатления? – спросил Горелов.

– Нормально.

– Нормально, – повторил он. – Это ты сейчас про работу или про сок?

– Про обоих.

Он усмехнулся. Первый раз за день – по-настоящему, не для вида.

– Вопросы есть?

Вопросов было много. Но я выбрал один.

– Почему по делу Пименова никто не смотрел на связь с другими кражами?

Горелов жевал пирожок, смотрел на меня.

– Какими другими кражами?

– В журнале заявлений, – сказал я. – Я вчера смотрел, пока ждал. Три похожих заявления за месяц. Все из одного района – Заречный. Все чистые работы, без взлома. Все пострадавшие – люди с достатком.

Горелов дожевал. Взял второй пирожок. Думал.

– Ты вчера это заметил?

– Да.

– И сразу отложил в голову?

– Папку отложил, – поправил я. – К себе в стол.

Он посмотрел на меня странно. Не подозрительно – скорее, как человек, который пересматривает что-то, что уже решил.

– Давно в угро хотел?

– Всегда, – сказал я. Это была правда – с другой стороны правда, но всё равно.

– Понятно, – сказал он. – Покажешь папку, когда вернёмся.

– Покажу.

Мы доели молча. На улице было уже прохладнее, чем утром, – ветер поднялся, погнал по тротуару первые листья.

Горелов закурил. Я смотрел на листья.

– У тебя в детдоме как было? – спросил он вдруг.

Вопрос был неожиданным. Я чуть помолчал – не потому что не знал ответа, а потому что искал правильный. Память тела давала мне сухие факты: детдом в Энгельсе, директор Сергей Палыч, восемнадцать человек в группе, серая каша по утрам. Но что это значило – чувствовать я не мог, это было чужое.

– Нормально было, – сказал я. – Не жаловался.

– Понятно, – сказал Горелов. – Это значит «по-разному было».

Я посмотрел на него. Он курил, смотрел на улицу.

– У меня племянник в детдоме рос, – сказал Горелов. – Брат умер рано. – Пауза. – Нормальный вырос парень.

– Хорошо.

– Да. – Он бросил окурок. – Ладно. Поехали.

Вызов пришёл в половину четвёртого.

Дежурный по телефону сказал коротко: драка на танцплощадке в Парке культуры, двое пострадавших, один с ножевым. Горелов уже надевал пальто, когда я вышел из кабинета.

– Поехали.

Парк культуры имени Горького – такие были в каждом советском городе, я понимал это по памяти тела – находился в двадцати минутах езды. Горелов гнал быстро, не разговаривал. Я смотрел на улицы, мелькавшие за окном, и привычно прокручивал в голове: драка с ножом, двое пострадавших, танцплощадка. Возможные варианты: бытовой конфликт, пьяная ссора, что-то личное. Вероятнее всего – первое или второе.

Дорожка к танцплощадке была обсажена тополями, уже почти голыми. На скамейке у входа сидел мужчина – лет тридцати пяти, в рабочем пиджаке, с тряпкой, прижатой к плечу. Тряпка была красной. Рядом с ним стояла женщина в плаще и плакала в голос. Чуть дальше на земле сидел второй мужчина – помоложе, лет двадцать восемь, с разбитым носом и таким видом, будто он одновременно и герой, и уже жалеет об этом.

Тут же был участковый – я его не знал, память тела выдала только имя: Семёнов, крупный, с красным лицом. Стоял, смотрел с выражением человека, которого оторвали от чего-то важного.

– Что тут? – спросил Горелов.

– Вот этот, – Семёнов кивнул на молодого с разбитым носом, – пырнул вот этого, – кивок на сидящего с тряпкой. – Из-за бабы.

– Из-за меня? – вскинулась женщина. – Из-за меня⁈ Я тут при чём вообще!

– Тихо, – сказал Горелов без повышения голоса. Она замолчала – не сразу, но замолчала.

Я подошёл к пострадавшему, присел рядом.

– Покажите.

