Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

– Утомительное.

– Да, – согласилась она. – Но продуктивное.

Я засмеялся – неожиданно для себя. Просто тихо засмеялся. Она смотрела на меня – довольно.

– Вот, – сказала она. – И смеяться умеешь.

После обеда я пошёл к Ляхову.

Улица Мира, двенадцать. Пятиэтажка, второй подъезд, третий этаж. Позвонил в восемнадцатую квартиру в половину седьмого – уже темнело, уличные фонари горели.

Долгое молчание за дверью. Потом шаги.

– Кто?

– Воронов. Из горотдела. Не официально – просто поговорить.

Молчание.

– Я один, – добавил я. – Без протокола.

Ещё молчание. Потом звук замка.

Ляхов открыл дверь – в домашнем халате, тапочках. Маленький, сухой мужик шестидесяти с лишним лет. Посмотрел на меня – без формы, в пальто. Потом на руки – я держал их открыто, без папки, без блокнота.

– Зайдёте? – спросил я.

Он посторонился.

Квартира была тихой и чистой. Книги везде – на полках, на столе, на подоконнике. Медицинские справочники, художественная литература вперемешку. Одинокий человек, который много читает.

Мы сели – он в кресло, я на стул напротив. Он смотрел на меня. Ждал.

– Семён Борисович, – сказал я. – Я не записываю. Это не допрос. Я просто хочу понять одну вещь.

Он молчал.

– В кабинете Савченко был запах, – сказал я. – Я его чувствовал. Вы тоже почувствовали – я видел по вашему лицу, когда спрашивал.

Ляхов смотрел на свои руки.

– Что это был за запах? – спросил я тихо.

Долгое молчание. Я не давил. Просто ждал.

– Гликозид, – сказал он наконец. Тихо, почти беззвучно.

– Что?

– Сердечный гликозид. В избыточной дозе. – Он всё так же смотрел на руки. – Запах специфический. Я его знаю – работал в кардиологии молодым. Не спутаешь.

– И вы написали «инфаркт».

– Я написал «инфаркт».

– Почему?

Молчание. Долгое, тяжёлое.

– Потому что мне позвонили, – сказал он. – Накануне вечером. Голос незнакомый. Сказали: если напишете что-то кроме естественной причины – у вас будут проблемы. Не уточняли какие.

– И вы поняли.

– И я понял.

– Кто звонил – не знаете?

– Нет.

Я смотрел на него. Пожилой врач в кресле – маленький, сутулый, с руками на коленях. Человек, который сделал неправильное и живёт с этим.

– Семён Борисович, – сказал я. – Вы понимаете, что это значит.

– Понимаю.

– Если вы дадите официальные показания – это изменит дело.

– Я знаю.

– Вам придётся объяснить, почему молчали.

– Знаю.

– Это неприятно.

– Я понимаю, – сказал он. – Мне уже неприятно. Два месяца неприятно. – Пауза. – Я спать не могу нормально.

Я смотрел на него.

– Тогда?

Он поднял голову. Посмотрел на меня – первый раз по-настоящему, не в сторону.

– Если я дам показания – меня не тронут?

– Не могу обещать, – сказал я. – Но если вы не дадите – убийство останется безнаказанным. Это я могу обещать точно.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул – один раз, медленно.

– Хорошо, – сказал он. – Когда?

– Завтра. Я пришлю следователя.

– Хорошо.

Я встал. Он тоже встал – автоматически, как встают перед уходящим гостем.

– Семён Борисович, – сказал я у двери. – Вы сделали правильно. Сейчас.

Он посмотрел на меня – с чем-то, что я не сразу определил. Потом понял: облегчение. Не радость, не гордость – просто облегчение. Как у человека, который нёс тяжёлое и наконец поставил.

– Идите, – сказал он.

Я вышел.

На улице было холодно. Октябрь в полную силу – дыхание видно, асфальт блестит от мороси. Я шёл домой и думал о Ляхове. О том, что он два месяца не спал нормально. О том, как звонок незнакомого голоса переламывает человека – не потому что человек плохой, а потому что испуг – это физиология, не характер.

Громов знал это. Умел пользоваться.

Но Ляхов сказал да. Это значило: у Ирины теперь есть то, что нельзя переписать. Живой свидетель, который чувствовал запах. Врач с опытом в кардиологии. Это не показания по слухам – это профессиональное наблюдение.

