Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

– Если у неё есть на руках. Просто – какую‑нибудь. Я её последний раз видела в прошлом году. С ней рядом не была три года. Хочется увидеть.

– Привезу.

– Спасибо.

В воскресенье девятого декабря я пошёл к Ирине.

Не знаю, почему именно в этот день. Может быть, потому что других выходных оставалось не так много. Она была дома – в свитере, с распущенными волосами, без всякого делового. Открыла, увидела меня, отступила.

– Заходи.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги.

– Я ненадолго, – сказал я. – Просто зашёл.

– Хорошо.

Она пошла на кухню. Я за ней.

Она поставила чайник. Я сел. Мы молчали – не от напряжения, просто так.

– Ира.

– Что?

– Я уезжаю в эту субботу.

– Знаю.

– Я хотел тебе сказать. Не там, не в прокуратуре. Здесь, у тебя.

Она посмотрела на меня.

– Что сказать?

Я подумал. Сказал то, что было.

– Что – спасибо. За то, что приняла Потапова. За то, что ждёшь.

Она молчала.

– Это мало или много – не знаю. Просто хотел сказать.

– Не мало.

Она поставила чашки. Села напротив.

– Алексей.

– Да?

– Когда вернёшься – придёшь?

– Приду.

– Просто так? Не по делу?

Я смотрел на неё.

– Просто так.

Она кивнула. Тихо.

Мы пили чай. Говорили о другом – о её матери в Сочи, о том, что она хотела бы туда поехать летом. О книгах, которые она читала. О том, что в декабре в Ленинграде темно – почти круглые сутки.

– Ты привыкнешь к темноте? – спросила она.

– Я привык к разному.

– Это не ответ.

– Это правда. Я не знаю, привыкну или нет. Постараюсь.

Она кивнула.

К девяти я встал. Она проводила до двери.

– До субботы ещё увидимся? – спросил я.

– В пятницу. Подпишу постановление по Потапову окончательно. Ты должен быть.

– Хорошо.

Она стояла в дверях. Я смотрел на неё. Хотел подойти, обнять – но не подошёл. Не сейчас. Не на пороге, второпях, когда я уезжаю на полтора месяца.

– До пятницы, – сказал я.

– До пятницы.

Я вышел.

В понедельник – в среду я работал интенсивно. Сдавал текущие папки Горелову. Объяснял, что и как. По Потапову – особенно подробно. Все мои зацепки, имена, связи – я разворачивал перед ним, как карту.

– Лапшин, – сказал я. – Ставровский. Ильин – умер, но проверить, действительно ли инфаркт. Васильев – переписка с Горьким семьдесят шестого, проверить, кому писал. Горбатый – никаких официальных вызовов, помнишь.

– Помню.

– И – Хорь. Если что нужно по уголовной линии – сам сходи. Возьми «Беломор», скажи, что от меня. Он поможет.

– Хорошо.

– И Валя‑почтальонша. Если что‑то по почтовой линии – она тоже от меня. Можно зайти.

– Знаю Валю. Она моей жене двоюродная тётка по мужу.

Я посмотрел на него.

– Серьёзно?

– Серьёзно. Краснозаводск маленький, я тебе говорил.

Я усмехнулся.

– Ты её через меня не открыл, значит. Она тебя сама знала.

– Знала. Просто не вмешивалась – пока тебе она была нужнее, чем мне. Она правильная, Воронов. Цени.

– Ценю.

В четверг тринадцатого Нечаев устроил короткое совещание – со мной, Гореловым и Петрухиным. Финальный инструктаж.

– Воронов, – сказал он. – Ленинград – Управление ГУВД, Литейный проспект. Ты подчиняешься майору Савицкому, начальнику отдела по нестандартным делам. Связь со мной – раз в неделю по телефону. Если что‑то срочное – телеграмма. Срок командировки – до десятого января, с возможным продлением до двадцать пятого.

– Принял.

– Документы я тебе подготовил. Командировочное удостоверение, справка по характеру задания, подъёмные – сто пятьдесят рублей. Гостиница «Октябрьская», номер за тобой забронирован. Билет в кармане. Поезд номер шесть, отправление в восемнадцать ноль‑ноль с нашего вокзала пятнадцатого декабря. Прибытие на Московский вокзал Ленинграда в одиннадцать пятьдесят шестнадцатого декабря.

– Понял.

– Горелов, ты – ответственный по связи. Все запросы Воронова из Ленинграда – через тебя.

– Принято.

– Петрухин – на тебя ложится текучка из его дел. Хулиганство в овощебазе закрой за неделю до Нового года. Магазин на Кировой – следить, чтобы не повторилось.

