Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)

Глава 16

Снег выпал в воскресенье.

Я проснулся в шесть – раньше будильника, как всегда – и увидел в окне что-то изменившееся. Не сразу понял что. Потом понял: свет. Утренний свет был другим – белее, ровнее. Я встал, подошёл к окну.

Двор был белым. Снег лежал тонким слоем – первый, ещё робкий. На скамейке, на козырьке подъезда напротив, на голых ветках тополей. Тихий, аккуратный, как будто кто-то расстелил.

Я смотрел и думал, что это ноябрь. Середина ноября. Почти два месяца я здесь.

Потом оделся и поехал к Горелову – в шесть, как договорились.

Рыбалка была другой.

Не по месту – то же поваленное дерево над водой, та же заводь, та же Воронка. По всему остальному.

В прошлый раз мы ехали и разговаривали – про Аню, про детей, про мужика без памяти. В этот раз ехали молча. Не неловко – просто молча. Два человека, которым не нужно заполнять тишину.

Рыбачили тоже молча – почти. Горелов курил, я смотрел на поплавок. Снег утром выпал и уже начинал таять – на берегу он ещё лежал, белый, нетронутый. На воде – нет, вода была тёмная, спокойная.

– Клюёт? – спросил Горелов в какой-то момент.

– Нет.

– Подожди.

Я ждал.

Через час поймал одного окуня – маленького, граммов восемьдесят. Горелов поймал двух. Негусто.

– Ноябрь, – сказал Горелов. – Рыба уходит вглубь.

– Тогда зачем рыбачить в ноябре?

– Затем, – сказал он. Без объяснения. Просто – затем.

Я понял это по-своему. Затем, что нужно куда-то прийти и тихо постоять. Не ради рыбы. Ради тишины над водой, ради белого берега, ради воздуха, который пахнет ноябрём и рекой.

Мы вернулись в город к одиннадцати. Горелов отвёз меня до угла.

– Воронов, – сказал он, прежде чем я вышел.

– Да?

– Ты хорошо работаешь. – Пауза. – Для меня – этого достаточно. – Ещё пауза. – Про остальное – не моё дело.

Я смотрел на него.

Третий раз. Первый – «пока этого достаточно». Второй – «ладно». Теперь – «для меня этого достаточно. Про остальное – не моё дело».

Это был итог. Не компромисс, не договор о молчании – выбор. Сознательный, окончательный.

– Спасибо, Степан Иванович, – сказал я.

– Не за что.

Я вышел. Он уехал.

Неделя была тихой.

По-настоящему тихой – не в смысле, что ничего не происходило. Происходило: дела, протоколы, выезды, рутина. Но без Громова, без ревизоров, без Зимина в коридоре – всё это было просто работой. Нормальной, ежедневной.

Я замечал это – как замечают отсутствие шума, к которому привык. Что-то перестало давить. Не всё, не навсегда – дело только начиналось в судебной своей части, впереди была долгая история. Но давление конкретной недели, конкретного момента – ушло.

Кража в Заречном – нашли за полдня. Хулиганство у пивной на Кировой – стандартный протокол. Потеряшка – мальчик семи лет, заигрался во дворе, мать нашла сама, пока мы ехали. Жалоба от соседей на шум – пришли, поговорили, разошлись.

Обычные дела. Маленькие.

Гриша был прав: за каждым стоит живой человек.

Я думал об этом – между делами, в паузах. Думал о том, что за два месяца это стало понятным иначе. Не умом – как-то глубже. Сёмин убил соседа сковородкой – за этим стояло три заявления, которые Крюков похоронил за три рубля в месяц. Зоя из ЖЭКа передавала адреса – за этим стоял бывший муж, который держал её в страхе. Котов воткнул нож из-за ревности – и Горелов сказал «семейное дело», а я злился. Злился правильно.

Маленькое дело – это тоже дело.

В четверг я зашёл к Митричу. Не по работе – просто зашёл. Принёс бутылку – на этот раз нормальную, не «Жигулёвское», а что-то лучше. Митрич одобрил.

Мы сидели. Он рассказывал городские новости – как всегда, много и обо всём. Я слушал.

– Слышал про Фельдмана? – сказал он в какой-то момент.

– Что именно?

– Уехал. Насовсем, говорят. Не вернётся.

– Откуда знаешь?

– Соседка у него на кафедре работает, лаборанткой. Говорит – объявили вакансию. Постоянную. – Митрич отпил. – Значит, не временная командировка. Насовсем.

Я кивнул. Достал блокнот – тот, что всегда в кармане. Записал: Фельдман И. Л. – вакансия постоянная. Не вернётся. Ноябрь 1979.