Он отнял тряпку. Рана была на плече – неглубокая, скорее всего, вскользь задело. Крови много, но не опасно.

– Скорую вызвали? – спросил я.

– Едет, – сказал Семёнов.

– Хорошо. – Я встал, посмотрел на молодого. – Как тебя зовут?

– Котов. Андрей.

– Котов Андрей. Нож где?

Он мотнул головой в сторону урны. Я подошёл, заглянул – нож лежал сверху, обычный складной, с деревянными накладками. Не трогать, это для протокола.

– Пьяный? – спросил я.

– Выпил немного.

– Немного – это сколько?

Он подумал.

– Пол-литра, может.

– Может, или пол-литра?

– Пол-литра.

– Хорошо, – сказал я. – Сиди, никуда не уходи.

Горелов уже разговаривал с Семёновым – тихо, в стороне. Я подошёл к женщине. Она стояла, сжав руки на груди, смотрела то на одного, то на другого – растерянная, красная от слёз.

– Что случилось? – спросил я. – Своими словами, по порядку.

– Да они идиоты оба, – сказала она. – Колька – это вот который сидит – он мой муж. А Андрей – ну, знакомый. Просто знакомый! Мы танцевали, Колька увидел, ну и… – Она махнула рукой. – Они всегда так.

– Всегда?

– Ну, Колька ревнивый. Это уже третий раз за год.

– Третий раз с ножом?

– Нет, нет, ножа раньше не было. Просто дрались.

Я кивнул. Посмотрел на Кольку – тот смотрел на жену с таким выражением, в котором обида и виноватость боролись за первое место. Обычная история. Банальная. Два взрослых человека, которые не умеют решать проблемы словами.

Приехала скорая, забрала Кольку. Котова Горелов отвёл к машине – составлять протокол. Я подошёл к Семёнову.

– Котова возьмут? – спросил я.

– За что? – сказал Семёнов. – Потерпевший заявление писать не будет, это понятно. Жена не даст. Запротоколируем хулиганство, штраф выпишем.

– Штраф, – повторил я.

– А что ты хочешь? Судить его за что?

– За то, что пырнул человека ножом.

Семёнов посмотрел на меня как на немного странного.

– Слушай, ты первый день, что ли?

– Второй, – сказал я.

– Вот именно. – Он достал папиросу. – Там семья. Жена не даст показания против мужа, потерпевший заявление заберёт, потому что ему с этой семьёй ещё в одном доме жить. Что ты с этим сделаешь?

Я мог бы многое сказать. Не сказал ничего – потому что он был прав по факту, даже если не прав по существу. Повернулся и пошёл к Горелову.

– Отпустим Котова? – спросил я.

– Штраф и подписка, – сказал Горелов. – Потерпевший заявление не напишет.

– Ты уверен?

– Четыре года работаю с этим участком. Уверен.

Я замолчал. Смотрел на Котова – тот сидел на заднем сиденье «уазика», хмурый, протрезвевший. Нормальный с виду мужик. Но он воткнул нож в человека из-за того, что тот танцевал с чужой женой.

– Степан Иванович, – сказал я.

– М?

– А если в следующий раз он не плечо заденет?

Горелов посмотрел на меня долго. Потом сказал – без раздражения, но твёрдо:

– Тогда будет другое дело. А пока – вот это.

Он кивнул на блокнот с протоколом. Я не ответил.

Мы оформили Котова, отпустили, поехали обратно. Я сидел на пассажирском сиденье и смотрел на дорогу. Думал о том, что это называлось – и дома тоже иногда называлось – «не наше дело». Семейное. Бытовое. Само рассосётся. А потом не рассасывалось – и тогда уже было наше дело, только уже поздно.

Горелов чувствовал моё молчание.

– Первый раз всегда так, – сказал он. – Потом привыкаешь.

– К чему?

– К тому, что нельзя всё. Только часть.

Я смотрел в окно.

– Я понимаю, – сказал я. – Но привыкать не собираюсь.