– Понял, – сказал Петрухин кисло. На него падало больше работы.

– Всё. Свободны.

Мы вышли. Горелов посмотрел на меня:

– Готов?

– Готов.

– Тогда завтра – последний день. Пятница. И – поехал.

– Поехал.

В пятницу четырнадцатого я был в прокуратуре в десять. Ирина встретила в своём кабинете – в строгом платье, с папкой передо мной.

– Постановление. Подписано вчера прокурором. С сегодняшнего числа дело Потапова Алексея Ильича возобновлено, мне поручено как помощнику прокурора. Тебе – оперативное сопровождение.

Я взял папку. В ней – постановление о возобновлении, с подписью прокурора района и печатью. С завтрашнего дня – документ обретал юридическую силу.

– Спасибо.

– Это твоё спасибо, не моё.

– И моё тоже.

Она кивнула.

– Алексей, у тебя ещё есть полчаса?

– Есть.

– Зайди ко мне в шесть. Вечером. Перед поездом.

– Поезд в шесть.

– А, верно. Тогда – в час, на обед. Пойдём в столовую.

– Хорошо.

В час мы пошли в столовую – небольшую, при здании прокуратуры, для своих. Взяли борщ, котлеты с пюре. Сели в углу.

– Алексей.

– Что?

– Я не хочу, чтобы ты прощался со мной так, будто на войну.

Я улыбнулся.

– Я не прощаюсь так.

– Хорошо. Но и я не прощаюсь так. Я просто – буду здесь. Когда вернёшься, я буду здесь. Это всё.

– Это много.

– Не много. Это – нормально.

Мы ели. Молчали.

– Ира.

– М?

– Если будет совсем плохо с Потаповым – отступи. Я серьёзно.

– Я тебе вчера сказала. Не отступлю.

– Тогда – будь осторожна.

– Буду.

Мы доели. Она встала. Я тоже.

– Ну, до января, – сказала она.

– До января.

Мы стояли у двери столовой. Она протянула руку – я взял её. Подержал секунду. Отпустил.

– До свидания, Алексей.

– До свидания, Ира.

Она ушла.

Вечером в пятницу я зашёл к Горелову. Не в отдел – домой.

Он жил в пятиэтажке на улице Гагарина, в двушке. Аня открыла, впустила. Дети – Мишка с книгой, Танька с куклой – посмотрели на меня и кивнули. Они меня знали – я бывал здесь несколько раз летом, после Громова.

– Ужинать будешь? – спросила Аня.

– Я ненадолго. Заглянул проститься.

– Обижусь, если уйдёшь без ужина.

Я остался. Аня поставила на стол пельмени – настоящие, налепленные с утра. Капуста, солёные огурцы, водка. Горелов налил по рюмке.

– За дорогу, – сказал он.

– За дорогу.

Мы выпили. Дети ели молча, потом ушли смотреть телевизор в комнату.

– Алёша, – сказала Аня. – Ты там осторожно.

– Все говорят.

– Все правильно говорят.

Она вышла из кухни – что‑то делать с детьми. Мы остались с Гореловым вдвоём.

– Юра.

– М?

– Если со мной что‑то случится – посмотри после, чтобы тетрадь под матрасом у Нины Васильевны не пропала.

Он посмотрел на меня. Долго.

– Что в тетради?

– Записи. Для меня. Мои. Если что – там.

– Понял.

– И – Ирину. Подержи в курсе. По Потапову. И вообще.

– Подержу.

– И Нину Васильевну – навести разок‑другой за это время. Просто так. Она будет рада.

– Алёша, – сказал Горелов. – Ты сейчас говоришь, как человек, который не уверен, что вернётся.

Я подумал.

– Я уверен, что вернусь. Просто – на всякий случай.

– На всякий случай – ладно. Договорились.

Мы ещё посидели. Допили чай. Я встал.

– Юра, спасибо. За всё.

– Иди уже. – Он улыбнулся. – Послезавтра уже будешь в Ленинграде завтракать.

Я обнял его – коротко, по‑мужски, неловко. Он похлопал меня по спине. Аня вышла из коридора, обняла тоже, тихо сказала:

– Возвращайся.

– Вернусь.

В субботу пятнадцатого декабря я проснулся в пять.

Поезд в шесть. Я собрал чемодан с вечера – оставались мелочи. Пироги Нины Васильевны и Вали – в отдельной сумке, в платках. Носки, шапка, перчатки, шарф. Бельё, бритва, зубная паста. Книгу – взял ту самую, которую Нина дала мне летом, Чехова. Перечитать.

