Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

Глава 12

В четверг тридцать первого января на планёрке Нечаев распределял дела.

– В Заречном – серия угонов. Третий мотоцикл за две недели. Вчера ночью – четвёртый. Хозяин утром заявил.

Петрухин фыркнул:

– Молодёжь балуется.

– Балуется или нет – но статья есть. Кому?

Горелов посмотрел на меня.

– Возьмём с Вороновым.

– Берите.

После планёрки мы остались в кабинете. Горелов разворачивал карту Заречного – тонкую схему, выщипанную из общей карты района.

– Четыре мотоцикла, – сказал он. – Все – в одном радиусе, два километра. Все – за две недели, ночью. Кто‑то местный, знает дворы.

– Молодые?

– Возможно. Старики так не делают.

– Оставляют где?

– Один нашли – на пустыре за бараками, разобранный. Снимали запчасти. Двух не нашли – увезли куда‑то. Четвёртый – заявление вчера, ещё не искали.

Я смотрел на карту. Заречный – окраина, деревянные дома, бараки, новостройки на дальнем краю. Два километра – это десять‑пятнадцать домов, из которых нужно выкопать пацанов.

– Хорь?

– Хорь, – кивнул Горелов. – Он там не часто бывает, но связи есть. Спрошу.

– Я к нему сейчас.

– Иди.

К Хорю я пришёл к одиннадцати. Сторожка, печка, чай. Ковпак на полу – поднял голову, опустил. Привык уже.

– Воронов.

– Хорь. Угоны в Заречном слышал?

– Слышал.

– Кто?

Он подумал.

– Молодёжь. Точно. Знаю человека, через которого сбывают запчасти. Скупщик в Заречном – Севастьянов, дом тридцать четыре по Береговой. Он не блатной, обычный жулик. Лет пятидесяти. Принимает у пацанов, перепродаёт через свой канал.

– Кто пацаны?

– Не знаю поимённо. Но – слышал, что компания. Четверо или пятеро. Ходят вместе. Главного зовут Жгут – настоящего имени не знаю. Лет восемнадцати, отсидел уже один раз малолетку за хулиганство.

– Севастьянов скажет?

– Если правильно подойти – скажет. Деньгами не подкупишь, прижать надо. У него самого статья за скупку – если сядет, полтора года минимум.

– Понятно.

Я записал.

– Хорь.

– Да?

– Спасибо.

– Не за что.

В пятницу мы с Гореловым пошли к Севастьянову. Без формы, в гражданском. В обед – он дома, я знал из утреннего опроса соседей.

Дом тридцать четыре – обычная деревянная пятистенка, с забором, с собакой во дворе. Я постучал.

Открыл крупный мужчина с обвисшим лицом. В свитере, в тапочках.

– Чего?

– Севастьянов? Угрозыск. Поговорить.

Он замер на секунду.

– Заходите.

Мы вошли. Жена его сидела на кухне – чистила картошку. Поглядела на нас, ничего не сказала.

В горнице сели за стол. Севастьянов – напротив, мы с Гореловым – рядом.

– Слушаю, – сказал он.

– Севастьянов, – Горелов начал без предисловий, – мы знаем, что вы скупщик. Что принимаете запчасти от пацанов с угнанных мотоциклов. Доказательства – собирали несколько недель. Сейчас – вопрос: пойдёте под статью один или сдадите тех, кто угоняет?

Он посмотрел на нас. Не возмутился, не отрицал. Подумал.

– Если сдам – мне что?

– Скупка – статья, но мы не открываем дело сегодня. Если сдадите – оставим скупку в стороне. Если не сдадите – берём по полному.

Он смотрел на стол. Долго.

– Жгут.

– Кто такой Жгут?

– Сорокин Андрей. Восемнадцать лет. Живёт на Береговой, шесть. С ним – четверо, все с одной улицы. Угоняют по очереди.

– Имена.

– Сорокин – главный. Костыль – это Костин Олег, ему семнадцать. Жбан – Жбанков Сергей, восемнадцать. Тимка – Тимохин Вася, шестнадцать. И ещё один новый – недавно прибился. Его не знаю. Молодой, лет шестнадцать. Запчасти приносят они вчетвером, новый – нет.