Громов нанял адвоката. Адвокат работает. Три недели у Ирины.

Этого может хватить.

Домой я вернулся в восемь. В коридоре было тихо. Из-за закрытой двери Нины Васильевны слышалось что-то тихое – радио, кажется. Я снял пальто, повесил.

Постучал.

– Да?

– Это я. Вернулся.

– Чай будет через десять минут.

– Спасибо.

Я пошёл к себе. Лёг на кушетку, закинул руки за голову. Смотрел в потолок – в трещину, которую знал уже как свою.

Ляхов. Запах гликозида. Завтра Ирина.

Думал о разговоре за завтраком – о том, что Нина Васильевна сказала: приживаешься везде, где есть люди и работа. Думал о том, что это, наверное, правда. И о том, что это правда меняет что-то в том, как я думаю о возвращении.

Не знаю, можно ли вернуться. Не знаю, хочу ли.

Маша.

Я думал о ней – тихо, без надрыва. Просто думал. Она там, я здесь. Это факт. Факт, к которому я привыкаю – и это беспокоит. Но беспокойство тоже становится привычным.

Человек – удивительно адаптивное существо. Это иногда хорошо. Иногда – нет.

Встал, достал тетрадь из-под матраса. Написал:

Ляхов – гликозид. Запах в кабинете. Звонок накануне вечером – незнакомый голос. Завтра – Ирина.

Потом написал ещё одну строчку – не про дело:

Привыкаю. Это правда. Не знаю, что с этим делать.

Закрыл тетрадь.

В дверь постучали.

– Чай готов.

– Иду.

На кухне было тепло. Нина Васильевна сидела с кружкой, читала – на этот раз журнал «Наука и жизнь». Я сел напротив, взял свою кружку.

Молчали – хорошо, привычно. Это тоже стало привычным: сидеть на кухне после вечера и молчать. Раньше молчание было неловким – надо было заполнять. Здесь – просто тишина, в которой каждый занят своим.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– Вы когда-нибудь делали что-то страшное? Не плохое – просто страшное. Рискованное.

Она подняла голову от журнала.

– Делала, – сказала она после паузы.

– Что?

– Сказала Грише правду один раз. Про то, что думаю. Про его работу, про то, как он живёт. – Пауза. – Он мог обидеться. Мог уйти. Я не знала, как он отреагирует.

– И?

– И ничего. Он послушал. Сказал: «Спасибо». Лёг спать. – Она снова смотрела в журнал. – Иногда страшные вещи оказываются простыми.

– А если бы он обиделся?

– Тогда я бы знала правду о нём, – сказала она просто.

Я думал об этом.

– Вы говорили с ним честно?

– Всегда. Это было моё условие.

– Условие?

– Когда мы поженились, я сказала: я буду говорить тебе правду. Не всегда приятную. Если это не подходит – лучше сразу. – Она допила чай. – Он сказал: подходит.

– И он говорил вам правду?

– Не всегда, – сказала она. – Но старался. – Пауза. – Этого достаточно – когда человек старается.

Мы помолчали ещё немного. Потом я встал, помыл кружку.

– Спокойной ночи, Нина Васильевна.

– Спокойной ночи, Алёша. – Пауза. – Ты завтра рано?

– Да.

– Я поставлю чайник в семь.

– Спасибо.

Я пошёл к себе. Лёг. Закрыл глаза.

За стеной тикали часы. Ровно, методично. Хорошие часы.

Думал о Ляхове – о том, как он кивнул. Медленно, один раз. О том, что это было трудно – и что он всё равно кивнул.

Думал о Маше – не больно, просто думал. Как думают о горе за окном. Оно есть. Это факт.

Думал о том, что сказала Нина Васильевна: страшные вещи иногда оказываются простыми.

Глава 9

Ирина позвонила в восемь утра.

Я был на кухне – чайник только закипел, Нина Васильевна ещё не встала. Коммунальный телефон в коридоре зазвонил резко, я вышел, снял трубку.

– Воронов.

– Это Савельева. – Голос ровный, деловой, как всегда. – Ляхов дал показания вчера вечером. Я хочу, чтобы вы знали.

– И?

– Гликозид. Запах специфический, он его идентифицировал уверенно. Доза, судя по клинической картине – двойная терапевтическая. При таком количестве – остановка сердца неизбежна. – Пауза. – Он также подтвердил: накануне вечером ему звонили. Голос незнакомый, угрожали. Он испугался и написал инфаркт.