В коридоре включил свет – тихо, чтобы не разбудить Геннадия. Зашёл на кухню – она уже горела.

Нина Васильевна сидела за столом. В халате, с чашкой чая. Не спала. Ждала меня.

– Не ложились?

– Спала. Встала к тебе.

Я сел. Она налила чай. Хлеб с маслом и вареньем – стояло на столе.

– Не хочу есть.

– Поешь. Дорога долгая.

Я поел. Молча. Она тоже.

– Алёша.

– Да?

– Я не буду провожать на вокзале.

– Я и не звал.

– Знаю. Но всё равно скажу. Я не люблю вокзалы. Особенно зимой.

– Понимаю.

Она встала, пошла в свою комнату. Вернулась с маленькой иконкой – Николая Чудотворца, на дереве, потёртая, тёмная.

– Возьми.

– Нина Васильевна, я…

– Не споришь. Возьми. Это не моё – это Петину. Он с ней войну прошёл. Я её хранила. Тебе – на дорогу.

Я взял. Маленькая, тёплая на ощупь.

– Назад принесёшь, когда вернёшься.

– Принесу.

Она кивнула. Села.

– Иди.

– Сейчас.

– Иди, иди. Тебе ещё пешком до вокзала. И – холодно.

Я встал. Подошёл к ней. Стоял секунду – не знал, как. Потом наклонился, поцеловал её в седые волосы – над виском.

Она не двинулась. Только закрыла глаза.

– До января, – сказал я.

– До января, Алёша. Береги себя.

Я взял чемодан, сумку с пирогами. Вышел.

На улице было темно. Шесть минус. Снег лежал – выпал на той неделе, теперь утоптан.

Я шёл к вокзалу пешком – двадцать минут. Нёс чемодан в правой, сумку в левой. На улицах было пусто – суббота, раннее утро. Только дворники где‑то скребли.

Дошёл до вокзала. Тёплый зал ожидания, пара пассажиров на скамейках. Я сел, ждал.

Горелов появился без четверти шесть. В форме – он тоже сегодня дежурил.

– Не опоздал?

– В самый раз.

Мы сидели. Молчали.

– Юр, – сказал я.

– Что?

– Спасибо.

– Хватит. Уже благодарил вчера.

– Ещё раз.

– Иди в свой Ленинград.

Объявили посадку. Поезд номер шесть, Краснозаводск – Ленинград, через Москву. Платформа третья.

Мы вышли на платформу. Поезд стоял – длинный, заснеженный, тёплый. Я нашёл свой вагон, шестой. Проводница – пожилая, в форме – посмотрела документы.

– Пройдёте.

Я зашёл в тамбур. Поставил чемодан.

– Юра.

– Что?

– Нет. Ничего.

– Иди.

Он стоял на платформе. Я стоял в тамбуре. Мы смотрели друг на друга секунду. Потом проводница махнула – поднимайся внутрь, дверь закрываю.

Я зашёл. Дверь закрылась.

В вагоне было тепло, пахло углём от титана и чьей‑то едой. Я нашёл своё купе – четвёртое, нижняя полка. В купе сидели уже двое – пожилой мужчина в очках, с книгой, и молодая женщина с ребёнком лет четырёх. Я кивнул, занял своё место.

Поезд тронулся. Качнулся – раз, ещё раз, потом плавно пошёл.

Я смотрел в окно. Проплывала платформа – Горелов всё ещё стоял, поднял руку. Я поднял в ответ. Потом он остался позади.

Город уходил. Заводы, трубы, дым. Чёрные крыши, белые крыши. Двор моего дома где‑то там – с Ниной Васильевной у окна, может быть, с её иконой. Прокуратура. Ирина в выходной у себя дома, ещё спит. Кабинет угро. Сторожка Хоря на товарной. Дом Вали с Барсиком на стуле. Каморка Митрича во дворе ЖЭКа.

Всё это уходило. Краснозаводск становился силуэтом. Потом и силуэт пропал – последняя труба завода скрылась за поворотом.

Я сел. В купе пожилой мужчина оторвался от книги.

– Далеко едете? – спросил он.

– До Ленинграда.

– Я – тоже. К сыну. Москвич, но женат на ленинградке, работает там в институте. Еду на месяц.

– Понятно.

– А вы зачем в Ленинград?

– По работе. Командировка.

– А по какой?

Я улыбнулся.

– По милиции.

Он кивнул. Не стал расспрашивать.

– Меня Лев Аронович, – сказал он. – Гольдштейн. А вас?

– Алексей.

– Очень приятно.