Я записывал. Внутри что‑то замерло – «новый, лет шестнадцать». Пашка, сын Геннадия, – семнадцать. Он мог быть.

– Когда последний раз приходили?

– Вчера. Привезли двигатель и колёса – с того, четвёртого. Я заплатил.

– Деньги где?

– Уже разнесли. Спрятать не успели.

– Часто приходят?

– Раз в неделю в среднем. Зависит от того, как угнали.

Горелов кивнул.

– Севастьянов. С завтра – наблюдаем за вами и за ними. Если появятся – сообщите дежурному в отдел. Ваше слово – оставим скупку.

– Понятно.

– Подтвердите письменно?

Он подумал. Кивнул.

– Подтвержу.

Мы взяли его объяснительную – без давления, без угроз. Он подписал. Мы вышли.

На улице Горелов сказал:

– Новый, шестнадцать лет. Жалеешь, что я его взял?

– Не знаю.

– Думаешь – сын Геннадия?

Я посмотрел на него.

– Возможно.

– Тогда – ты с ним сам разберёшься. Я не лезу.

– Спасибо.

В субботу я думал о Пашке весь день. Видел его несколько раз – мельком, на лестнице, во дворе. Рослый, худой, с тёмной чёлкой, с угрюмым взглядом подростка. Я никогда не разговаривал с ним больше, чем «здравствуй».

Геннадий – да. С Геннадием я говорил часто, особенно с тех пор, как он перестал пить. Они начали восстанавливать отношения – Нина Васильевна об этом говорила. Каток, рыбалка вместе. Это было хрупко, новое.

Если Пашка в банде – это сломает всё. Геннадий снова сорвётся. Я знал – по своей жизни, по таким же случаям.

Вечером я вышел во двор. Пашка был там – сидел на скамейке у подъезда, курил. Зимой, без шапки.

Я подошёл.

– Привет.

Он поднял глаза. Кивнул.

– Холодно.

– Ничего.

Сидел молча. Я тоже сел рядом – на другой край скамейки.

– Курить вредно, – сказал я.

– Знаю.

Молчание.

– Пашка. Школу заканчиваешь?

– В мае.

– Что дальше?

– Не знаю.

– Отец говорит – техникум.

– Отец всё говорит. Мне не туда.

– А куда тебе?

Он посмотрел на меня. Угрюмо.

– Не знаю. Куда‑то – не сюда.

– В армию?

– Может быть.

Он погасил папиросу о скамейку. Встал.

– Пойду.

– Пашка.

– Что?

Я смотрел на него. Хотел сказать что‑то – но не нашёл слов. Просто:

– Береги себя.

Он усмехнулся.

– Хорошо.

Ушёл в подъезд.

Я остался на скамейке. Сидел минуту.

Потом – пошёл к Геннадию.

Я постучал в его комнату. Геннадий открыл – в свитере, с книгой в руке. Удивился.

– Алёша?

– Можно поговорить?

– Заходи.

Комната у него была маленькая, проходная – он тут жил один с тех пор, как Тамара ушла лет пять назад. Кровать, шкаф, стол, две полки с книгами. Чисто, аккуратно.

Я сел на стул. Он – на кровать.

– Геннадий.

– Слушаю.

– Это – серьёзный разговор. И – может быть тяжёлый.

– Понимаю.

Я подумал, как сказать. Решил – прямо.

– У меня в работе сейчас – серия угонов мотоциклов в Заречном. Молодёжная банда. Один из информаторов сегодня сказал – у банды есть «новый», молодой парень, лет шестнадцати. Имя пока не названо. Я подумал – спросить вас.

Геннадий смотрел на меня. Лицо не двигалось.

– Пашка?

– Я не знаю. Возможно. Хочу узнать у вас.

Он закрыл глаза. Долго сидел так. Потом открыл.

– Алёша, – сказал он тихо. – Я думал, что ошибаюсь.

– В чём?

– В нём. Последние два месяца – он стал поздно приходить. Иногда – с деньгами в кармане. Я спрашивал – где? Он говорил – друг дал, на временно. Я не лез. Хотел – верить.

– И?

– Сейчас понимаю – нет. Это – банда. Я знаю эту компанию. Сорокин – Жгут – он у нас в подъезде вырос, я его знаю с детства. Плохой парень. Сидел уже. Если Пашка с ним – это вопрос времени, когда тоже сядет.

