Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

К двум мы вышли через служебный вход на Дворцовую.

– Спасибо, – сказал я. – Это было – очень.

– Не за что. Я редко вожу. Только тех, кому интересно.

– Мне интересно.

– Видела.

Она протянула руку. Я пожал.

– Алексей. Ещё придёшь?

– Если будет время – приду.

– Приходи. И – Нине передай, что я о ней думаю. Не «привет» – а вот так.

– Передам.

Она пошла к Дворцовой площади – в сторону остановки. Я постоял у Невы, посмотрел на тёмную воду, на Заячий остров с Петропавловкой, на серое небо.

«Алексеев Павел Иванович. Семьдесят четвёртый. Уволен из Эрмитажа».

Случайное ли совпадение, что Боба дал гипотезу о посреднике, а Елена – имя бывшего эрмитажного сотрудника, уволенного за пропажу? Возможно – да. Совпадений в жизни много. Но – стоит проверить. Через Бобу – в среду. Спросить, знает ли он Алексеева. Или – через Управление, если запрос пройдёт без шума.

В голове параллельно шла другая мысль – о Маше. В моей жизни я обещал ей – «пойдём в Эрмитаж, когда поедем в Ленинград». Она была маленькая, не понимала. Я не успел.

Сейчас – был в Эрмитаже. С чужой женщиной, по чужому делу. Маши не было. Маши не будет.

Я постоял ещё. Потом пошёл – медленно, через Дворцовый мост, по той стороне Невы. К гостинице – далеко, но я не торопился.

В гостиницу вернулся к шести. Зорин уже был – приехал от друзей с раскрасневшимся лицом, видно было, что выпил.

– Алексей! Где гулял?

– В Эрмитаже.

– Серьёзно?

– Серьёзно.

– Молодец. Я в Эрмитаже был один раз, в шестьдесят втором. Прошёл по экспозиции за два часа. Запомнил скифов и Рембрандта. Остального не помню.

– У нас был один Эрмитаж, у тебя – другой.

– Похоже.

Я сел на кровать. Зорин читал газету. Я думал: завтра – понедельник. С утра – в Управление. С Савицким – продолжаем по делу. И – параллельно – буду думать про Алексеева, про круг, про среду.

Среда – двадцать шестое декабря – Боба. Тогда узнаю продолжение.

До среды – три дня обычной работы.

Я лёг. Зорин ещё долго не спал – переворачивал страницы газеты. Потом погасил лампу.

В номере стало темно. В окне – серое небо Ленинграда, фонари вдоль улицы.

Я закрыл глаза. Думал о Нине Васильевне – она там, в Краснозаводске, читает Паустовского. Об Ирине – она в прокуратуре, работает. О Горелове – у него Аня и дети. О Хоре – на товарной станции, с Ковпаком. О Митриче – у печки.

Все они там, далеко. Я здесь, в Ленинграде. Но я с ними – связан.

Я уснул.

Глава 7

В понедельник утром в коридоре гостиницы дежурная окликнула меня:

– Воронов! На триста двенадцатый – записка.

Я подошёл. Конверт без штемпеля – значит, не по почте. Кто‑то принёс лично.

– Кто оставил?

– Старичок, утром, около восьми. Маленький, в очках. Не назвался, сказал «передайте Воронову».

– Спасибо.

Я не вскрыл при ней. Поднялся в номер. Зорин ушёл к завтраку, я остался один.

Открыл. Внутри – листок, четвертушка тетрадного. Старческий почерк, мелкий, аккуратный.

«Ал. М. Фельдман Иосиф Александрович. ЛГУ, кафедра физики твёрдого тела, доцент. Дом: В. О., 4‑я линия, дом 41, кв. 12. Дома по вечерам после семи. По выходным – у себя. А. Л.»

Я прочитал дважды. Спрятал в блокнот, в задний кармашек.

Боба работал быстро. Я думал – сообщит в среду, на следующей встрече. А он – за выходные узнал и в понедельник уже принёс записку. Не передал через посредника, не оставил в Лавке – пришёл сам, в гостиницу, в восемь утра. Это что‑то значило.

Возможно, у него была своя цепочка к Фельдману, которую он хотел проверить. Возможно – он спешил, потому что чувствовал, что время поджимает. Я не знал. Боба объяснит – в среду.

А пока – Фельдман. Васильевский остров, Четвёртая линия. Сегодня вечером.