Горелов промолчал. Кажется, это его устроило.

В отдел вернулись около шести. Петрухин ушёл, Маша ещё печатала – методично, как паровая машина. Я сел за свой стол, достал из ящика папку с заявлениями по кражам, положил перед Гореловым.

– Вот, – сказал я.

Он взял, полистал. Молча. Я наблюдал за его лицом – опытный опер читает документы иначе, чем просто читает: сканирует, останавливается на деталях, возвращается.

– Три квартиры, – сказал он наконец. – Заречный район. Без следов взлома.

– И все трое пострадавших – люди с достатком. Я проверил адреса: улица Строителей, улица Победы, Садовая. Это всё один квартал. – Я помолчал. – И все трое в течение месяца до кражи обращались в ЖЭК. Один – по поводу обмена площади, второй – после ремонта трубы, третий – по поводу переезда.

Горелов поднял голову.

– Откуда ты знаешь про ЖЭК?

– Читал заявления внимательно. Там упоминается, по касательной.

– По касательной, – повторил он. – Ты всё читаешь вот так?

– Стараюсь.

Он снова посмотрел в бумаги. Помолчал.

– Ладно, – сказал он. – Завтра сходим в ЖЭК. Посмотрим на их журналы.

– Хорошо, – сказал я.

– Только тихо, – добавил он. – Без шума. Если это ЖЭК – там кто-то из сотрудников. Спугнём – уйдут.

– Понимаю.

Горелов встал, надел пальто. Уже у двери остановился.

– Воронов.

– Да?

– Ты хорошо смотришь, – сказал он. Не с теплотой – просто констатировал. Так же, как утром констатировал, что я пришёл рано. – Это полезно.

Ушёл. Я сидел ещё минут десять, перечитывал бумаги, потом собрался и тоже пошёл.

На улице было уже темно – в сентябре темнеет рано. Я шёл по проспекту Ленина, поднял воротник, сунул руки в карманы кителя. Ботинки постукивали по асфальту – не мои ботинки, в смысле, не те, которые я выбрал бы сам, но других не было.

Думал о Котове. О Пименове. О трёх кражах в Заречном районе.

Думал о Зое – первый раз за день, и почувствовал что-то неприятное: не острое горе, а тупую, фоновую боль. Она там, в другом времени, в другой жизни. Маша там. Они, наверное, уже знают про аварию на МКАДе. Белый «Хавал», правый ряд, пятница вечером. Что там осталось от машины – я не знал. Что там осталось от меня – тоже не знал.

Странно думать о своей смерти в прошедшем времени.

Я остановился у витрины хозяйственного магазина – там в окне стояли кастрюли, тазы, всякая утварь. Посмотрел на своё отражение в стекле. Молодое незнакомое лицо смотрело обратно. Я уже привыкал к нему – за день привык, как привыкают к новой квартире: сначала всё не то, потом просто квартира.

Пошёл дальше.

В коммуналке в коридоре горел свет.

Я снял китель в своей комнате, повесил на спинку стула, переоделся в гражданское – брюки, рубашка. Из кухни шёл запах. Хороший запах – жареный лук и что-то ещё, мясное.

Я вышел в коридор, прошёл на кухню.

Нина Васильевна стояла у плиты. Обернулась, когда я вошёл.

– Пришёл, – сказала она.

– Пришёл.

– Руки мой, садись.

Я помыл руки у раковины, сел за стол. Она поставила передо мной тарелку – котлеты с картошкой, серьёзные, домашние, не столовские. Хлеб. Стакан с компотом.

– Это за что? – спросил я.

Она удивлённо посмотрела на меня.

– Что – за что?

– Ну, котлеты. Вчера гречка, сегодня котлеты.

– Живёшь же, – сказала она, как будто это всё объясняло.

Я помолчал. Потом начал есть. Котлеты были хорошими – с луком, плотные, правильно поджаренные. Я не ел домашней еды давно – в том смысле, что дома не готовил, питался столовой и всякой готовой едой из магазина. Здесь это было невозможно – здесь надо было либо готовить самому, либо вот так. Либо пирожковая на проспекте.