Я молчал. Геннадий смотрел в стену.

– Алёша. Я не пил полгода. Сейчас – хочется так, как никогда. Мне нужно – что‑нибудь делать, иначе я сорвусь.

– Не срывайтесь.

– Алёша. Скажите мне – что делать.

Я подумал.

– Геннадий. Слушайте. У меня есть план.

– Слушаю.

– Завтра – я сам поговорю с Пашкой. Не как мент – как сосед. Узнаю – действительно ли он там. Если да – у меня будет один шанс его вытащить, до того как Горелов и я возьмём банду.

– Какой шанс?

– Я закрою глаза на один эпизод. Если Пашка завязывает – я его не оформляю. Это нарушение для меня. Но – если он завяжет, отойдёт от компании, не пойдёт с ними дальше – я закрою глаза. Один раз.

Геннадий смотрел на меня.

– Это – ваш риск.

– Мой риск.

– Вы – для нас?

– Для Пашки. Чтобы не сел в шестнадцать.

Геннадий молчал минуту. Потом кивнул.

– Спасибо, Алёша.

– Не благодарите. Сначала – поговорю с ним.

– Когда?

– Завтра. Утром. Скажите ему – соседушка хочет с ним поговорить. Серьёзно. Чтоб пришёл в мою комнату в десять.

– Скажу.

– И – Геннадий. Не пейте сегодня. Прошу.

– Не буду.

Я вышел из его комнаты.

В воскресенье в десять Пашка постучал в мою дверь.

Я открыл. Он стоял – в свитере, в спортивных штанах, с угрюмым лицом, как всегда. Но – настороженный. Понял, что отец говорил серьёзно.

– Зайди.

Он зашёл. Я закрыл дверь.

Сел за стол, показал ему – «садись напротив». Он сел.

– Курить будешь?

– Нет.

Молчали. Он смотрел в стол.

– Пашка. Я знаю, что ты в банде Жгута.

Он замер. Поднял глаза.

– Кто сказал?

– Не важно. Я знаю. Скупщик ваш сдал. У меня – имена твоих друзей: Костыль, Жбан, Тимка. И «новый, шестнадцать лет, недавно прибился». Это – ты.

Он молчал.

– Сколько эпизодов на тебе?

– Один, – сказал он тихо.

– Один?

– Я был на одном – с ними. Они угоняли, я стоял рядом, на дозоре. Запчасти не носил, денег не получил. Жгут сказал – следующий раз получишь. Я – не пошёл.

– Когда был?

– На прошлой неделе, в среду.

– И больше – нет?

– Больше – нет.

– Почему не пошёл?

Он посмотрел в сторону.

– Думал. Дома – отец, последние месяцы – нормально живёт, не пьёт. Я с ним стал ходить – на каток, разговаривать. Если меня посадят – он сорвётся. Это я знаю.

Я смотрел на него. Это говорил мальчишка – не мужчина, не вор. Мальчишка.

– Пашка.

– Что?

– У тебя – один эпизод. Доказать его – у меня сложнее, чем эпизоды Жгута и других. На допросе скупщик не назвал тебя по имени – только «новый, не знаю». Если ты – отойдёшь сейчас, не пойдёшь с ними, я могу закрыть глаза. Один раз. На тебя.

Он смотрел на меня. Глаза начали блестеть – не плакать ещё, но близко.

– Серьёзно?

– Серьёзно. Но условия – жёсткие. Первое – с компанией завязываешь. Сегодня. Не приходишь к ним, не отвечаешь на звонок, не идёшь на их встречи. Если позвонят – скажешь «больше не могу, мать узнала, отец прибьёт».

– Понятно.

– Второе – об этом – никому. Ни матери, ни друзьям, ни Жгуту. Только отец знает, и я. Если хоть кто‑то ещё узнает – я не смогу тебя защитить. Я нарушаю служебный долг – и если это всплывёт, у меня будут проблемы.

– Никому.

– Третье – ты идёшь учиться. Куда – твой выбор, но идёшь. Не сидишь дома. Техникум, профучилище, армия – куда угодно, но в марте определись.

– Понял.