Убрал блокнот.

– Жалеешь? – спросил Митрич.

– О чём?

– Ну, что уехал. Ты же интересовался им.

– Интересовался, – согласился я. – Но это другая история. Не моя.

– Чья?

– Не знаю пока.

Митрич посмотрел на меня – с тем хитроватым прищуром, который у него был, когда он понимал больше, чем показывал.

– Том два, – сказал он.

Я посмотрел на него.

– Что?

– Ну, – он пожал плечами, – у книг бывает том два. Когда история не кончается.

Я смотрел на него секунду. Потом – неожиданно для себя – усмехнулся.

– Умный ты, Митрич.

– Да, – согласился он без ложной скромности. – Просто незаметно.

Мы допили. Я встал, попрощался.

– Воронов, – сказал Митрич.

– М?

– Ботинки нашёл?

– Нашёл. На рынке, через Семёныча.

– Хорошие?

– Нормальные. На зиму хватит.

– Хорошо, – сказал он. – Иди.

Маша.

Я думал о ней в пятницу вечером – без повода. Просто сидел у себя в комнате, смотрел в потолок, и она появилась. Как появляется что-то знакомое – узнаваемо, без усилия.

Восемь лет. Первый класс. Прописи, буквы, счёт до ста. Зоя рядом, помогает.

Я думал о Кузнецове – мужике, который стоял у подъезда и смотрел на окна своей дочери. Тоже восемь лет. Тоже первый класс, наверное. Суд дал ему право – каждые выходные. Бывшая жена не даёт.

Разные ситуации. Одинаковое расстояние.

Он хотя бы знал, что дочь там. Видел свет в окне. Мог позвонить в дверь – и даже если не открывали, мог стоять рядом.

Я не знал, где Маша сейчас. В смысле – знал: Москва, у Зои, всё нормально. Но не знал – что она делает в эту секунду. Смеётся ли. Плачет ли. Думает ли обо мне – или уже нет, потому что объяснили как-то, что папа умер в аварии, и она приняла это с той детской практичностью, которая одновременно пугает и успокаивает.

Я не чувствовал острой боли.

Это было странно – и не странно. Нина Васильевна говорила: привыкаешь жить рядом с этим. Вера говорила: привыкаешь. Одно слово – разные контексты, одна суть.

Расстояние стало нормой.

Вернуться – некуда физически. Тело умерло. Или – можно как-то? Я не знал. За три месяца не нашёл ответа – не потому что не искал, а потому что здесь не было никаких инструкций. Никто не объяснял, как это работает и работает ли.

Хотел ли я вернуться?

Я думал об этом честно.

Хотел видеть Машу – да. Хотел, чтобы она знала, что я жив – да. Хотел обратно в свою жизнь, в свой город, в свои привычки – нет. Или не так сильно, как должен был бы хотеть.

Горелов стал своим. Нина Васильевна стала своей. Работа – своя. Даже этот город, серый и промышленный, с угольным запахом и очередями – стал каким-то образом своим.

Приживаешься везде, где есть люди и работа. Нина Васильевна говорила.

Она была права.

Я лежал и думал об этом без надрыва – тихо, как думают о важном, к которому относятся серьёзно, но без паники. Это было честнее, чем всё, что я мог сказать вслух.

В субботу утром Нина Васильевна сказала:

– Варенье доделала. Последнюю банку.

Я сидел на кухне с чаем. Посмотрел на неё.

– Антоновка?

– Антоновка. Последняя в этом году.

Она поставила на стол банку – небольшую, с закрученной крышкой, тёмно-жёлтое варенье внутри. Рядом поставила блюдце и ложку.

Открыла банку. Положила ложку варенья на блюдце – первую ложку, как пробу.

– Попробуй.

Я попробовал. Хорошее – кисловатое, с запахом осени, с чем-то тёплым внутри.

– Хорошее.

– Хорошее, – согласилась она серьёзно. – В этом году яблоки были правильные.

Мы помолчали. За окном была суббота – тихая, белая, первый снег ещё не растаял полностью, лежал в тени и в углах.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– Вы остаётесь здесь? На зиму?

Она посмотрела на меня – с лёгким удивлением.

– Куда я поеду?

– Не знаю. К дочке, например. В Ленинград.

– К дочке езжу летом. – Пауза. – Зимой здесь хорошо. Тихо.

– Вы не скучаете по ней зимой?

– Скучаю. – Просто, без драмы. – Но скучать – это нормально. Это значит, что есть по кому.

Я думал об этом.

– Нина Васильевна, – сказал я. – Вы остаётесь?

Она посмотрела на меня – поняла, что вопрос не про неё.