– Это меняет дело.

– Существенно. – Ещё пауза, чуть длиннее. – Адвокат Громова вчера подал ходатайство об исключении показаний Колосова как данных под давлением. Я его отклонила. Но он будет подавать снова.

– Ляхов перевешивает?

– Ляхов – это врач с тридцатилетним стажем, специализация – кардиология, – сказала Ирина. – Он не давал показаний под давлением. Он давал их добровольно. Это другая категория.

– Значит, держимся.

– Держимся, – сказала она. – Пока.

Трубка замолчала. Я постоял секунду в коридоре, потом пошёл обратно на кухню. Чайник уже остыл немного. Налил чай, сел.

Три свидетеля. Колосов – слышал разговор. Петрович – знал схему изнутри. Ляхов – чувствовал запах, получил угрозу. Каждый по отдельности – спорно. Все трое вместе – это картина.

Громов это понимает. Адвокат работает быстро.

Нина Васильевна вышла на кухню в половину девятого – в халате, со своей неизменной методичностью. Поставила кашу. Посмотрела на меня.

– Рано звонили.

– Работа.

– Хорошие новости?

Я подумал.

– Да, – сказал я. – Наверное, хорошие.

Она кивнула и занялась кашей.

В горотдел я пришёл к девяти. Горелов сидел за столом, читал что-то. Поднял голову.

– Ляхов?

– Дал показания. Ирина звонила.

– Слышал уже. – Он отложил бумаги. – Ирина мне тоже звонила. Минут за двадцать до тебя.

– И?

– И говорит то же самое. – Он помолчал. – Это хорошо, Воронов.

– Да.

– Ты молодец.

Это было сказано просто – без особого выражения, как говорят очевидное. Горелов редко хвалил – именно поэтому, когда говорил, это значило что-то.

– Сегодня что? – спросил я.

– У тебя – Бритвин. Дело официально закрыть, бумаги оформить. – Горелов взял папиросу. – У меня – передача материалов по барахолке в Свердловск. Там следователь запросил дополнительные документы.

– Когда встречаемся?

– В три. Потом посмотрим, что с Колосовым.

– Он окончательно отказался от части показаний?

– Адвокат говорит – отказался. Сам Колосов – молчит. Ирина будет вызывать его повторно.

– Понял.

Я взял папку с делом Бритвина, пошёл к своему столу.

Дело Бритвина закрывалось просто: молодой человек по собственной воле уехал в другой город к девушке, родители уведомлены, угрозы жизни и здоровью нет. Стандартный протокол, три подписи, архив.

Я написал всё за двадцать минут. Потом сидел ещё минуту, смотрел на готовые бумаги.

Коля Бритвин. Двадцать один год, влюблённый, упрямый. Сбежал к Светлане в Горький – потому что родители не одобряли, потому что не хотел объяснять, потому что молодость и гормоны. Ничего плохого в этом нет. Ничего хорошего тоже – просто жизнь.

Но был Фельдман.

Я отложил папку Бритвина в сторону. Взял новый лист, написал сверху: Фельдман И. Л., доцент, кафедра общей физики, политехнический институт.

Что я знал. Вёл неофициальный кружок. По философии и литературе – так сказал Сомов. Коля туда ходил. Фельдман знал, что Коля уехал, и молчал три недели, пока родители искали. Почему молчал? Либо знал, что всё в порядке, и не видел повода говорить. Либо – что-то другое.

Неофициальный кружок по философии в советском вузе в семьдесят девятом году. Это могло быть чем угодно. Просто разговоры про Толстого и Достоевского – безобидно. Или – самиздат, диссиденты, что-то, за что можно получить статью.

Фельдман уклонился от разговора дважды. Один прямой вопрос – и он закрылся.

Я положил лист в ящик стола. Не сегодня. Но – не забыть.

Политехнический институт в половину одиннадцатого был заполнен студентами – перемена между парами. Я прошёл в деканат, сдал бумаги по Бритвину. Секретарь приняла без особого интереса – таких дел за семестр бывало несколько.

На выходе я остановился у доски объявлений в вестибюле. Расписание, объявления, листки с приколотыми машинописными текстами. Среди них – небольшое объявление от кафедры общей физики: «Доцент Фельдман И. Л. находится в длительной командировке. Его занятия замещает ст. преподаватель Кузнецов П. А.»