В Управлении я был в десять.

Савицкий сидел за столом, читал какие‑то бумаги. Поднял голову.

– Воронов. Доброе утро.

– Доброе.

– Сегодня – Литературный музей. Опросы продолжаем. До пяти. Свободен?

Я подумал. Сегодня вечером я хотел к Фельдману. До семи у меня будет час – пройти от Управления до Васильевского, переодеться в гостинице, доехать.

– Свободен.

– Тогда поехали.

Мы взяли его «Москвич», поехали. По дороге Савицкий молчал – он за рулём не разговаривал, любил тишину. Я смотрел в окно. Невский был мокрый – дождь сменился небольшим снегом, потом снова дождём, и теперь – мокрая каша на тротуарах. Декабрь в Ленинграде.

В музее мы работали до четырёх. Опросы научных сотрудников – кто видел кого, кто был на дежурстве, кто имел доступ к фондам, в которых пропало письмо Жуковского. Ничего нового. Все говорили одно и то же – «в фонды доступ ограниченный, ключ у такого‑то и у такого‑то, сторож ночью сидит у входа, никаких посторонних не было».

К четырём я понял, что устал. Не от работы – от рутины. После разговора с Бобой в пятницу мне казалось, что весь этот музейный поверхностный осмотр – впустую. Настоящее идёт под, а мы скребём по верху.

Савицкий заметил.

– Ты сегодня – не здесь.

– Я в Литературном музее. Я здесь.

– Ты знаешь, о чём я.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня – спокойно, без укора.

– У меня – есть личное, по которому я работаю параллельно. Об этом я говорил вам в первый день, помните.

– Помню.

– Сегодня вечером – встреча. По личному.

– Ясно.

Пауза.

– Воронов.

– Да?

– Я не спрашиваю, что и с кем. Это твоё. Но – если будут результаты, которые могут касаться нашего дела, скажи мне. Если совсем не касаются – храни сам.

– Принял.

– И – иди сейчас. До пяти можешь не сидеть. Я доделаю один.

Я кивнул.

– Спасибо.

Я взял пальто, вышел.

В гостинице переоделся – снял служебную рубашку, надел свитер. Свежие носки – те самые, шерстяные, от Нины Васильевны. Теплее.

Проверил адрес ещё раз. Васильевский остров, Четвёртая линия, дом сорок один. Я по карте посмотрел утром – это в средней части острова, недалеко от станции метро «Василеостровская». От гостиницы – метро до «Гостиного двора», пересадка на «Маяковской», потом до «Василеостровской».

Вышел в шесть. На улице было темно, холодно – за день температура упала, лужи подмёрзли, скользко. Я шёл осторожно, держался ближе к домам.

В метро было тепло, людно – конец рабочего дня, час пик. Я ехал стоя, держался за поручень. Ленинградское метро – мрамор, бронза, чистота. Не как в моей жизни в две тысячи пятнадцатом – там уже все станции были обшарпанные, реклама на каждой колонне. Здесь – ещё новое, ещё парадное.

«Василеостровская» – вышел в семь без двадцати.

Васильевский остров – другой Ленинград. Не парадный, как Невский. Жилой, тихий, с длинными прямыми линиями вместо улиц. Дома – четырёх‑ и пятиэтажные, с разными фасадами, с подворотнями и проходными дворами.

Четвёртая линия – одна из ближних. Я пошёл по ней от Среднего проспекта в сторону Невы. Дома сорок один – на середине линии. Тёмная парадная, лепнина выщерблена, дубовая дверь.

Я вошёл – не закрыто. Поднялся на третий этаж. Квартира двенадцать – в конце коридора. Дверь обита чёрным дермантином, с латунным глазком.

Постоял перед дверью. Подумал – что я скажу. Ничего хорошего не придумалось – пусть пойдёт само.

Позвонил.

Шаги внутри. Глазок потемнел – на меня смотрели. Потом тишина. Потом – звук замка.

Дверь приоткрылась на цепочке. В щели – лицо. Мужчина, лет тридцати пяти, в очках, с тёмной короткой бородой.

Узнал. Я увидел это в его глазах – мгновенно, без паузы.

– Воронов, – сказал он.

– Я.

– Заходите.

Он снял цепочку, открыл. Я вошёл. Он закрыл за мной – на два замка, неторопливо.