– Четвёртое – если я узнаю, что ты ещё раз связался с такими – оформляю по всем эпизодам. И этому, и тем, что ты не делал. Это будет жёстко.

Он смотрел на меня. Кивнул.

– Не свяжусь.

– Точно?

– Точно.

– Поклянись.

Он молчал секунду. Потом тихо:

– Клянусь. Матерью.

– Хорошо.

Молчали.

– Пашка. Пойди сейчас к отцу. Скажи ему – что говорил со мной, что обещал. Без подробностей. Скажи: «соседушка дал шанс, я взял». Этого достаточно.

– Скажу.

– И – Пашка.

– Что?

– Это – большой подарок, который ты получил. Не каждому в твоём возрасте такой даётся. Не растрать.

– Не растрачу.

Он встал. Стоял минуту, не зная что сказать. Потом тихо:

– Спасибо.

– Иди.

Он вышел. Я остался сидеть за столом.

В понедельник я работал с Гореловым по делу. Севастьянов сообщил – Жгут с компанией собираются ночью, в среду шестого, на угон пятого мотоцикла. Уже выбрали жертву. Севастьянов – будет дома, ждёт запчасти.

Мы планировали – засаду в среду ночью.

Во вторник пришла информация от Хоря – Чуня снова появился в Краснозаводске. Ездит по тем же бывшим связям Громова. Видимо, продолжает работу, начатую в декабре.

– Брать? – спросил Горелов.

Я подумал. Решил – нет.

– Не брать. Он – мелочь. Возьмём – получим только его. Если оставим под наблюдением – может вывести на следующее звено.

– Согласен.

– Передам Зимину через Валю – пусть он решает, как с ним поступить.

– Хорошо.

Я написал короткую записку. Без имён – только: «Чуня в городе, продолжает». Запечатал. В обед зашёл к Вале – отдал. Она кивнула, спрятала в карман.

– Передам.

– Спасибо, Валя.

В среду шестого февраля ночью мы взяли банду.

Засаду организовал Горелов – у дома потенциальной жертвы, в Заречном. Я был в группе – двое со мной и постовой. Жгут пришёл с двумя – Костылем и Жбаном. Тимка с ними не пошёл – заболел. «Нового» – Пашки – тоже не было.

Пацаны начали возиться у мотоцикла на улице. Жгут – за рулём, заводил. Костыль – открывал замок цепи. Жбан – стоял на дозоре.

Мы вышли из засады. Три человека. Жбан крикнул – «менты!». Жгут попытался уехать – не успел, мотоцикл не завёлся. Костыль побежал – его взяли через пятьдесят метров.

Через двадцать минут все трое – в наших руках. Никто не сопротивлялся всерьёз – Жгут пытался ударить, но Горелов перехватил.

В отделе оформили. Жгут молчал. Костыль и Жбан – заговорили. Назвали схему, скупщика, эпизоды. Подтвердили – вчетвером. Без «нового».

– А кто пятый? – спросил Горелов на допросе. – Севастьянов сказал – «новый, шестнадцать лет».

Костыль пожал плечами.

– Был один. На прошлой неделе. Один раз. Парень с нашего района. Передумал, не пошёл больше.

– Имя?

– Не помню.

– Кличка?

– Не было клички. Просто – пацан.

Горелов посмотрел на меня – мельком. Я не дрогнул.

– Хорошо. Один раз – без клички – отдельно искать не будем, – сказал Горелов. – Главное – главную банду взяли.

Костыль пожал плечом.

– Как хотите.

В четверг и пятницу мы оформляли дело. Всё прошло чисто. Никакого «нового шестнадцатилетнего» в материалах не появилось.

В пятницу вечером, когда выходили из отдела, Горелов сказал тихо:

– Алёша.

– Что?

– Ты в форме. Что бы ты ни сделал – это твоё дело, я не лезу. Но – будь осторожен. Один раз – можно. Регулярно – нельзя.

Я посмотрел на него.

– Один раз.

– Хорошо.

Мы шли к остановке. Снег под ногами скрипел. Молчали.

В субботу я сидел дома. Открыл матрас – достал папку Митрича. Положил на стол.

Сидел, смотрел.