Длительная командировка. Не «уехал в Ленинград» – длительная командировка. Это официальная формулировка, значит оформлено через деканат. Значит – не спонтанно. Значит – знал заранее.

Я постоял у доски минуту. Потом вышел на улицу.

Во дворе политеха было несколько студентов – курили, разговаривали. Один из них – я узнал Сомова, светловолосый парень, который рассказал про Горький.

Он тоже меня узнал. Чуть напрягся – инстинкт.

– Сомов, – сказал я.

– Да?

– Одну минуту. – Я подошёл. – Фельдман уехал.

– Знаю. Объявление висит.

– Когда уехал?

Сомов подумал.

– В пятницу, кажется. Или в четверг. Я точно не знаю.

Пятница или четверг. Ирина открыла дело в среду вечером. Фельдман уехал через день-два после этого.

Совпадение? Может быть. Но я привык не доверять совпадениям.

– На кружок ты ходил? – спросил я.

Сомов смотрел в сторону.

– Я же говорил – просто разговоры.

– Я не обвиняю, – сказал я. – Просто хочу понять.

– Мы читали. Обсуждали. – Он помолчал. – Не только то, что в программе.

– Что именно?

– Ну… Булгаков. Платонов. – Пауза. – Иногда – то, что не издаётся.

Самиздат. Я так и думал.

– Это всё?

– Это всё, – сказал Сомов. – Честно. Ничего такого – просто читали.

– Верю, – сказал я. И это было правдой – в его лице не было лжи, только осторожность. – Спасибо.

Я пошёл к выходу со двора. Сомов смотрел мне вслед – я чувствовал.

Фельдман вёл самиздат-кружок. Узнал об открытом следствии – и уехал в длительную командировку. Испугался? Или – его предупредили? Или – он сам имел отношение к чему-то, чего я ещё не понимал?

Записал в тетрадь вечером. Том 2.

На улице Строителей я наткнулся на деда.

Он стоял посреди тротуара – небольшой, в пальто не по сезону лёгком, в тапочках. Тапочки на октябрьском асфальте – это я заметил первым. Смотрел по сторонам с выражением человека, который не понимает, как здесь оказался.

Я подошёл.

– Добрый день.

Он посмотрел на меня. Глаза светлые, немного мутные – возраст.

– Ты Серёжа? – спросил он.

– Нет, – сказал я. – Я Алексей. Как вас зовут?

– Виктор Степанович, – сказал он. – Я иду к Серёже.

– Где живёт Серёжа?

– На Советской. – Он оглянулся. – Это Советская?

– Нет. Это улица Строителей.

– Ах, – сказал он и замолчал. Смотрел на тапочки. – Я в тапочках.

– Да.

– Это нехорошо.

– Нехорошо, – согласился я. – Откуда вы вышли?

Он думал долго.

– Из дома, – сказал наконец. – Наверное.

– Адрес помните?

– Улица… – Он наморщил лоб. – Улица…

Не помнил. Я осмотрелся – ближайший жилой дом метрах в пятидесяти. Пожилой мужчина в тапочках не мог уйти далеко.

– Пойдёмте со мной, – сказал я.

– К Серёже?

– Сначала найдём ваш дом. Потом к Серёже.

Он согласился легко – как соглашаются люди, которым всё равно куда идти, лишь бы рядом был кто-то понятный.

Мы обошли несколько домов. Во втором подъезде первого дома навстречу выскочила женщина лет пятидесяти – красная, встревоженная.

– Папа! – Она увидела деда, схватила за руки. – Я уже обыскалась. Я же сказала – никуда без меня!

– Я к Серёже шёл, – сказал дед.

– Серёжа приедет завтра. – Она посмотрела на меня. – Вы нашли его?

– На улице стоял.

– Спасибо вам. – Она говорила быстро, виноватым голосом. – Я на минуту отвернулась, честно. Он у меня быстрый, когда хочет.

– Нормально, – сказал я. – Всё хорошо.

Я смотрел, как она уводит деда в подъезд. Он шёл послушно, в тапочках, и что-то говорил ей про Серёжу.

Постоял секунду. Подумал о том, что это – обычный день, обычная беда. Дочь отвернулась на минуту. Дед ушёл к Серёже. Тапочки на октябрьском асфальте.