Нина Васильевна убиралась за плитой, потом налила себе чаю, села напротив с чашкой и газетой.

Мы помолчали – хорошо, без напряжения.

– Тяжёлый день? – спросила она, не отрываясь от газеты.

– Средний.

– Значит, тяжёлый, – сказала она. – Когда средний – говорят «нормальный».

Я подумал. Наверное, она была права.

– Видел, как человека с ножевым увозили, – сказал я. – Ничего страшного, жить будет. Но неприятно.

– Первый раз?

– На этой работе – да.

Она кивнула, перевернула страницу газеты.

– Мой муж говорил: к этому не привыкаешь. Привыкаешь делать своё дело несмотря на это. Это разные вещи.

Я перестал жевать.

– Он давно умер? – спросил я.

– Семь лет назад, – сказала она ровно. – За столом, прямо на работе. Инфаркт. – Пауза. – Расследование вёл, большое, полгода. Не закончил.

– Жалеете?

Она подняла голову от газеты, посмотрела на меня.

– О чём?

– Что он занимался этим. Такой работой.

Она подумала – серьёзно, без спешки.

– Нет, – сказала она. – Он любил её. Это было видно. Такие люди – если не делают то, что должны, – они и так умирают. Просто по-другому.

Я смотрел на неё. Она снова смотрела в газету.

– Поешь до конца, – сказала она. – Картошка остынет.

Я доел. Помыл тарелку, поставил на место. Налил себе чаю из чайника, сел обратно.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– У вас кран в ванной нормально работает?

Она удивлённо посмотрела на меня.

– Вроде да. А что?

– Ничего. Просто если что – скажите.

Она смотрела на меня секунду, потом вернулась к газете.

– Скажу.

Мы ещё немного посидели молча. За окном кухни была темнота и редкие фонари. По улице прошёл трамвай – далеко, почти неслышно.

Я думал о барахолке. О ЖЭКе, в который мы пойдём завтра. О Котове, которого отпустили со штрафом. О Горелове, который сказал «ты хорошо смотришь» – просто, без лишнего.

Потом я думал о Маше. Ей было восемь лет. В пятницу вечером, когда я ехал домой, она, наверное, уже спала – она рано ложилась. Может, не спала. Может, смотрела мультики. Я не знал, это меня беспокоило тупо и постоянно, как больной зуб, к которому не хочешь прикасаться языком, но он всё равно там.

– Спокойной ночи, – сказал я, вставая.

– Спокойной ночи, Алёша.

Я пошёл к себе. Лёг на кушетку, закинул руки за голову.

Где-то за стеной тихо капал кран – не у меня, у кого-то из соседей. Я лежал и слышал его, и думал, что завтра надо спросить у Нины Васильевны, у кого именно. Может, помогу.

Потом достал из-под матраса тетрадь, раскрыл на той странице, где вчера написал «дела текущие» и оставил пустое место. При свете лампы написал:

Барахолка. ЖЭК, трое пострадавших, один район. Зоя – нервничала. Проверить журналы.

Подумал. Добавил:

Котов А. Штраф. Жена не даст показания. Через год – или не через год – будет следующий раз. Ничего не могу.

Закрыл тетрадь. Убрал под матрас.

Потушил лампу.

В темноте было тихо. Только тот далёкий кран – кап, кап, кап – как метроном, который кто-то забыл выключить.

Я закрыл глаза.

Глава 3

Горелов пришёл в восемь, как вчера.

Я уже сидел за столом – снова раньше, снова с чаем в подстаканнике. Он посмотрел на меня, не удивившись, повесил пальто, достал папиросу. Утренний ритуал, теперь мне знакомый.

– ЖЭК в девять открывается, – сказал он, не здороваясь. – Пойдём пешком, тут близко.

– Хорошо.

– Ты вчера думал про это?

– Да.

– И?