Квартира была однокомнатная, маленькая. Прихожая узкая, кухонька в три квадрата, комната – побольше, с книжными полками вдоль всех стен, до потолка. Стол посреди комнаты, два стула, диван у окна. Лампа с зелёным абажуром. Пишущая машинка на столе – «Эрика», портативная.

Окно выходило на двор‑колодец. Темно, горели окна напротив.

Фельдман провёл меня в комнату.

– Снимайте пальто. У меня тепло.

Я снял. Он повесил на крюк в прихожей.

– Чай или кофе?

– Чай.

– Тогда подождите.

Он ушёл на кухню. Я остался в комнате. Подошёл к полкам, посмотрел корешки. Физика – много, советская и переводная. Английский – учебники, словари, несколько книг по специальности на английском. Пастернак – собрание серое, тонкое, не ахматовское издание. Мандельштам – трёхтомник, «Воздушные пути». Это было самиздатовское – фотокопии, переплетённые в коленкор. Бродский – машинописный, в пружине.

Это было – не то, что лежит у обычного советского доцента на полках. Это был особый круг.

Фельдман вернулся с чайником и двумя чашками. Поставил на стол.

– Я знал, что вы найдёте, – сказал он. – Раньше или позже.

– Почему знали?

– Потому что вы – Воронов из Краснозаводска. Тот, кто разворачивает Громова. Я слышал об этом ещё в августе, через знакомых из Москвы. Потом приехал сюда. И – ждал. Думал – если он будет копать дальше, дойдёт. И вы дошли.

– Я не пришёл арестовывать.

– Знаю. Иначе вы бы пришли с группой.

Он сел напротив. Я сел.

– Иосиф Александрович.

– Можно – Иосиф.

– Иосиф. Расскажите.

– Что именно?

– Почему уехали. Куда. Что знаете.

Он помолчал. Налил чай в обе чашки. Подвинул мне сахарницу.

– С чего начать?

– С того момента, когда вы решили уехать.

– Это было не одно решение. Это было много решений в течение нескольких месяцев. Сначала – испуг, в апреле, когда вы у меня были в кабинете в политехе. Помните?

– Помню.

– Я тогда понял, что вы не отстанете. Что вы серьёзный. Что наш кружок – маленький отросток, у которого корни в Москве и здесь, в Ленинграде, – будет тоже виден. Раньше или позже.

– Кружок был самиздатовский?

– Был. Мы – четверо в Краснозаводске – переводили с английского, размножали, передавали по цепочке. Не диссидентство в чистом виде. Просветительство. Книги по психологии, по философии, по социологии – то, что у нас не печатали. Пытались перевести качественно и распространить.

– Вы сами переводили?

– Я переводил физику. Часть. Но в кружке были другие – два филолога и один психолог. Они переводили остальное.

– Где они сейчас?

– Один – уехал в Израиль в семидесятом, когда ещё пускали. Второй – спился, умер в семьдесят восьмом. Третий – в Краснозаводске, преподаёт в школе. С ним вы не встретитесь – он ушёл из круга в семьдесят пятом, после смерти второго. Его боль помешала. Он сейчас просто учитель, ничего больше.

– Имя?

– Не назову. Он чистый. Если вы пойдёте к нему – испугаете без причины.

Я подумал. Согласился.

– Хорошо. Дальше.

– Дальше – после вас, после Громова, я понял, что Громов на меня не выйдет, но придёт линия. Прокуратура, КГБ. Кто‑то прицепится. Я подал заявление в ЛГУ – была вакансия, я её знал давно, ждал. Меня взяли. Уехал в августе. Квартиру в Краснозаводске не продал – она числится за мной, я её сдаю одной знакомой, она присматривает.

– И здесь – продолжаете?

– Что продолжаю?

– Самиздат. Кружок.

Он смотрел на меня. Долго.

– Воронов, – сказал он. – Я с вами честен потому, что вы не пришли арестовывать. Если я скажу – да, продолжаю, – вы будете обязаны это куда‑то донести? Или не будете?

Я подумал.

– Не буду. Ваш самиздат – не моя линия. Я ищу другое.

– Что другое?

– Громов в Краснозаводске был не один. Его схема имела размах. Меня интересует не самиздат – мне интересен инженер Потапов, который был убит в семьдесят четвёртом. Был ли он связан с самиздатом? Был ли через него кто‑то ещё? Что вообще там работало – между заводом, между Москвой, между Ленинградом.