В этой папке – протокол вскрытия Воронова Алексея Михайловича. Девятнадцатый год его жизни закончился в Москве, на заводе имени Орджоникидзе, семнадцатого марта семьдесят пятого года. Внутренний врач написал – удушение. Внешний акт – несчастный случай. Кто‑то заменил.

Кому показать первой? Я думал об этом всю неделю.

Ирина – она увидит юридическую сторону, скажет «материал для дела». Это правильно – но это не главное в папке.

Митрич – он передал её. Он знает, что в ней. С ним нужно поговорить о другом – где он взял.

Зимин – скорее всего, он уже знает. Или – не знает, но узнает быстро. Показывать ему смысла нет.

Никому. Сначала – самому пожить с этим. Понять.

Я закрыл папку. Спрятал в тетрадь. Тетрадь – под матрас.

Сел.

Воронов А. М. был – реальный человек. Девятнадцать лет, рабочий завода. Я ничего о нём не знал – кроме фамилии и даты смерти. Сейчас – знаю чуть больше. Его – задушили. Кто‑то – подменил протокол. Это значит – это было организовано. Не случайная драка, не пьяная разборка.

Двадцатидвухлетний рабочий – что он мог знать или видеть? Что‑то – на заводе. Может быть – про схему. Завод имени Орджоникидзе в Москве – производит оборонное оборудование. Возможно – туда же тянулась связь, что и через Громова в Краснозаводске. Если так – Воронов А. М. видел что‑то, и его убрали.

И – я живу в его теле. Сначала – случайно. Сейчас – уже не случайно. Я начал работу, которую не закончил он. Может быть – его последняя мысль перед смертью была: «как жалко, что не успею всё рассказать». А – я успеваю.

Это была странная мысль. Не утешительная – но какая‑то. Связь через тело, которое я не выбирал.

Я лёг на кровать. Лежал, смотрел в потолок.

Завтра – воскресенье. У Ирины. Может быть – расскажу про папку. Или – нет.

В воскресенье я был у Ирины.

Она готовила ужин. Я сидел на кухне, наблюдал. Она резала овощи, ставила воду на плиту. В уютном свитере, волосы распущены, как дома.

– Алексей.

– М?

– Ты уже неделю – не здесь.

– В смысле?

– Думаешь о чём‑то. Молчишь больше.

Я смотрел на неё. Решил.

– Ира.

– Что?

– Я тебе кое‑что покажу. После ужина. В другой раз я бы не стал – но хочу, чтобы ты знала.

Она посмотрела на меня.

– Хорошо.

Мы поужинали. Молча, спокойно. Потом помыли посуду. Потом я сказал:

– Подожди.

Я пошёл в прихожую. В кармане пальто лежала папка – я её взял с собой, в свернутом виде. Принёс в комнату, положил на стол.

Ирина села на диван. Я – рядом.

– Что это?

– Папка из Москвы. Получил в среду на прошлой неделе. Через Митрича.

– Митрича?

– Старый сосед. У него – связи в МУРе. Через своих – достал.

Я открыл первый лист. Она наклонилась, читала. Долго.

Потом – посмотрела на меня.

– Воронов А. М. Это – твой родственник?

Я подумал. Решил – наполовину правду.

– Это – человек, чья смерть имеет отношение к моему делу. К Громову, к Терентьеву. Воронов А. М. работал на московском заводе. В семьдесят пятом – нашёл что‑то. Его убрали. Подменили протокол вскрытия.

Она перечитала листок. Изучала.

– Удушение.

– Да.

– И – внешний акт говорит «несчастный случай».

– Да.

– Это уже доказано документально?

– Это – копия внутреннего протокола, который был в архиве МУРа. Внешний акт – лежит в архиве завода и в загсе.

– Если поднять оба и сравнить – дело откроется.

– Да.

– Алексей. Это – серьёзно. Это – не один эпизод, а схема. Москва. Здесь – давление на нашу прокуратуру. В Ленинграде – Алексеев. И – этот Воронов А. М. пятилетней давности. Это – целая сеть.

– Знаю.

– Что ты с папкой будешь делать?

– Хочу – поднять дело Воронова А. М. в Москве. Через прокуратуру. Через Зимина – проще, через тебя – медленнее, но чище.

Она задумалась.