Я достал из ящика стола лист бумаги, на котором вечером записал кое-что. Три кражи, три адреса, три обращения в ЖЭК в течение месяца до каждой кражи. Дата обращения, дата кражи, промежуток. Семь дней, одиннадцать дней, девять дней. Достаточно, чтобы выбрать момент, но не так много, чтобы данные устарели.

Горелов взял лист, прочитал. Молча вернул.

– Ты и ночью работал?

– Вечером. Не спалось.

Он помолчал, закуривая.

– Значит, кто-то в ЖЭКе смотрит на карточки жильцов и понимает, у кого есть что взять.

– Да. Перед переездом или обменом люди перечисляют имущество. При ремонте трубы мастер ходит по квартире, видит обстановку. Данные оседают в ЖЭКе.

– Это мог быть мастер.

– Мог. Но тогда три кражи из разных домов – это три разных мастера или один, который работает по всему кварталу. Проще предположить одного человека за бумагами.

Горелов затянулся, выпустил дым к потолку.

– Хорошо рассуждаешь, – сказал он. Не похвала – наблюдение. – Откуда?

– Читал много, – сказал я.

Это была правда, если считать двенадцать лет оперативной работы разновидностью чтения.

ЖЭК номер семнадцать находился в кирпичном одноэтажном здании на улице Победы – угловом, с облупившейся вывеской и двумя ступенями у входа, одна из которых была треснута. Внутри пахло канцелярией и старой бумагой. Дощатый пол, крашенный коричневой краской, скрипел под ногами.

За деревянным барьером сидели три женщины. Одна – пожилая, с халой на голове, печатала что-то. Вторая – молодая, лет двадцати пяти, разбирала бумаги. Третья – лет сорока пяти, крупная, светловолосая – разговаривала по телефону.

Я смотрел на светловолосую. Горелов показал удостоверение молодой.

– Горелов, угро. Нам нужно посмотреть журналы обращений граждан за последние два месяца.

Молодая растерялась – посмотрела на светловолосую. Та закончила говорить по телефону, положила трубку, обернулась.

– Это по какому поводу?

– Рабочий, – сказал Горелов.

Светловолосая смотрела на него секунду. Потом на меня. Потом встала.

– Журналы у нас хранятся в архиве. Я могу помочь найти нужное, если скажете, что именно.

– Нам нужно самим посмотреть, – сказал я.

Она чуть помедлила – совсем немного, доля секунды. Потом улыбнулась профессионально.

– Конечно. Пройдёмте.

Архив оказался небольшой комнатой с металлическими стеллажами вдоль стен. Папки, журналы, картонные коробки – всё аккуратно подписано, советский порядок в советских бумагах. Светловолосая принесла нам два журнала – август и сентябрь – и вышла.

Я взял сентябрьский, Горелов – августовский.

Мы читали молча. Журнал был обычным: дата, адрес, тип обращения, фамилия сотрудника, принявшего заявку. Я листал и смотрел на графу «сотрудник».

Через десять минут я нашёл то, что ожидал найти.

Все три адреса пострадавших – улица Строителей, улица Победы, Садовая – в журнале стояли с одной и той же фамилией в графе сотрудника. Зоя Кравцова.

– Степан Иванович, – тихо сказал я.

Горелов посмотрел через плечо. Я показал пальцем. Он прочитал. Кивнул – едва заметно.

Я аккуратно переписал данные в блокнот, закрыл журнал, поставил на место. Мы вышли из архива. Светловолосая стояла у своего стола – делала вид, что занята бумагами.

– Нашли что нужно? – спросила она.

– Да, спасибо, – сказал Горелов. – У вас работает Кравцова Зоя…

– Зинаида Александровна, – поправила светловолосая.

– Зинаида Александровна Кравцова. Она сейчас здесь?

– Нет. У неё сегодня выходной.

– Понятно. Спасибо.

Мы вышли. На ступеньках Горелов закурил. Я стоял рядом, смотрел на улицу. По тротуару шла женщина с двумя авоськами, обе тяжёлые, она несла их ровно, привыкнув.