Он снова взялся за книгу. Я тоже достал свою – Чехова, рассказы. Открыл наугад – попал на «Студента».

«Погода вначале была хорошая, тихая. Кричали дрозды, и по соседству в болотах что‑то живое жалобно гудело, точно дуло в пустую бутылку…»

Я начал читать. Поезд мерно покачивался. Колёса стучали – раз‑два, раз‑два. За окном проплывали снежные поля, чёрные перелески, редкие деревеньки с дымами над крышами.

До Ленинграда – восемнадцать часов. К утру – Ленинград.

Я закрыл книгу пальцем на странице. Посмотрел в окно.

Ехал.

Глава 5

Ленинград встретил меня туманом.

Не снегом – туманом. Серой плотной взвесью, в которой растворялись здания. Когда поезд подходил к Московскому вокзалу, я смотрел в окно и видел только обрывки – фонарь, кусок забора, краешек дома – всё остальное гасло в тумане ещё до того, как взгляд успевал зацепиться.

– Ленинградский туман, – сказал Лев Аронович, не отрываясь от книги. – Дома обычное дело. Не пугайтесь.

– Не пугаюсь.

– Привыкнете. Через день перестанете замечать.

Поезд замедлялся. По вагону пошла суета – пассажиры вставали, доставали чемоданы, надевали пальто. Проводница прошла, собирая бельё.

– Где вы остановились? – спросил Лев Аронович.

– «Октябрьская».

– Хорошая гостиница. Близко к вокзалу. – Он закрыл книгу, наконец. – Я записал вам мой телефон. Просто на всякий случай.

Он протянул бумажку. Я взял, посмотрел – номер ленинградский, аккуратные цифры.

– Спасибо.

– Возможно, не понадобится. Но город большой, дни короткие. Вдруг что.

Я кивнул, спрятал бумажку в блокнот.

Поезд остановился. За окном – длинная серая платформа, полоса фонарей, тающих в тумане. Объявление сверху: «Поезд номер шесть, прибыл из Краснозаводска через Москву. Платформа третья».

Я взял чемодан, сумку. Лев Аронович – свой портфель.

– Удачи в Ленинграде, Алексей.

– И вам, Лев Аронович.

Мы вышли на платформу.

На вокзале было людно – больше, чем у нас в обычные дни, и сильно больше, чем у нас в выходные утра. Носильщики, военные с чемоданами, женщины в пальто с авоськами, старики, дети. Гул отражался от высокого потолка.

Я выбирал направление – увидел указатель «Метро» и пошёл туда. По метро мне до «Октябрьской» – две станции, потом пять минут пешком.

В метро было тепло, светло. Эскалатор шёл вниз так долго, что я успел оглядеть всех ехавших впереди. Ленинградцы – другие лица, чем у нас. Не качеством, а тем, как они себя держали. Спокойнее, что ли. Привычнее к движению. Никто не глазел по сторонам, никто не суетился.

«Площадь Восстания» – мраморные стены, бронзовые барельефы, большой светлый зал. Я стоял минуту, смотрел – у нас в Краснозаводске метро не было, не построят и через тридцать лет, уже знал. В моей жизни в Ленинграде я был два раза – в две тысячи восьмом и в две тысячи пятнадцатом. Метро тогда было большое, разветвлённое. Сейчас – конец семьдесят девятого, всего четыре линии. Я проверил по схеме на стене: красная, зелёная, синяя, фиолетовая. Невелика сеть.

Сел в поезд. Доехал до «Маяковской», там пересадка. Через десять минут – «Площадь Александра Невского». Вышел.

Пешком до «Октябрьской» – метров четыреста. Гостиница стояла на углу – большое серое здание сталинской постройки, шесть этажей, фасад в гипсовых украшениях. Вошёл в холл – тёплый, с ковровой дорожкой, с большой люстрой.

Регистратура – пожилая женщина за стеклом.

– Воронов Алексей Михайлович, бронь на имя ГУВД Ленинграда.

Она посмотрела в журнал. Кивнула.

– Третий этаж, номер триста двенадцать. На троих, но пока двое сосельников нет. Один заедет, возможно, в начале января. Завтрак – с семи до девяти, в столовой на первом этаже.

– Спасибо.

– Записка для вас.

Она протянула конверт. Я вскрыл – бланк ГУВД, отпечатанный на машинке: «Воронову А. М., прибывшему в Ленинград. Завтра, 17 декабря, в 9:00 явиться в кабинет 412 на Литейном проспекте, дом 4. Майор Савицкий В. Г.».

– Понял.

– Проводить?

– Сам найду.