Мир, в котором такое случается каждый день, везде, всегда – и в семьдесят девятом, и в двадцать втором. Люди стареют. Память уходит. Дети не успевают отвернуться.

Я пошёл дальше.

К Вере я приехал в половину третьего.

Официальный повод был тонким – уточнить некоторые детали хронологии в связи с новыми обстоятельствами по делу. Достаточно, чтобы прийти. Недостаточно, чтобы требовать. Такой разговор – это всегда на усмотрение обеих сторон.

Вера открыла дверь сама. Увидела меня – не удивилась. Отступила в сторону.

– Входите.

Квартира была такой же, как в первый раз – ухоженной, дорогой, тихой. Нигде ни пылинки. Цветы на подоконнике – свежие, политые. Запах хорошего мыла.

Мы сели в гостиной. Она – в кресле, прямо, без лишнего. Я – напротив на диване.

– Чай? – спросила она.

– Нет, спасибо.

– Тогда говорите.

Я смотрел на неё. Сорок лет примерно. Ухоженная – не пышно, а с тем особым советским шиком, который стоил больших усилий в эпоху дефицита. Лицо закрытое – не враждебно, просто привыкла держать расстояние.

Женщина, которая давно живёт рядом с мужем и отдельно от него одновременно.

– Валентин Сергеевич дома? – спросил я, хотя знал ответ.

– Нет. На работе.

– Хорошо. Я хотел уточнить – пятнадцатого сентября вечером. Где был ваш муж?

Она смотрела на меня.

– Я уже отвечала на этот вопрос.

– Знаю. Уточните ещё раз.

– Дома. Мы ужинали вместе. Потом он читал в кабинете.

– Во сколько лёг спать?

– Около одиннадцати.

– Вы это точно помните?

– Точно.

Я кивнул. Записывал в блокнот – медленно, аккуратно. Она смотрела на мои руки.

– Вера, – сказал я. Без отчества – первый раз. – Вы знаете, что происходит?

Она чуть помолчала.

– Я знаю, что следствие занимается моим мужем, – сказала она ровно.

– И что вы об этом думаете?

– Это не моё дело, что думать, – сказала она. – Это ваше дело.

Интересный ответ. Не «он невиновен». Не «оставьте нас в покое». Просто – это ваше дело.

Я смотрел на неё. Она смотрела обратно – спокойно, без напряжения. Женщина, которая давно научилась ни на что не реагировать сильнее, чем нужно.

– Вы счастливы? – спросил я.

Она не ответила сразу. Смотрела куда-то мимо меня – на стену, на картину, на что-то своё.

– Это странный вопрос, – сказала она наконец.

– Странный, – согласился я.

– Зачем вам это знать?

– Хочу понять вашего мужа, – сказал я. – Люди понятны через тех, с кем живут.

Она смотрела на меня – и что-то в её лице чуть изменилось. Не открылось – просто стало чуть менее закрытым.

– Нет, – сказала она тихо. – Не счастлива.

– Давно?

– Давно.

– И всё равно – дома. – Это был не вопрос.

– Куда идти, – сказала она просто. – Дочь в Ленинграде. Работа здесь. Квартира. – Пауза. – Привыкаешь.

Я слышал это слово – сегодня уже второй раз. Утром – про город, Харьков, как приживаешься. Теперь – про брак, про жизнь рядом с человеком, которого боишься или не любишь.

Привыкаешь. Универсальный советский ответ на вопрос, как жить с тем, что изменить невозможно.

– Вы боитесь его? – спросил я.

Долгое молчание.

– Иногда, – сказала она. – Не физически. Просто… он умеет делать так, что ты понимаешь: лучше не спорить.

– Он вам угрожал?

– Не словами, – сказала она. – Никогда словами. Просто – взгляд. Тон. Ты знаешь, что последствия будут. Не знаешь какие – но будут.

Я смотрел на неё. Она говорила это ровно – как говорят о погоде, о том, что было всегда и не подлежит обсуждению.

– Вера, – сказал я. – Если вам когда-нибудь понадобится помощь – не сейчас, потом, – вы знаете, как меня найти.

Она посмотрела на меня. Долго.

– Вы странный следователь, – сказала она.

– Оперуполномоченный, – поправил я.

– Оперуполномоченный. – Она чуть наклонила голову. – Почему вы это говорите?