– Не берём её сейчас, – сказал Горелов. – Нужно посмотреть, кому она передаёт. Иначе закроем только её, а дальше ничего.

– Согласен.

– Завтра выйдет – понаблюдаем.

– Хорошо.

Он докурил, бросил окурок.

– Ты хорошо работаешь с бумагами, – сказал он. – Это не все умеют. Обычно молодые рвутся бежать и хватать. А ты сидишь и читаешь.

– Торопливость тут не помогает, – сказал я.

– Именно. – Он посмотрел на меня коротко. – Пошли. Нас ждут.

– Куда?

– На завод. Там вчера директор умер.

Завод «Красный металлург» стоял на северной окраине города – я видел его трубы с первого дня, они торчали над крышами. Вблизи он оказался ещё больше, чем казался издали: длинные корпуса из красного кирпича, ворота с красной звездой над аркой, проходная с турникетом. Вохровец у ворот проверил удостоверения без особого интереса, махнул рукой – проходите.

Нас встречал заместитель директора по производству – невысокий мужчина лет пятидесяти, в костюме и с таким видом, будто он одновременно очень занят и очень напуган. Фамилия Сырцов, это я запомнил сразу.

– Ужасное событие, – говорил он, ведя нас по коридору. – Совершенно неожиданно. Николай Иванович был в полном здравии, никаких жалоб, вчера ещё на планёрке сидел, всё нормально.

– Когда его обнаружили? – спросил Горелов.

– Утром. Уборщица Галина Тимофеевна пришла в начале восьмого, он уже… – Сырцов сглотнул. – За столом сидел. Она решила, что спит. Потрогала – а он холодный.

– Доктор когда приехал?

– Быстро приехал. Наш медпункт тут же, Семён Борисович пришёл через пять минут. Он и констатировал. Инфаркт.

– Семён Борисович сейчас здесь?

– Да, в медпункте.

– Хорошо. Сначала в кабинет.

Кабинет директора был на втором этаже – просторный, с большим столом, двумя шкафами со стёклами, диваном вдоль стены. Портрет Брежнева над столом, разумеется. На столе был полный порядок: бумаги сложены стопкой, ручки в стакане-подставке, пепельница пустая. Чистая пепельница – значит, не курил в кабинете или курил и убирал. Рядом со стопкой бумаг стоял стакан с водой. Почти полный.

Я остановился в дверях и смотрел на кабинет, не заходя.

Горелов прошёл к столу, нагнулся, посмотрел на кресло, на пол рядом. Потом выпрямился.

– Где тело?

– В морге уже. Семён Борисович распорядился.

– Быстро распорядился, – сказал Горелов без особого выражения.

Я вошёл в кабинет. Прошёлся медленно – от двери к столу, потом вдоль окна, потом обратно. Смотрел на пол, на поверхности, на мелочи.

Три вещи.

Первое – стакан с водой. Почти полный. Если человеку плохо с сердцем, он, как правило, тянется к воде – пьёт или пытается выпить. Стакан должен быть опрокинут, или пустой, или хотя бы сдвинут с места. Этот стоял ровно. Идеально ровно.

Второе – ручки в стакане-подставке. Пять ручек, все смотрят в одну сторону – кончиками вверх, аккуратно. Люди, которые умирают внезапно за столом, не успевают аккуратно поставить ручки. Скорее всего, они уже стояли так, и он их не трогал. Но это значит, что он не работал перед смертью – просто сидел. Зачем?

Третье – запах. Едва уловимый, кисловатый, химический. Не табак, не что-то знакомое. Я пытался вспомнить, где слышал такое, и не мог. Но оно было – очень слабо, на грани.

Горелов смотрел на меня.

– Что?

– Ничего, – сказал я. – Посмотрим ещё на доктора.