Я взял ключ – большой, металлический, с деревянной грушей. Поднялся по лестнице – лифт работал, но я выбрал лестницу. На третьем этаже коридор шёл по обе стороны. Триста двенадцать – налево, в конце.

Номер был обыкновенный гостиничный: три кровати, три тумбочки, шкаф, стол с двумя стульями, окно во двор. Чисто. Скромно. Душ и туалет – на этаже, общие.

Я положил чемодан на ту кровать, что у окна. Снял пальто, шапку. Сел.

Минуту просто сидел. Дорога – восемнадцать часов в поезде – отдала в спину тяжестью. Хотелось лечь и заснуть. Но было ещё рано – час дня. И приехал я в чужой город, нужно было осваиваться.

Распаковал чемодан. Бельё – в шкаф. Пироги Нины Васильевны и Вали – в верхний ящик тумбочки, в платках. Рубашки – на вешалки. Книгу Чехова – на тумбочку, у изголовья.

Внизу, в обёртке, лежала иконка.

Я достал её – деревянная, тёмная, с потёртым ликом Николая. Посмотрел. Тёплая на ощупь, хотя должна была быть холодной – она всю дорогу лежала на дне чемодана.

«Петину. Он с ней войну прошёл».

Я открыл нижний ящик прикроватной тумбочки. Положил иконку туда – на дно, на чистое полотенце. Сверху – тетрадь с вырезкой, которую вёз с собой. Закрыл ящик.

Сел на кровать.

Вот я в Ленинграде. Иконка в тумбочке. Тетрадь – рядом. Чемодан собранный, теперь разобранный. Серый день за окном. Туман.

Пошёл умываться. Душевая в конце коридора – маленькая, кафельная, с тремя кабинками. В одной слышалась вода – кто‑то мылся. Я подождал, занял свободную. Тёплая вода смыла дорогу. Я стоял под струёй и думал: вот так, начинаем.

Часа в два я вышел из гостиницы.

Туман немного рассеялся – но небо оставалось низким, серым. Я пошёл наугад – в сторону Невского, как мне сказала женщина из регистратуры. До Невского десять минут пешком.

Невский – широкий, длинный, без конца. Прямой, как линейка. Дома – высокие, ровные, в линию. Никаких деревянных одноэтажек, никаких пустырей. Каменный город, замкнутый сам на себя.

По Невскому шли люди – много, плотно, по обоим тротуарам. Машины – больше, чем у нас. Троллейбусы, автобусы, такси. Над улицей – трамвайные провода, перекрещивающиеся.

Я шёл и смотрел.

В моей прежней жизни я был в Ленинграде в две тысячи восьмом – приезжал по делу, пробыл два дня. Невский тогда был такой же, узнаваемый – те же дома, те же названия. Но сейчас, в семьдесят девятом, он был другим. Не лучше, не хуже – просто другим. Меньше рекламы. Меньше яркого. Машины – все советские, не было этого пёстрого шевеления, к которому я привык. Витрины магазинов – простые, иногда с огромными очередями внутрь.

Я дошёл до Аничкова моста. Кони Клодта стояли на месте – четыре, бронзовые, тёмные от старости. Я остановился, посмотрел.

«Ты был здесь в две тысячи пятнадцатом. Стоял на этом мосту, смотрел на коней. Тогда не знал, что будешь здесь и в семьдесят девятом, в чужой жизни».

Я тряхнул головой. Не сейчас.

Пошёл дальше.

Дошёл до площади перед Гостиным двором. Огромная площадь, тёмное здание Гостиного, тяжёлое, с колоннадой. Слева – Дума с башней. Справа – Невский продолжался. Я постоял, ориентируясь.

«Литейный проспект», – спросил я у проходящего мужчины. Тот показал – назад и направо. «Туда. Минут двадцать пешком».

Я пошёл туда.

Литейный проспект, дом 4 – здание ГУВД. Я хотел его найти заранее, чтобы завтра утром не плутать. Дошёл за двадцать пять минут – большой серый дом с гранитной облицовкой первого этажа, с массивной дубовой дверью, с табличками «Управление внутренних дел Ленинграда».

Постоял у входа. Запомнил вход, сторону, угол. Завтра в девять – буду здесь.

Развернулся, пошёл обратно к гостинице – уже другим путём, по Литейному до Невского, потом по Невскому до Восстания. Длинный путь – но я хотел увидеть город.

Темнело рано – к четырём уже было сумрачно. К пяти – почти ночь. В декабре Ленинград, я знал, видит солнце часов шесть в день. Сейчас и того меньше – солнца не было видно вовсе, оно где‑то спряталось за тучами.

