Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)

После обеда я вышел погулять.

Не было особой причины – просто захотелось пройтись. Октябрьский город, воскресенье, тихо. Прошёл по проспекту Ленина, свернул на Советскую, потом – к набережной. Небольшая речка, не та, где рыбачили. Скамейки вдоль берега, голые тополя.

Я шёл и думал о письме. О том, что оно уже в горкоме – или будет завтра утром, когда почта откроется и пойдёт сортировка. Оттуда – к первому секретарю. Оттуда – к ответственному за промышленность.

Думал о Громове. О том, что он умный и осторожный – и что умные осторожные люди иногда делают ошибки именно тогда, когда чувствуют угрозу. Контролируют одно – упускают другое.

Думал о Зимине.

И вот – Зимин.

Он стоял у скамейки метрах в пятнадцати. Смотрел на воду. В пальто, с папкой – как всегда. Как будто просто прогуливался.

Я остановился.

Он обернулся. Увидел меня. Не удивился.

Мы смотрели друг на друга секунду. Потом он сделал небольшой кивок – вежливый, нейтральный – и подошёл.

– Алексей Михайлович, – сказал он.

– Виктор Андреевич, – сказал я. Я знал его имя-отчество – узнал ещё после субботника через Митрича.

Что-то в его лице чуть изменилось. Он не ожидал, что я знаю имя.

– Гуляете? – спросил он.

– Да. Вы тоже?

– Да.

Мы помолчали. Стояли рядом, смотрели на воду.

– Завод Савченко, – сказал он наконец.

– Что именно?

– Интересное дело. – Пауза. – Я слежу за ним. Не официально. – Ещё пауза. – Просто интересно.

Я смотрел на воду.

– Почему вам интересно?

– Потому что там много всего, – сказал он. – Больше, чем кажется.

– Например?

– Например, схема работала не только на этом заводе. – Голос ровный, спокойный. – Это часть чего-то большего. Я работаю над этим давно.

Я обернулся. Посмотрел на него – впервые по-настоящему, не боковым зрением.

Лет сорок – сорок пять. Лицо спокойное, умное. Усталое немного – не от этого дня, от чего-то длинного. Человек, который давно занимается одним делом.

– Вы говорите это мне, – сказал я.

– Да.

– Почему?

Он смотрел на воду.

– Потому что вы работаете правильно, – сказал он. – И потому что мне нужно, чтобы дело Громова закончилось правильно. – Пауза. – Если оно закроется неправильно – ниточка оборвётся.

– Какая ниточка?

– Большая, – сказал он. – Я не могу говорить подробнее.

Я смотрел на него. Думал.

– Зачем вы мне это говорите? – спросил я. – Не следствию. Не Ирине. Мне.

– Потому что вы единственный, кто работает на этом уровне, – сказал он. – Все остальные – либо выше, либо не понимают. – Пауза. – А вы понимаете.

Снова это слово. «Понимаете». Без вопроса.

– Откуда вы знаете, что я понимаю? – спросил я.

– Это видно, – сказал он. – Я умею смотреть.

Мы помолчали. Река текла тихо. Ветер шевелил последние листья на ветках.

– Что вы хотите от меня? – спросил я наконец.

– Ничего, – сказал Зимин. – Просто – делайте что делаете. До конца.

– Это всё?

– Это всё.

Он кивнул – снова вежливо, нейтрально. Повернулся, пошёл по набережной. Я смотрел ему вслед – прямая спина, ровный шаг, папка под мышкой.

Через пятьдесят метров свернул за угол. Исчез.

Я стоял у реки и думал.

Схема работала не только на этом заводе. Это часть чего-то большего. Ниточка. Зимин работал над этим давно – значит, не один год. Значит, были другие заводы, другие Громовы, другая цепочка.

Дело о смерти директора провинциального завода – это не просто дело о смерти директора провинциального завода.

Я достал блокнот. Записал несколько слов. Убрал.

Пошёл домой.

Нина Васильевна сидела с вязанием – редко она вязала, обычно читала. Посмотрела на меня, когда я зашёл.

– Долго гулял.

– Встретил знакомого.

– Приятного?

Я подумал.

– Непонятного, – сказал я.

Она кивнула. Продолжила вязать.

Я сел напротив. Смотрел на её руки – быстрые, умелые. Спицы двигались ровно.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– Когда вам говорят что-то важное – и не договаривают. Как понять, чего не говорят?

Она не останавливала спицы.

– По тому, что говорят, – сказала она. – Люди, которые не договаривают – они всё равно говорят. Просто вокруг. Смотришь на круг – и видишь, что внутри.

– Даже если специально скрывают?

– Особенно тогда. – Она перебросила нитку. – Скрывающий человек думает о том, что скрывает. Это видно.

Я думал о Зимине. О «схеме больше, чем кажется». О «ниточке». О том, что он работает давно.

Что он скрывал? Что знает. Что именно – пока неизвестно. Но – много. И давно.

– Нина Васильевна, – сказал я. – Вы сказали – поберегитесь. В прошлый раз.

Она остановила спицы. Посмотрела на меня.

– Да.

– Почему именно тогда?

– Потому что ты стал по-другому смотреть, – сказала она. – Раньше ты смотрел – и замечал вокруг. Потом начал смотреть – и замечал за спиной. Это разные взгляды.

– Вы замечаете такие вещи.

– Я старая, – сказала она просто. – Старые люди много замечают. У нас времени нет торопиться.

Она снова взяла спицы.

– И сейчас? – спросил я. – Как я смотрю?

Она помолчала.

– Сейчас ты смотришь вперёд, – сказала она. – Это лучше.

– Почему лучше?