– Ты остаёшься? – переспросила она тихо.

– Да, – сказал я. – Пока – да.

Она кивнула. Взяла банку с вареньем, поставила передо мной.

– Тогда это тебе. На зиму.

Я смотрел на банку.

– Целую банку?

– Целую. У меня ещё четыре.

Я взял банку. Держал в руках – тяжёлая, тёплая ещё немного. Тёмно-жёлтое варенье внутри.

Кто-то рассчитывал, что у меня будет зима здесь.

– Спасибо, – сказал я.

– На здоровье, Алёша.

Мы помолчали ещё немного. Чай остывал. За окном шёл лёгкий снег – второй раз за неделю, уже увереннее.

– У вас петли на двери скрипят? – спросил я.

– Скрипят немного. С лета.

– Смажу после чая.

– Не торопись.

– Пока чай – не тороплюсь.

Она смотрела на меня с тем редким выражением – почти улыбка, что-то тёплое и спокойное.

– Алёша, – сказала она.

– Что?

– Хорошо, что ты здесь.

Я не ответил сразу. Смотрел в кружку.

– Мне тоже, – сказал я наконец. – Хорошо.

После чая я смазал петли – нашёл масло в тумбочке в коридоре, где хранил инструменты. Петли перестали скрипеть. Нина Васильевна открыла дверь, закрыла, кивнула – хорошо.

Потом я пошёл к себе.

Достал тетрадь. Ту, что под матрасом. Открыл на новой странице.

Написал:

Ноябрь 1979. Громов арестован. Дело передано следствию.

Горелов: «для меня – этого достаточно. Про остальное – не моё дело». Третий разговор. Окончательный.

Фельдман – вакансия постоянная. Уехал насовсем. Том 2.

Рыбалка – вторая. «До – сближение. После – просто так».

Остановился. Потом написал ниже – другим почерком, медленнее:

Маша. Восемь лет. Я думаю о ней каждый день. Без боли – просто думаю. Это не значит, что забыл. Это значит – научился.

Нина Васильевна дала банку варенья на зиму. Кто-то рассчитывает, что я здесь буду.

Остаюсь. Пока – остаюсь.

Закрыл тетрадь. Убрал.

Лёг.

За стеной тикали часы. Ровно, методично. Хорошие часы.

Снег за окном – уже не видно, темно, но знал, что идёт. Первый настоящий снег этой зимы.

Моей зимы – здесь.

* * *

Понедельник начался обычно.

В половину восьмого я был в горотделе – раньше всех, как стало привычкой. Налил чай, сел за стол. За окном белело – снег выпал за ночь ещё, лежал ровно, нетронуто. Первые прохожие оставляли следы на тротуаре.

Горелов пришёл в восемь. Петрухин – в восемь пятнадцать. Маша – без пяти девять, как всегда.

Планёрка у Нечаева в девять.

Он разбирал показатели октября – мы закрыли больше дел, чем открыли. Это был хороший знак по советской логике раскрываемости. Нечаев называл цифры – Горелов кивал, Петрухин записывал.

– Воронов, – сказал Нечаев.

– Да.

– Барахолка, дело Сёмина, Бритвин – всё закрыто?

– Всё.

– Хорошо. – Он поставил галочку. – Дело Савченко-Громова – в следствии, наш участок закончен?

– Да. Материалы переданы полностью.

– Хорошо.

Он закрыл папку. Посмотрел на нас – Горелова, меня, Петрухина.

– Работайте, – сказал он.

Мы встали. У двери он остановил нас – негромко, почти себе под нос:

– Горелов. Воронов.

Мы обернулись.

Он смотрел на нас секунду. Кивнул – один раз, коротко. Потом открыл следующую папку.

Мы вышли.

В коридоре Горелов хлопнул меня по плечу – коротко, без лишнего. Так хлопают, когда нет слов, но они и не нужны.

Я кивнул.

Мы разошлись по кабинетам.

День шёл ровно.

Два вызова – оба несложных. Один разрешился сам, пока мы ехали: соседи помирились до нашего приезда, открыли дверь с виноватыми лицами. Второй – кража инструментов из гаражного кооператива. Работали методично, опросили соседей по гаражам. К обеду нашли – пятнадцатилетний мальчишка из соседнего двора, хотел продать. Инструменты вернули, мальчишку передали участковому.

Обед в столовой. Галя за стойкой – кивнула, поставила тарелку. Мы с ней виделись изредка с того раза – без продолжения, без неловкости. Просто – люди, которые пересеклись.