К шести я был в гостинице. Поужинал в столовой – щи, котлета с гречкой, компот. Поел молча – за соседними столами были другие командировочные, говорили негромко, по делу.

Поднялся в номер. Лёг. Думал, что почитаю – но заснул через десять минут, не открыв книгу.

Спал крепко, без снов.

В понедельник в восемь сорок пять я был у дверей ГУВД.

В кармане – командировочное удостоверение, паспорт, направление от Нечаева. На входе – дежурный сержант, посмотрел документы, выписал пропуск. Кабинет 412.

Я поднялся на четвёртый этаж – лифт работал, я опять выбрал лестницу. Старая привычка. Длинный коридор, окрашенные масляной краской стены, паркет. Двери одинаковые, с номерами. 412 – слева, ближе к концу.

Постучал. Голос изнутри: «Заходите».

Я вошёл.

Кабинет был небольшой, прямоугольный. Письменный стол у окна, за столом – мужчина. Майор Савицкий. Я узнал – по описанию из дела, по тону голоса. Сорока лет, сухой, в очках с тонкой металлической оправой. Желчная складка у рта.

– Воронов? – спросил он, не вставая.

– Так точно.

– Садись.

Он указал на стул у стены. Я сел. Положил папку с документами на колени.

Савицкий смотрел на меня. Долго смотрел. Я молчал – пусть смотрит.

– Из Краснозаводска, – сказал он наконец. – Слышал про твоё дело. Громов.

– Слышал.

– Шум был. До нас доходил, по линии. Молодой опер, без опыта, разваливает партийного хозяина крупного завода. Нечастое событие.

– Не разваливал. Прокуратура подняла дело по моим материалам.

– Знаю, знаю. Скромничать не надо. Я говорю как есть – в наших кругах твоё имя обсуждали месяца два. Потом затихло. Сейчас – вот, оживёт снова.

Я не ответил. Он продолжил:

– Дело, ради которого тебя пригласили, – другое. Серия краж в музейной среде Ленинграда. Запасники, хранилища, иногда экспозиция. За полгода – семь эпизодов. Не самое ценное, но – со вкусом. Знают, что берут.

Он встал, подошёл к шкафу. Достал картонную папку, толстую – пять‑шесть сантиметров. Положил передо мной.

– Это материалы. Все эпизоды. Можешь читать. Потом обсудим.

– Сейчас читать?

– Сейчас. Я пока – другие дела.

Я открыл папку. Савицкий сел за свой стол, развернул газету «Ленинградская правда». Делал вид, что читает, но я чувствовал – он смотрел на меня периодически. Оценивал.

Я начал с первого эпизода. Музей‑квартира Александра Блока на улице Декабристов, июнь семьдесят девятого. Пропало письмо – рукопись, адресованное Блоку, от одной из его адресанток. Не самая известная, не самая ценная. Но – настоящий автограф, специалист поймёт.

Вход – без следов взлома. Сторож ничего не слышал. Камер тогда не было нигде. Пропажу обнаружили через неделю – научный сотрудник готовился к выставке, открыл папку, письмо отсутствовало.

Второй эпизод. Музей истории религии и атеизма, Казанский собор. Конец июля. Икона восемнадцатого века – небольшая, не главная экспозиция, из запасника. Тоже без следов взлома. Ушла за месяц до того, как заметили.

Третий. Литературный музей Пушкинского дома. Август. Письмо Жуковского. Снова – не главное, из второстепенной коллекции. Без следов взлома.

Четвёртый. Музей Достоевского, Кузнечный переулок. Сентябрь. Записная книжка, принадлежавшая дочери писателя. Не самого Достоевского – дочери. Из архива, не из экспозиции.

И так далее. Семь эпизодов. Все – однотипные. Без взлома. Без следов. Из второстепенных фондов. Каждый раз – что‑то небольшое, но настоящее. Каждый раз – обнаруживали с задержкой в дни или недели.

Я закрыл папку.

Савицкий отложил газету.

– Что думаешь?

– Это не вор. Это – посредник.

– Объясни.

– Вор берёт лучшее. Этот берёт – конкретное. То, что заказали. Не самое дорогое, не самое известное – но настоящее. Кто‑то пишет ему список: вот это, это, и вот это. Он добывает – через своих в музеях. И передаёт дальше.

Савицкий смотрел на меня. Без выражения. Потом коротко кивнул.

– Ты прав. Мы тоже к этому пришли. Вопрос – кому передаёт.

– И – кто заказывает.

– Да.

Он встал, прошёлся по кабинету.