– Потому что, когда дело закроется, – сказал я, – ваш муж будет либо за решёткой, либо выйдет сухим. Если первое – вам будет трудно. Если второе – тоже.

Она смотрела на меня.

– Это предупреждение?

– Это информация, – сказал я. – Делайте с ней что хотите.

Мы помолчали. Потом я встал, убрал блокнот.

– Спасибо за время.

– Пожалуйста, – сказала она.

У двери я остановился. Обернулся.

– Ваша дочь в Ленинграде, – сказал я.

– Да.

– Позвоните ей. Просто так.

Она смотрела на меня секунду. Что-то в её лице – едва заметно – дрогнуло.

– Хорошо, – сказала она тихо.

Я вышел.

На улице я постоял минуту. Думал о Вере – о том, как она сидела прямо в кресле и говорила про привычку. Про взгляд мужа, который объяснял последствия без слов. Про дочь в Ленинграде.

Ещё одна женщина с дочерью в Ленинграде. Нина Васильевна – редко видятся. Вера – по другим причинам, но тоже далеко.

Я думал о Маше. Восемь лет, первый класс. Она не в Ленинграде – она в другом времени, это хуже. Расстояние, которое нельзя измерить километрами.

Пошёл к автобусной остановке.

Горелов ждал в три, как договорились. Мы обменялись коротко – у него по барахолке всё передано, у меня Бритвин закрыт, Фельдман уехал в длительную командировку.

– Фельдман, – повторил Горелов. – Интересно.

– Да.

– Самиздат?

– Похоже на то.

– Это не наше дело. Это КГБ.

– Знаю, – сказал я. – Просто держу в уме.

Горелов посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже хорошо знал.

– Ты всё держишь в уме, – сказал он.

– Работа такая.

– Ладно. – Он достал папиросу. – По Колосову: Ирина вызывает его повторно в четверг. Его адвокат – тот же, что у Громова. Это значит, что Громов платит.

– Купил.

– Или запугал. – Горелов закурил. – Не важно. Показания Ляхова стоят больше. Ирина так и сказала.

– Я знаю. Она мне тоже звонила.

– Тогда чего мы беспокоимся?

– Пока не беспокоимся, – сказал я. – Просто наблюдаем.

Горелов кивнул. Мы разошлись по своим столам.

Я достал тетрадь, написал несколько строк про Фельдмана, про деда в тапочках, про Веру – не для дела, просто чтобы не забыть. Потом закрыл.

В половину шестого засобирался домой.

Нина Васильевна сидела на кухне с книгой – я слышал это ещё из коридора. Точнее, не слышал книгу – услышал тишину, в которой читают. Такая особая тишина.

Зашёл.

Она сидела у стола, книга раскрыта. «Новый мир» – журнал, потрёпанный, явно не свежий номер. Подняла голову.

– Пришёл.

– Пришёл. Что читаете?

– Трифонов. «Дом на набережной».

– Хорошая вещь?

– Очень, – сказала она. – Садись, я налью.

Я сел. Она налила чай, поставила перед ним блюдце с вареньем – брусничным, тёмно-красным. Я взял ложку.

– Читайте вслух, – сказал я.

Она посмотрела на меня.

– Вслух?

– Если не против.

Она помолчала – удивлённо, потом с чем-то тёплым в лице.

– Хорошо.

Я слушал. Под раковиной тихо капал кран – я его слышал краем уха, нужно было посмотреть. Но сначала – дослушать.

Нина Васильевна читала хорошо. Ровно, без актёрства, с паузами там, где они нужны. Голос у неё был негромкий, чуть хрипловатый – возраст. Но в этом хрипловатом голосе было что-то правильное – как бывает правильным потёртый переплёт любимой книги.

Трифонов писал про московский дом, про людей, которые в нём жили. Про то, как время меняет людей – незаметно, по чуть-чуть, и вот уже человек не тот, кем был. Про то, как это страшно и как это неизбежно.

Я слушал и думал – не мешая словам течь, просто держа их рядом.

Через какое-то время она остановилась.

– Устала, – сказала она.

– Хорошо читали.

– Трифонов хорошо писал. – Она закрыла журнал. – Ты читал его?

– Нет, – сказал я.

– Почитай. – Она положила журнал на стол между нами. – Там много правды.

Я смотрел на журнал. Потом встал, подлез под раковину – посмотреть кран.