После обеда – бумаги. Советские бумаги, которые никуда не девались: протоколы, объяснительные, рапорты. Я писал и думал о том, что за три месяца научился писать от руки быстро. В другой жизни я всё печатал – компьютер, телефон, мессенджеры. Здесь – ручка, бумага, слегка царапающая поверхность советского листа.

Написал рапорт по гаражной краже. Перечитал. Исправил одно слово – написал «в соответствии», а не «согласно», потому что здесь так было принято.

Советская канцелярская формула. Своя теперь.

Домой пошёл в половину шестого.

Зашёл в почтовый ящик – ключ маленький, медный, я его держал на одном кольце с ключом от комнаты. Обычно там было пусто – иногда газета «Правда», которую Нина Васильевна выписывала, иногда ничего.

Сегодня – конверт.

Я достал его, не глядя, поднялся на третий этаж. Зашёл в коммуналку, снял пальто. Только потом посмотрел.

Конверт был обычным. Белый, стандартный. Без обратного адреса. Адрес получателя – написан от руки, аккуратно: улица Строителей, четырнадцать, квартира три, Воронову А. М. Почтовый штемпель был смазан – я не разобрал, откуда.

Я разрезал ножом – не рвал, разрезал аккуратно. Внутри был один лист – вырезка из газеты. Старая, пожелтевшая. Я развернул.

Газета – «Вечерняя Москва», судя по шрифту и верстке. Дата в углу: 23 марта 1975 года.

Маленькая заметка на четвёртой полосе. Три абзаца, без фотографии. Называлась «Несчастный случай на производстве».

Я читал.

«В минувшую среду на заводе приборостроения имени Орджоникидзе произошёл несчастный случай. Молодой рабочий Воронов Алексей Михайлович, 1946 года рождения, получил травму при работе с оборудованием. Несмотря на оказанную медицинскую помощь, пострадавший скончался. Администрация завода выражает соболезнования родственникам…»

Дальше был ещё один абзац – про технику безопасности и меры по предотвращению подобных случаев. Я его не читал.

Стоял в коридоре с вырезкой в руке. Смотрел на имя.

Воронов Алексей Михайлович. 1946 года рождения. Март 1975 года. Завод в Москве.

Это тело – его. Этот человек умер четыре года назад. Ему было двадцать девять лет – молодой рабочий, несчастный случай.

Кто-то знал об этом. Кто-то нашёл эту заметку – в архиве, в подшивке, где-то – и отправил мне. Без обратного адреса. Без объяснения. Просто – вот.

Я думал о том, что это значит. Кто знает, кем я являюсь. Кто знает достаточно – и выбрал именно эту форму.

Не угрозу. Не ультиматум. Просто информацию.

Зимин.

Больше некому. Он следил с самого начала. Он сказал на набережной – «схема больше, чем кажется». Он открыл папку с моим именем. Он знает – и не сказал никому. Или сказал – но не тем, кто мог бы навредить.

Зачем присылать вырезку?

Чтобы я знал, что он знает. Чтобы я понимал: мы квиты – он знает про меня, я знаю, что он знает. Равновесие.

Или – чтобы я знал историю этого тела. Кем был Воронов А. М. до того, как стал мной.

Я стоял долго – может, минуту, может, пять. Потом сложил вырезку аккуратно. Пошёл к себе в комнату. Достал тетрадь из-под матраса. Открыл на последней странице с записями. Вложил вырезку между страницами.

Закрыл тетрадь.

Убрал.

На кухне было тихо. Нина Васильевна не появилась – дверь её комнаты была прикрыта, изнутри горел свет. Читала, наверное.

Я поставил чайник. Ждал, пока закипит. Смотрел в окно.

Снег лежал на подоконнике – ровный, белый. За окном двор, фонари, тополя. Всё своё.

Чайник засвистел. Я залил чай, сел.

Думал о Воронове А. М., 1946 года рождения. Молодой рабочий, двадцать девять лет, Москва, 1975 год. Несчастный случай на производстве.

Что он был за человек? Чем жил? Что любил? Были ли у него семья, дети, кто-то, кто его знал наизусть?

Детдом в Энгельсе – это из его памяти. Армия. Училище МВД. Краснозаводск.

Его жизнь – и моя сейчас.

Странная мысль. Я жил его жизнью, и одновременно жил своей – той, что принёс с собой. Двойное. Как в зеркале, где отражение – не ты, но смотрит твоими глазами.

Чай остыл немного. Я отпил.

Постучал в дверь Нины Васильевны.

– Войди.

Она сидела в кресле – с книгой, маленькая лампа над плечом. Подняла голову.

– Чай будешь? – спросил я.

– Буду. – Она закрыла книгу. – Что-то случилось?