– Ты прав, что без следов взлома. Это значит – у вора в каждом музее есть свои люди. Сторож, уборщица, научный сотрудник. Кто‑то впускает. Это уже не одиночка – это сеть.

– Согласен.

– И – он не обязательно один человек, ходящий по музеям. Это может быть один организатор и куча мелких исполнителей в каждом учреждении. Они даже могут не знать друг друга. Знает только организатор.

– Тоже согласен.

– Тогда – наша задача – найти организатора. Через какой‑нибудь музей, через какого‑нибудь сотрудника, который проявит слабину.

– Как искать?

Савицкий снова сел.

– Завтра поедем в музей истории религии и атеизма. Это второй эпизод, июльский. Сторож там – мутный, у нас на него и до этого было кое‑что. Я его вызывал, он крутится. Думаю, надавим – расколется.

– Хорошо.

– Сегодня – читай ещё. Потом отчёты, протоколы опросов. У нас тут всё. Сядь в кабинете напротив, там стол свободен. Читай до пяти.

– Принял.

Я встал. У двери остановился.

– Товарищ майор.

– Что?

– Этот ваш сторож. Если расколется – кого назовёт? Какого уровня человека?

Савицкий посмотрел на меня. Тонко улыбнулся.

– Хороший вопрос. Я думаю – назовёт мелкую сошку. Курьера. Того, кто приходит за иконой. Мы это знаем заранее. Курьер выведет нас на следующее звено. Не сразу – пошагово.

– Если хватит терпения.

– Хватит. Это работа долгая. Полгода уже копаем.

Я кивнул, вышел.

Кабинет напротив был пустой. Стол, стул, лампа. Я сел и читал до пяти. Прочитал все семь эпизодов в подробностях – допросы, осмотры, экспертизы.

К концу дня у меня сложилось устойчивое впечатление: Савицкий толковый. Дело ведёт правильно, не торопится. Не из тех, кто рубит сразу. Школа другая, как сказал Митрич, – но школа есть.

В пять я зашёл к нему в кабинет.

– Прочитал.

– Завтра в восемь утра – у входа. Поедем в музей. На моей машине.

– Принял.

– И ещё, Воронов.

– Да?

– Ты ведь не только за этим в Ленинград приехал.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня – тем же оценивающим взглядом, что утром.

– В каком смысле?

– В том. Я в милиции двадцать лет. Запросы из других регионов вижу часто. Запрос на тебя был – формальный, по параметрам. Но запросы такие обычно идут на местных, проверенных. На молодого опера из Краснозаводска – крайне нетипично. Значит, кто‑то тебя сюда толкнул . Или – ты сам сюда хотел.

Я молчал.

– Я не лезу в твои дела, – продолжил Савицкий. – У меня своих хватает. Но прошу – если будешь ходить по своей линии, не подставляй меня. Я отвечаю за тебя, пока ты в моём ведении. Если ты влипнешь – это моя голова тоже.

Я подумал. Сказал:

– Я буду ходить по своей линии. Но я не сделаю ничего, что подставило бы вас. Это – обещаю.

– Хорошо.

– И – товарищ майор.

– Что?

– Спасибо за прямоту.

Он усмехнулся – в первый раз за день.

– Прямота – единственное, что у меня есть. Кроме желчи. Иди.

Я вышел.

Вторник – выезд в музей истории религии и атеизма. Я прежде в Казанском соборе бывал – в две тысячи восьмом, как турист. Сейчас собор был музеем атеизма – название говорило само за себя. Внутри храм был перестроен под выставочные залы: стенды про инквизицию, про обскурантизм, про мракобесие религии. Иконы – в качестве экспонатов, демонстрирующих «эксплуатацию народного сознания».

Странно было это видеть. Но – семьдесят девятый год. Так и должно быть.

Сторож – мужичок лет пятидесяти, в форменной куртке, лицо опухшее от выпивки. Сидел в подсобке, нервничал, увидев нас. Савицкий вёл допрос быстро, жёстко. Я – записывал, наблюдал.

Сторож сначала отрицал всё. Потом – на мелкие нестыковки в показаниях – стал плыть. Через час признался: да, в ночь третьего июля он спал на дежурстве. Да, мог не услышать, как кто‑то прошёл. Но – никого не видел, никого не впускал, икону не брал.

– Кто‑то прошёл – это точно? – спросил Савицкий.

– Утром нашёл фантик от конфеты у входа в запасник. Я конфет не ем. Кто‑то был.

– Когда нашёл?

– Утром четвёртого.

– Почему не сообщил?

– Думал – уборщица. Подмёл, выбросил.

Савицкий кивнул мне.