Сырцов провёл нас в медпункт. Семён Борисович оказался маленьким и сухим мужчиной лет шестидесяти, с аккуратными усиками и взглядом человека, который привык, что ему доверяют. Доктор старой закалки – такие умеют говорить авторитетно и неторопливо.

– Сердечная недостаточность, – сказал он, когда Горелов спросил. – Острая. Возраст, нагрузки, стресс. Совершенно не удивительно. Я Николаю Ивановичу сам говорил – беречься надо, режим. Он только рукой махал.

– Внешние признаки были?

– Какие внешние признаки? Инфаркт – это внутреннее. Цвет лица немного синюшный, но это постмортальные изменения, нормально.

– Вы давно его наблюдали?

– Лет восемь, как он на заводе. Гипертония у него была, это да. Но таблетки пил, следил.

Горелов кивал и записывал. Я сидел на стуле у стены и смотрел на Семёна Борисовича.

– Скажите, – сказал я. – Вы когда пришли в кабинет, что-нибудь необычное заметили?

Доктор посмотрел на меня с лёгким удивлением – кто этот молодой, что задаёт вопросы?

– Необычное?

– Запах, например.

– Запах? – Он чуть помедлил. – Нет. Обычный кабинет.

Слишком быстро сказал «нет» и слишком медленно подумал перед этим. Я отметил и промолчал.

– Спасибо, – сказал Горелов, закрывая блокнот. – Если понадобитесь – позвоним.

На улице, у машины, Горелов остановился и посмотрел на меня.

– Ну?

– Это не инфаркт, – сказал я.

Горелов молчал секунду.

– Откуда уверен?

– Стакан с водой стоит ровно. Человек с острым сердечным приступом не оставляет ровно стоящий стакан с водой. – Я помолчал. – И запах. В кабинете был запах – едва уловимый, химический. Доктор заметил его тоже, но сказал «нет».

– Ты думаешь, доктор врёт?

– Я думаю, доктор испугался. Это немного другое.

Горелов достал папиросу. Думал.

– Официально дело ведётся как несчастный случай, – сказал он наконец. – Нечаев его уже закрыл вчера вечером, я видел бумагу. Чтобы открыть снова – нужны основания.

– Я знаю.

– У тебя есть основания?

– У меня есть наблюдения, – сказал я. – Это не одно и то же.

Горелов закурил, посмотрел на заводские трубы. Над ними тянулся белый дым в серое небо.

– Ты понимаешь, – сказал он медленно, – что этот завод – это горком, это план, это люди наверху. Если ты начнёшь копать и ничего не найдёшь – нам обоим будет нехорошо.

– Понимаю.

– И всё равно хочешь?

Я подумал секунду. Не потому что сомневался – просто вопрос был честный, и он заслуживал честного ответа.

– Там есть что копать, – сказал я. – Я это чувствую. А чувствую я редко, когда ошибаюсь.

Горелов смотрел на меня долго. Потом затянулся последний раз, бросил окурок.

– Ладно, – сказал он. – Тихо. Без бумаг пока. Смотри, ищи. Если найдёшь что-то твёрдое – поговорим с Нечаевым.

– Договорились.

– И ещё, – добавил он, садясь в машину. – Об этом никому.

– Само собой.

После завода мы разделились – Горелов поехал на другой вызов, я пошёл пешком обратно в отдел. Мне нужно было подумать.

Шёл по проспекту Ленина, засунув руки в карманы, и перебирал в голове то, что знал. Савченко мёртв. Официально – инфаркт. Неофициально – три детали, которые с инфарктом не вяжутся. Доктор что-то заметил и промолчал. Это означало либо испуг, либо соучастие – разница в степени вины, а не в факте.

Нужен был кто-то, кто знал Савченко близко. Не сослуживец, не замдиректора в костюме – кто-то, кто видел его как человека.

Память тела молчала – она не знала людей с этого завода. Но у меня был Митрич.

Митрич жил в двух кварталах от горотдела, в полуподвале, который он называл квартирой. Я зашёл к нему без предупреждения – так было принято, он сам сказал.