– Нет. Просто зашёл.

Она смотрела на меня секунду. Кивнула.

– Тогда садись.

Я принёс две кружки. Мы сидели – она в кресле, я на стуле у окна. Варенье стояло на столике рядом с лампой – та самая банка, которую она мне дала, я принёс её на кухню, и вот она здесь. Нина Васильевна открыла её, поставила между нами ложку.

Я взял ложку, попробовал. Хорошее.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– Вам когда-нибудь давали что-то, что вы не просили? Без объяснений. Просто дали.

Она подумала.

– Да. Гриша однажды принёс цветы – не в праздник, просто так. Я спросила: зачем. Он сказал: незачем. Просто хотел.

– И что вы сделали?

– Поставила в воду. – Она чуть улыбнулась. – Приняла.

– Это всё?

– Этого достаточно, – сказала она. – Когда тебе дают что-то без объяснений – не нужно объяснений требовать. Нужно принять и подумать потом, когда один.

Я смотрел на варенье.

– А если дают не цветы?

– Неважно что, – сказала она. – Принцип тот же.

Мы помолчали. Лампа горела ровно, тихо. За окном темнота и снег.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– Страшно бывает?

Она посмотрела на меня – без удивления. Как будто ждала этого вопроса.

– Бывает, – сказала она.

– Часто?

– Редко. – Пауза. – Но бывает. Когда думаю про то, что не знаю. Что будет завтра, что будет с дочкой. Что вот – живёшь, и никогда не знаешь, когда кончится. – Помолчала. – Это страшно иногда.

– Как с этим живут?

– По-разному. – Она взяла кружку. – Я – стараюсь думать о том, что есть. Не о том, чего нет и что будет. О том, что сейчас, здесь.

– Это помогает?

– Помогает, – сказала она. – Не всегда. Но – помогает.

Я думал о вырезке. О Зимине. О тетради под матрасом. О том, что впереди – неизвестно что.

– Мне тоже страшно бывает, – сказал я.

– Я знаю.

– Откуда?

– Вижу. – Просто, как всегда. – Но ты не останавливаешься из-за этого.

– Стараюсь не останавливаться.

– Это и есть главное, – сказала она. – Не то, что страшно. А то, что идёшь несмотря.

Мы помолчали ещё. Чай кончался. Варенье – почти.

Потом я встал.

– Нина Васильевна.

– М?

– Спасибо.

– За что?

Я думал секунду – за что именно, если выбрать одно.

– За варенье, – сказал я.

Она посмотрела на меня. Поняла, что это не только про варенье.

– На здоровье, Алёша.

Я пошёл к двери.

– Алёша, – сказала она.

Я обернулся.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Нина Васильевна.

Я вышел в коридор. Постоял секунду в темноте – выключатель был у её двери, и я не стал включать свет сразу. Просто постоял.

Потом прошёл к себе.

В комнате лёг на кушетку.

Смотрел в потолок – в трещину, которую знал наизусть. От угла до розетки, поворот налево, потом прямо. Своя трещина.

Думал о вырезке. О Зимине.

Думал о том, что завтра будет обычный день. Горелов, Нечаев, дела, протоколы. Советский город, советская зима, советская работа. Всё это стало своим – не чужим, не декорацией. Просто жизнью.

Думал о Маше. Тихо, как всегда. Горе за окном – оно есть, оно там.

Думал о Гришином «маленькое дело – это тоже дело». О Горелове, который сказал «ладно» и принял. О Нечаеве, который кивнул на планёрке. О Ляхове с прямой спиной. О Петровиче с пустой авоськой.

О конверте в тетради.

Зимин знал. Что он сделает с этим знанием – неизвестно. Это была следующая история. Не эта.

Я закрыл глаза.

В кабинете на третьем этаже здания, которое не имело вывески на улице, сидел человек.

Лампа на столе. Стакан с остывшим чаем. Стопка папок.

Он открыл верхнюю папку.

Внутри – несколько листов. Машинопись, аккуратная. Сверху – фотография: паспортный снимок, молодое лицо, форменный воротник.

Он взял верхний лист. Прочитал. Перевернул.

Прочитал второй.

Поставил на последнем листе число – сегодняшнее, восемнадцатое ноября 1979 года – и расписался.

Закрыл папку.

На обложке было написано – аккуратно, машинописью:

Воронов А. М. Дело начато.

Он убрал папку в сейф. Повернул ключ.

Встал. Подошёл к окну. Смотрел на город – на тёмные улицы, на фонари, на снег, который шёл уже третий день.

Потом выключил лампу.

Кабинет погрузился в темноту. За окном – только город. Тихий, зимний, свой.