– Воронов, что думаешь?

Я подумал.

– Сторож не врёт, что спал и ничего не видел. Но он чего‑то не договаривает. Дайте мне минуту с ним – наедине.

Савицкий посмотрел на меня. Кивнул.

– Десять минут.

Он вышел. Я сел напротив сторожа. Тот смотрел на стол, на свои руки.

– Вас как зовут?

– Иван Семёнович.

– Иван Семёнович. Вам пятьдесят?

– Пятьдесят два.

– Семья есть?

– Жена. Сын взрослый, в армии служит.

– Запасник кто открывает обычно?

– Хранительница. Мария Львовна. У неё ключ.

– И у вас?

– У меня – дубликат. На всякий случай. Если хранительницы нет, а нужно.

– Часто пользуетесь?

– Никогда. Не было повода.

– А третьего июля – пользовались?

Он молчал. Долго молчал. Я ждал.

– Один раз, – сказал он наконец. – Пришёл человек. Сказал – я от Марии Львовны. Нужно проверить состояние одной иконы, срочно, перед выставкой. Я открыл. Он зашёл. Минуту был внутри. Вышел, ушёл.

– Описание.

– Высокий. Лет сорок пять. В светлом плаще. Шляпа. Очки. Лица не помню – было ночью, плохо видно.

– Он говорил Марии Львовне, что приходил?

– Не знаю. Я её не спрашивал.

– Почему не сообщили нам в первый день?

Сторож опустил голову.

– Потому что я не должен был его впускать. Без её ведома. По инструкции – только хранитель открывает запасник. Я нарушил. Если бы признался – меня сразу бы уволили. С работы – а у меня жена больная. Пенсия – копейки.

Я записал. Имя пока не назвал – не было смысла его сейчас вырывать. Это в кабинете Савицкого с протоколом.

– Иван Семёнович. Если вы сейчас расскажете всё – что вспомните, что сможете, – у вас будет шанс остаться при работе. Если – упрётесь – пойдёте за пособничество. Это статья.

Он кивнул. Глаза влажные.

– Расскажу. Только – Марию Львовну не подставьте. Она хорошая женщина, она со мной двадцать лет работает.

– Не подставлю, если не виновата.

Я вышел. Савицкий ждал в коридоре – курил у окна.

– Что?

– Высокий. Сорок пять. Плащ светлый, шляпа, очки. Сказал – от хранительницы. Сторож впустил. Минуту человек был внутри. Ушёл.

Савицкий загасил папиросу.

– Курьер, – сказал он. – Это курьер.

– Похоже.

– Хорошо отработал, Воронов. Я бы час ещё его жал – а ты с десяти минут вытащил.

– Он хотел рассказать. Просто боялся за работу.

– Хм. – Савицкий посмотрел на меня. – Опера из Краснозаводска жалеют сторожей.

– Я не жалел. Я понимал, чего он боится.

– Это и есть жалость, в нашей работе.

– Это – расчёт.

Савицкий усмехнулся.

– Ладно. Поехали. Пишем протокол, оформляем.

Вечером во вторник я был в гостинице около восьми. Поужинал в столовой, поднялся в номер.

В номер уже подселили соседа. Он сидел на своей кровати и читал газету – мужчина лет пятидесяти, в очках, лысоватый, в синей рубашке. Когда я вошёл, поднял голову.

– Здравствуйте. Я Зорин Михаил Андреевич. Из Архангельска. Инженер, в командировке от завода «Севмашпредприятие». На две недели.

– Воронов Алексей. Из Краснозаводска. Тоже в командировке. Дольше – на месяц‑полтора.

– Ого. По какой линии?

– По линии милиции.

– Ого! – повторил он, с другим уже выражением. – Опер?

– Оперуполномоченный.

– Серьёзно. – Он отложил газету. – Не помешаю?

– Не помешаете. Я – не помешаю?

– Я храплю, – честно сказал Зорин. – Жена жалуется лет двадцать. Извините заранее.

– Спасибо за предупреждение.

Я разделся, лёг. Зорин пожелал спокойной ночи, выключил свою лампу.

Через полчаса начал храпеть.

Я лежал, смотрел в потолок. Думал о дне.

Сторож. Курьер в светлом плаще. Десять минут разговора – и зацепка пошла. Это была хорошая работа, и Савицкий это оценил. Школа, которой он учил Краснозаводск дальше воспроизводить, нашла отзвук в нём. Он узнавал почерк – не через громкость, а через тонкость.

И – он знал. Он сам сказал: «Ты не только за этим в Ленинград приехал». Знал. Не лез, но знал.