– Через прокуратуру – это запрос в Московскую прокуратуру. Долго, бюрократично. Они могут отказать – «дело давно закрыто, оснований возобновлять нет».

– А Зимин?

– Зимин – быстрее, но непонятно. Я бы не стала ему всё показывать. Что он сделает с материалом – мы не знаем.

– Согласен.

Молчали.

– Алексей. У меня предложение. Я через мою однокурсницу из Москвы – она работает в прокуратуре района. Я ей напишу неофициально, попрошу проверить – есть ли в архиве следы дела Воронова А. М. Если есть – она сообщит, есть ли возможность возобновления. Это – медленнее, но безопаснее.

– Хорошо.

– Когда пишу?

– На этой неделе.

– Сделаю.

Я кивнул. Закрыл папку, отложил.

Мы сидели на диване. Молчали.

– Алексей.

– Что?

– Этот Воронов А. М. – он тебе чем‑то близок?

Я подумал. Сказал:

– Странно – да. Я узнал о нём недавно – но мне кажется, я ему обязан. Закрыть его дело. Узнать, кто его убил. Это – стало личным.

– Это – нормально. В нашей работе так бывает.

– Да.

Она положила руку мне на колено. Не говорила. Просто – была рядом.

Это было – то, что мне нужно. Не слова. Присутствие.

В понедельник одиннадцатого февраля Геннадий пришёл ко мне вечером. Без стука – постучал, я открыл. С бутылкой в руке. Не водки – наливки. Той самой, которая стояла у Нины Васильевны на полке.

– Алёша.

– Заходите.

Он зашёл. Поставил бутылку на стол. Сел.

Долго не говорил.

– Спасибо, – сказал наконец.

– Не за что.

– Очень за что. Пашка – другой стал. Не пьёт, не курит, ходит с книгами. На прошлой неделе сказал – буду в техникум поступать. По электротехнике, как я хотел.

– Хорошо.

– Алёша. Я знаю – ты мне жизнь сберёг. И ему. Это – больше, чем работа.

Я молчал.

– Налью? – спросил он.

– Нальёте.

Он налил. По рюмке.

– Не за бутылку, – сказал он. – За то, что Пашка живёт.

– За Пашку.

Выпили. Сидели, молчали.

– Геннадий.

– Что?

– Не пейте.

– Не буду. Это – единственная сегодня.

– Хорошо.

Он встал.

– Я пошёл. Спокойной ночи.

– Спокойной.

Он вышел.

Во вторник двенадцатого утром Нина Васильевна постучала в мою дверь. Это было – редкость. Обычно мы пересекались на кухне.

– Заходите.

Она зашла. Постояла у двери. Я сел за стол, она – на кровать.

– Алёша.

– Да?

– Геннадий мне сказал – спасибо тебе. Я не спрашиваю за что. Просто – молодец.

Я смотрел на неё.

– Нина Васильевна.

– М?

– Это – нарушение. Я закрыл глаза на одно. Если бы Горелов узнал прямо – он бы мог взять с меня объяснительную.

– Я не спрашиваю – что и как. Я знаю – ты сделал правильно. Это видно по Пашке – он другой стал. Это видно по Геннадию – он не пьёт. Это – твоё. Молодец.

Она встала.

– Иди работай. Не опаздывай.

Она вышла.

Я сидел за столом. Достал папку из тетради под матрасом. Положил на стол.

Воронов А. М. Девятнадцать лет. Завод Орджоникидзе. Удушен. Подменили протокол.

Я закрыл папку, спрятал обратно.

Жизнь в Краснозаводске продолжалась. Одно дело – закрыто, другое – впереди. Пашка спасён. Геннадий держится. Нина Васильевна – рядом. Ирина – со мной. Горелов – в команде. Нечаев – мягко прикрывает. Хорь – на станции. Валя – с письмами. Митрич – со своими каналами.

И – папка под матрасом. С протоколом вскрытия человека, в чьём теле я живу.

Я надел пальто, шапку, сапоги. Вышел на улицу.

Февральский мороз – двадцать. Снег под ногами скрипит. До отдела – пешком, двадцать минут.

Я шёл – в ритме, который стал привычным.

Мой город. Моя жизнь. Чужая, неожиданная – но уже моя.