Фельдман медленно кивнул.

– Понимаю. – Он помолчал. – Я слышал про Потапова. От Ильина – мы были с ним в одной компании. Ильин рассказал мне в семьдесят пятом, через год после смерти Потапова. Он был напуган.

– Что рассказал?

– Что Потапов нашёл в документах завода Савченко что‑то очень крупное. Не местное воровство – а структуру. Договоры о поставках, в которых были фиктивные позиции. Деньги уходили за границу, в обмен на товары, которые не приходили – а если приходили, то не по тем накладным. Ильин не понимал детали – он был инженер, не бухгалтер. Но он видел документы у Потапова. И – слышал, как Потапов говорил по телефону с кем‑то в Москве. Крупным человеком. Громов был связной, не главный.

– Кто главный?

– Не знаю. Ильин не знал. Имени не было. Только – «Москва», и что речь идёт о людях из министерства.

– Ставровский – слышали?

Он напрягся.

– Ставровский?

– Николай Иванович. Заместитель директора по производству на заводе «Красный металлург». В семьдесят шестом перевели в Москву, в министерство.

– Не слышал. Но это объясняет – почему Громова в кураторы взяли в семьдесят втором, хотя были и другие кандидаты постарше. Ставровский его двинул. Возможно, Ставровский – звено, которое стояло уже в системе.

Я записал в памяти.

– Иосиф. Ильин умер в семьдесят шестом. Инфаркт официально.

– Я помню. Сердце? Возможно. Но возможно – и нет. Ильин был сильный мужик, спортивный. Инфаркт в шестидесят два – несчастливо. После того, как он мне рассказал про Потапова, через год – он умер. Может быть, совпадение. Может – нет.

– Вы тогда испугались?

– Я тогда – стал прекращать любую активность по этой линии. По самиздату – продолжал, но уже осторожнее. По заводским темам – не лез вообще. Думал – забудут.

– Не забыли.

– Я понял это, когда вы пришли в апреле. И – уехал.

Мы сидели молча. Чай остывал. Он встал, налил кипятка в чайник, заварил свежий.

– Иосиф.

– Да?

– Здесь, в Ленинграде, вы – в каком кругу?

Он помолчал.

– В большом.

– Подробнее?

– Подробнее не скажу.

– Гинзбурга знаете?

Он поднял глаза. Долго смотрел.

– Знаю.

– Кто это?

– Это – крупная фигура в нашем круге. Один из тех, кто работает с Москвой и с Западом. Через него идут связи, переписка, иногда – материалы. Он сам – научный сотрудник, по моей кафедре, физика‑теоретик. Но его работа – не только наука.

– Письма к Осипу Марковичу в Краснозаводск – от него?

Фельдман подумал.

– Возможно. Я не контролирую его переписку. Он мне писал тоже – года полтора, до моего переезда. Регулярно. Через почту, открытым письмом – никаких шифров, ничего нелегального. Просто – делился литературой, обсуждал переводы. Он педант, ему нужен был собеседник по нашей линии в провинции.

– И Осип Маркович – тоже из вашего круга?

– Да. Старый человек, шестьдесят лет, преподавал в школе литературу. Уволили в шестьдесят четвёртом за неосторожный разговор. Сейчас – на пенсии, занимается переводами с французского. Часть его переводов – в нашем самиздате. Связной с Францией – через Гинзбурга.

– Гинзбург – связан с кражами в музеях?

Фельдман резко выпрямился.

– Что?

– Серия краж в музеях Ленинграда. Без следов взлома. Из второстепенных фондов. Иконы, рукописи, автографы. По моим сведениям – украденное идёт на Запад через дипломатические каналы. В обмен на литературу для вашего круга.

Фельдман молчал. Лицо стало серое.

– Я не знал.

– Точно не знали?

– Не знал. У нас в кругу про это не говорят. Возможно, я – в наружнем круге. Внутренний – где принимаются решения о крупных делах – мне не показывают. Я переводчик, не организатор.

– Гинзбург – внутренний?

– Возможно. Скорее всего, да.

– А кто ещё?

Он покачал головой.

– Не знаю. И – даже если бы знал, не сказал бы вам. Это уже другое.

– Почему?