– Прокладка, – сказал я из-под раковины. – Менять надо.

– Давно капает, – сказала Нина Васильевна.

– Почему не сказали?

– Ты сам замечаешь.

Я усмехнулся – тихо, она не услышала. Нашёл запасную прокладку в тумбочке в коридоре – интуиция подсказала, что там должны быть, и не ошиблась. Поменял. Открыл кран – не капает.

– Готово.

– Спасибо, Алёша.

Я сел обратно. Взял журнал, полистал. Проза, стихи, критика. Советский толстый журнал – целый мир внутри, со своими правилами и своим воздухом.

Дома не читал ничего подобного лет пять. Это я говорил Нине Васильевне – сказал под раковиной несколько дней назад. Правда.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– Про Харьков вы рассказывали. Как приехали в сорок восьмом. Как привыкали.

– Помню.

– Вы сказали – привыкаешь к месту, как к человеку.

– Сказала.

– А к человеку привыкаешь – как к месту?

Она посмотрела на меня. Подумала.

– Да, – сказала она. – Наверное, так. – Пауза. – Место становится своим, когда ты знаешь его наизусть. Где асфальт плохой, где в магазине очередь в восемь утра, где лучший хлеб. – Она взяла кружку. – С человеком так же. Знаешь его наизусть – и он становится своим.

– И если этот человек ушёл?

– Тогда знание остаётся, – сказала она. – Даже если человека нет.

Мы помолчали.

– Ваш муж, – сказал я. – Вы его знали наизусть?

– Знала, – сказала она. – Всё – как он пьёт чай, как читает перед сном, как злится. Как думает. – Пауза. – Иногда мне кажется, что я его лучше знаю сейчас, чем когда он был жив. Потому что теперь – только я. Больше некому помнить.

Я смотрел на неё.

– Это одиноко, – сказал я.

– Да, – согласилась она просто. – Но не плохо. – Она допила чай. – Держать кого-то в памяти – это тоже работа. Важная.

– Кто держит вас?

Она посмотрела на меня – долго, с тем выражением, которое я у неё иногда видел и не умел назвать.

– Дочь держит, – сказала она. – По-своему, на расстоянии. – Пауза. – И соседи. – Маленькая пауза. – Ты держишь. Немного.

Я не ответил. Просто сидел.

Она встала – убирать чашки, вытирать стол. Привычные движения. Я смотрел.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– У вас в комнате карниз держится нормально?

Она остановилась. Обернулась. Посмотрела на меня с тем редким выражением – почти улыбка.

– Держится, – сказала она.

– Если что – скажите.

– Скажу, – сказала она. – Алёша.

– Что?

– Ешь суп. Я поставила в холодильник, разогрей.

– Хорошо.

Она ушла к себе. Я разогрел суп, поел один на кухне. Суп был хорошим – борщ, со свёклой и мясом. Ел медленно, читал журнал – Трифонов, с того места, где Нина Васильевна остановилась.

Читал долго. Потом убрал, вымыл тарелку.

В коридоре было темно – Нина Васильевна уже выключила свет. Я прошёл к себе тихо.

Лёг на кушетку. Закинул руки за голову.

Думал о Вере – об ухоженной тюрьме, о взгляде без слов, о дочери в Ленинграде. О том, как она сказала «привыкаешь» – и как это звучало.

Думал о Нине Васильевне. О Трифонове, о том, что она читала ровно, без актёрства. О том, что она держит своего мужа в памяти, потому что больше некому.

Думал о Маше.

Не больно. Просто думал. Тихая фоновая нота – всегда там, иногда громче, иногда тише. Сейчас тише.

Это само по себе говорило что-то.

Расстояние становится нормой. Это не хорошо и не плохо – просто факт. Человек адаптируется. Человек привыкает. Человек начинает знать наизусть новое место, новых людей – и они становятся своими.

Горелов – свой. Нина Васильевна – своя. Митрич. Нечаев, наверное, тоже. Даже Ирина – с её сухим голосом и «я этого не слышала».

Маша – тоже своя. Но далеко.

Обе вещи правда одновременно.

Я закрыл глаза.

За стеной тикали часы. Ровно, методично. Хорошие часы.

Завтра Горелов. Письмо в горком – думали об этом уже несколько дней. Пора.

И Фельдман в Ленинграде. Это потом.