– Потому что я с ними жил пять лет. Я к ним приехал. Они меня приняли. Они мне дают работу и среду. Я не сдаю их вам, как того бы хотелось. Я говорю про Гинзбурга – потому что он в широком кругу, его имя не секрет. Но дальше – вы сами.

Я кивнул.

– Принимаю.

– Воронов. – Он наклонился вперёд. – Если этот ваш канал – правда, и вы будете его раскрывать – будьте очень осторожны. В нашем круге есть люди с большими связями. Не только в Ленинграде. В Москве – тоже. Они умеют убирать препятствия.

– Мне это уже говорили.

– Тогда вы знаете.

– Знаю.

Мы сидели до десяти. Фельдман рассказал ещё – про круг в общих чертах, как организован, через какие квартиры собираются, кто куда идёт. Я не перебивал. Записывал в памяти – не на бумаге, как с Бобой.

К десяти он сказал:

– Я устал. И – вам пора.

– Иосиф.

– Что?

– Я не вернусь к вам с обыском. Я не сдам вас Савицкому. Это – обещаю.

– Я знаю.

– Откуда знаете?

– Потому что вы пришли один и ушли бы один. Если бы хотели сдать – пришли бы с группой. У вас другая работа.

Я кивнул.

– Прощайте.

– До свидания. – Он усмехнулся. – Возможно, ещё встретимся.

– Возможно.

Я надел пальто. У двери остановился.

– Иосиф.

– Да?

– Если что‑то узнаете про Потапова – про то, что он нашёл в документах, что‑нибудь конкретное, – скажите Бобе. Он мне передаст.

– Бобе?

– Аркадию Леонидовичу. Из Лавки писателей.

Фельдман посмотрел на меня.

– Я его знаю.

– Знаю, что вы его знаете.

Он медленно кивнул.

– Хорошо. Если узнаю – скажу.

– Спасибо.

Я вышел.

На улице было холодно – за вечер ещё подморозило. Я шёл к метро по тёмной Четвёртой линии. Дома спали – окна гасли одно за другим, к одиннадцати ленинградцы уходили спать.

Я думал о Фельдмане. Он сказал больше, чем я ожидал. Не из‑за угрозы – добровольно. Потому что хотел отделить себя от этого канала с иконами. Он переводчик, не вор. Он самиздатчик, не предатель культуры. Он провёл черту между собой и Гинзбургом – и на эту черту ставил всё, что мог сказать.

Но он не назвал ни одного имени из внутреннего круга. Кроме Гинзбурга, которого я уже знал.

Это значило – внутренний круг крепкий. Его не пробить через Фельдмана. Нужен другой ход.

В метро я ехал стоя, держался за поручень. Думал. Завтра – снова Савицкий. Среда – Боба. Что ему сказать про Фельдмана?

Скажу – что встретился. Что знаю про круг общую структуру. Что Фельдман подтвердил гипотезу о канале. Имени Алексеева пока не упомяну – Боба сам сообщит, что подтвердил. Это его ход.

К полуночи я был в гостинице.

Утром во вторник – снова с Савицким. Музей‑квартира Блока, улица Декабристов. Опросы. Сторож, хранитель экспозиции, научные сотрудники.

Тут – другая история, чем в музее атеизма. Сторож спал в ту ночь, когда пропало письмо, но это – обычное дело. Хранитель проверял фонды – ничего не пропало. Письмо обнаружили только через две недели – научный сотрудник готовил выставку, открыл папку, листа не оказалось.

Меня поразило – как тонко работали. Не унесли всю папку. Не унесли ценнейшее. Взяли – конкретно один лист, обрывок переписки Блока с одной из его адресанток. Не самой известной. Но – настоящий автограф, специалист определит.

Это говорило о двух вещах. Первое – у вора был доступ к фондам, он знал, где что лежит, мог ориентироваться. Второе – у него был заказ. «Достать письмо такой‑то к Блоку, осенний период такого‑то года». Точечный заказ – точечная работа.

В музее я сидел в углу и думал – кто же мог дать такой заказ? Это должен быть человек, который знает фонды Блоковского музея в подробностях. Специалист. Литературовед. Возможно, бывший сотрудник.

Алексеев был эрмитажный, не литературный. Но – может быть, есть и ещё посредники, по другим направлениям.

Савицкий заметил, что я задумался. Ничего не сказал.

К пяти мы закончили. Поехали в Управление – оформить протоколы.

В Управлении я работал до семи. Савицкий остался дольше – у него были свои бумаги. Я попрощался, поехал в гостиницу.

Зорин уже был – пришёл с работы, читал газету. Поздоровался, я ответил.

– Алексей, – сказал он. – Слышал по радио – войска в Афганистан вошли. Ну, ввели. Да? Не слышал?

Я посмотрел на него. Сегодня – двадцать пятое декабря. По плану в моей памяти – ввод войск был ночью с двадцать пятого на двадцать шестое. Значит – Зорин услышал по новостям.

– Не слышал, – сказал я. – В Управлении сидел.

– Дворцовая столица в Кабуле. Какая‑то операция. Спецназ.

– Значит, было.

– Войска идут на помощь афганскому правительству. Так передали.

Я кивнул. Сел на свою кровать. Молчал.

«На помощь афганскому правительству». Я знал – это будет десять лет войны. Я знал – пятнадцать тысяч погибших советских солдат и офицеров. Я знал – поломанные жизни, инвалиды, посттравматика, которая будет тянуться до тридцатых годов. Я знал – закат Советского Союза начинается именно сейчас, с этого декабря.

Я знал. Я не мог сказать.

Зорин читал дальше газету – спокойно, привычно. Для него это было – обычное сообщение. Помощь братскому народу. Ничего страшного.

Я лёг. Не раздеваясь – просто лёг. Смотрел в потолок.

– Вы как‑то сразу замолчали, – сказал Зорин.

– Устал.

– Понятно.

Он погасил свою лампу. Стало тихо.

Я закрыл глаза. Спать не хотелось. В голове крутилось: Афганистан, Фельдман, Гинзбург, Потапов, Маша, Ирина, Краснозаводск.

Слишком много всего.

В среду утром в Управлении Савицкий зашёл ко мне в кабинет – я сидел один, оформлял протоколы.

Он сел напротив. Не за свой стол, в переговорной. Молчал минуту.

– Воронов.

– Да?

– Слышал?

– Слышал.

– Брат у меня в десантуре.

Я посмотрел на него. Он смотрел в стол.

– Молодой?

– Двадцать. Только что присягу принял. Сейчас – где‑то в Туркестане, на учениях, как нам сказали в семье. Через мать узнал. Она звонила вчера ночью.

Я молчал.

– Туда пошлют? – спросил он.

– Не знаю.

– Я думаю – пошлют. Десантуру всегда первыми.

– Возможно.

– Воронов, – он поднял глаза. – У тебя есть младшие братья?

– Нет. – Я подумал. Алексей Воронов – у которого я в теле – был один в семье. Я это узнал из его документов. – Я один.

– Тебе легче.

– Не знаю, легче ли. Но – да, у меня нет такого страха.

Он кивнул. Закурил.

– Я никогда не думал, что мы – куда‑то пошлём войска. Серьёзно. После Чехословакии – думал, всё. Больше не будет. Чтобы не повторять Венгрию, Прагу.

– Думали так.

– А тут – Афганистан. – Он потёр лицо. – Что они там, к чёрту, делают, эти наши генералы? Кому это надо?

Я молчал. Что я мог сказать? Что им это надо как имитация силы, что это закроется бесславно через десять лет, что страна не выживет в этой войне – последней в советской эпохе?

Не мог.

– Не знаю, – сказал я. – Думаю, что это не на пользу.

– Не на пользу – точно. Но они сделали.

Мы сидели.

– Воронов.

– Да?

– Если будет совсем плохо – если брата пошлют и что‑нибудь случится – я возьму отпуск. По семейным. Тебе придётся работать без меня. Будь готов.

– Буду готов.

– Хорошо.

Он встал, ушёл к своему столу. Сел, уткнулся в бумаги.

Я сидел, смотрел на него через дверь. Он работал – но я видел, что не сосредоточен. Просто ходил рукой по бумаге.

Я подумал – это и есть. Это и есть начало того, что я знаю как Афганскую войну. Не сводки, не цифры – конкретный человек, у которого брат в десантуре. И – таких людей сейчас по всей стране тысячи, миллионы. Все будут жить эти десять лет, ждать писем, телеграмм, и – иногда – гробов.

Я не мог сказать им. Я смотрел в их глаза и молчал.

В шесть я был у Бобы.

Лавка ещё работала – двое посетителей перебирали книги в углу. Боба сидел за своим столом, читал. Увидел меня, кивнул на подсобку. Я прошёл туда, ждал.

Через десять минут он закрыл лавку, пришёл. Сел напротив.

– Чай?

– Чай.

Он включил самовар. Молчал, пока тот закипал. Потом разлил.

– Алексей.

– Да?

– У меня для вас два сообщения. Первое – про человека из Эрмитажа, который вы упомянули в нашем разговоре. Алексеев Павел Иванович.

– Что?

– Я навёл справки. Через общего знакомого. Алексеев – да, тот самый. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом по статье – кража из фондов, замяли через знакомых, дело не возбуждали, но – на работе уволили. С тех пор – формально безработный, фактически – занимается частным посредничеством. Перепродажа антиквариата, оценки, экспертиза.

– Где живёт?

– Лиговка, в коммуналке. Один – жена ушла в семьдесят шестом. Не пьёт, скромный, тихий. Внешне – никто не подумает.

– У него связи?

– Большие. Он – интеллигент, специалист, у него сохранились знакомства с тех времён. Со многими сотрудниками всех музеев Ленинграда. Многих он лично знает по работе. Это – идеальный посредник. Он ходит, разговаривает, узнаёт, что есть, что можно достать. Передаёт заказы исполнителям – мелким сошкам в музеях.

– Связан с кругом Гинзбурга?

– Связан. Я уверен. Получает от них заказ, организует кражу, передаёт украденное дальше – по цепочке, которая выходит на Запад через дипломатические каналы.

Я кивнул.

– Боба. Как мне его взять?

– Не вы. Виктор Григорьевич – через своих. Скажете ему – есть имя, по моим сведениям этот человек координирует кражи. Предложите проверить через слежку. Как только подтвердит – берёте.

– Хорошо.

– Только – ещё одно. – Он поднял палец. – Это второе сообщение. Гинзбург.

– Что про него?

– Гинзбург – крупная фигура в круге. Я говорил уже. Его имя – не секрет в среде, многие знают. Но – он больше, чем просто связной с Москвой. Он – один из тех, кто принимает решения о крупных операциях.

– И?

– И – если возьмёте Алексеева, и если Алексеев заговорит, – Гинзбург пойдёт за ним. Это – большой удар по кругу. Они этого не простят.

– Кому не простят?

– Никому. Тем, кто стоит за Алексеевым – Виктору Григорьевичу, конторе, которая курирует. И – вам. Вы будете отдельно – потому что вас знают как пришлого. Из Краснозаводска. Вы – мишень удобная.

Я подумал.

– Что они могут сделать?

– Не убить – нет, как я говорил. Но – отозвать вас в Краснозаводск. Создать ситуацию, в которой Нечаев получит указание сверху. Возможно – добиться, чтобы возобновлённое дело Потапова закрыли заново. Это – их методы. Они работают на ослабление, не на уничтожение.

– Принял.

– И – последнее. – Боба посмотрел на меня. – Алексей. Когда возьмёте Алексеева – следите за прокуратурой. Ваше дело Потапова – могут попытаться развалить именно тогда, когда вы будете заняты Алексеевым здесь.

Я почувствовал холод.

– Понял.

– Звоните в Краснозаводск чаще. Поддерживайте связь.

– Буду.

Мы посидели ещё минут десять. Потом я ушёл.

На улице была уже глухая ночь. Я шёл к гостинице пешком – не хотелось спускаться в метро. По Невскому, потом мимо Площади Восстания. Снег пошёл мелкий, спокойный.

«Когда возьмёте Алексеева – следите за прокуратурой».

Я думал об Ирине. Она там одна с делом Потапова. Если на неё нажмут – выдержит ли? Скажет ли мне сразу или будет молчать, чтобы не отвлекать?

Я знал – будет молчать. Она сильная и упрямая. Это её черта – не делиться слабостью.

Завтра – позвоню Горелову. Скажу – следи за Ириной. Если что – звони, не жди.

Я дошёл до гостиницы. Поднялся в номер. Зорин уже спал – лёгкий храп. Я разделся, лёг.

В голове крутилось всё сразу. Алексеев. Гинзбург. Афган. Ирина. Брат Савицкого. Маша. Нина Васильевна. Горелов.

Я закрыл глаза. Заснул не сразу.