– Потому что за спиной всегда что-то есть. Это нормально. Важно не останавливаться из-за этого.

Мы помолчали. Спицы двигались. За окном темнело – рано, октябрь.

– Нина Васильевна, – сказал я. – Поберегитесь сами.

Она посмотрела на меня – удивлённо. Потом – с тем редким выражением, которое я у неё иногда видел.

– Хорошо, Алёша, – сказала она.

Я встал, пошёл к себе. В комнате достал тетрадь, написал несколько строк – про Зимина, про набережную, про «схему больше, чем кажется».

Потом написал ещё одну строчку, внизу страницы:

Горелов: этот человек стал своим.

Закрыл тетрадь. Убрал.

Лёг на кушетку. Смотрел в потолок.

Завтра – ждать ответа от горкома. Письмо ушло, процесс запущен. Ирина держит дело. Свидетели есть. Ляхов, Петрович, Колосов – пусть шатается, но есть.

Зимин сказал: делайте что делаете. До конца.

Буду делать.

За стеной тикали часы. Ровно, методично.

Хорошие часы.

Глава 12

Горком отреагировал быстрее, чем я ожидал.

Письмо ушло в пятницу. В среду утром Горелов вошёл в кабинет с такой походкой, которая означала – что-то случилось. Я уже умел читать его по движениям. Не по лицу – лицо у него всегда было одинаковым. По тому, как он ставил ногу, как держал плечи.

– На заводе ревизоры, – сказал он. – С утра.

– Кто прислал?

– Горком. Комиссия по проверке плановых показателей. – Он сел за стол, достал папиросу. – Три человека, с документами. Приехали в восемь утра, директору – вернее, исполняющему обязанности, Сырцову – предъявили предписание.

Сырцов. Я его помнил – невысокий мужик в костюме, который встречал нас с Гореловым на заводе в первый раз. Испуганный, суетливый.

– Громов знает?

– Громов там с девяти, – сказал Горелов. – По своим делам якобы. – Пауза. – Но это совпадение меня не обманывает.

– И меня.

Горелов закурил. Смотрел куда-то в сторону.

– Воронов.

– Да?

– Письмо сработало быстро.

– Да.

– Ты предполагал, что так быстро?

Честно говоря – нет. Я рассчитывал на неделю, может, полторы. Горком отреагировал за пять дней. Значит, там кто-то принял это всерьёз – либо письмо попало к нужному человеку, либо ситуация была уже на контроле по другим причинам.

– Нет, – сказал я. – Не предполагал.

– Значит, там что-то ещё происходит.

– Возможно.

Горелов докурил, открыл форточку. Посмотрел на меня.

– Что делаем?

– Ждём, – сказал я. – Ревизоры найдут расхождения – я видел их сам, они очевидные. Дальше – по ситуации.

– Громов будет управлять ревизорами.

– Попытается. Но три человека, присланные горкомом – это не один. Сложнее договориться.

– Ты оптимист.

– Я реалист, – сказал я. – Просто иногда это выглядит одинаково.

Горелов хмыкнул. Встал, надел пальто.

– Я поеду на завод. Посмотрю издали.

– Я с тобой.

– Нет. – Он покачал головой. – Ты там уже был. Громов тебя знает. Если увидит – поймёт, что связь есть.

Он был прав.

– Хорошо, – сказал я. – Позвони, когда вернёшься.

Колосов позвонил раньше Горелова.

В половину двенадцатого. Я сидел за своим столом, писал объяснительную по какому-то мелкому делу – рутина, бумажная работа. Петрухин ушёл на выезд. В кабинете был только я.

Телефон зазвонил – внутренний, городской.

– Воронов.

– Это Колосов. – Голос тихий, напряжённый. – Ревизоры на заводе.

– Знаю.

– Вы знаете? – В голосе что-то сдвинулось. – Это вы… это из-за вас?

– Это из-за схемы, – сказал я. – Это должно было случиться.

Молчание.

– Громов там, – сказал Колосов. – Он разговаривал с одним из ревизоров. Долго. Я видел через стекло.

– Ты сейчас на заводе?

– Да. Я должен возить его – я водитель, я обязан.

– Уйди оттуда под предлогом. Скажи, что машина барахлит, надо в гараж. Что угодно.

– Он догадается.

– Может, догадается. Но ты будешь не там.

Пауза.

– Колосов, – сказал я. – Твои показания уже у следствия. Они зафиксированы, подписаны. Ты сделал своё дело.

– А если Громов выйдет сухим?

– Не выйдет.

– Откуда вы знаете?

Я не знал – точно. Но был уверен.

– Потому что у нас три свидетеля и финансовые документы, – сказал я. – Этого достаточно.

Молчание. Длинное.

– Они знают, где семья, – сказал Колосов тихо. – Аня говорила – кто-то ходил вокруг дома. В Кирове. Не один раз.

Это было новым. Я сел прямее.

– Когда?

– На прошлой неделе. Она позвонила мне, спросила. Я сказал – показалось. Но она не выдумывает.

– Адрес в Кирове – кто знает?

– Теоретически – только я. Но Громов мог узнать. У него… связи.

Я думал быстро. Семья Колосова в Кирове. Кто-то ходил вокруг дома. Это мог быть случайный человек. Но мог быть не случайный.

– Колосов, – сказал я. – Ты можешь позвонить жене прямо сейчас?

– Могу.

– Позвони. Скажи, чтобы несколько дней не выходила одна. Детей в школу провожала сама, не отпускала. Это не надолго.

– Вы думаете…

– Я не думаю ничего конкретного. Просто осторожность.

– Хорошо. – Пауза. – А я?

– Уйди с завода. Потом – домой. Никуда один не ходи.

– Это звучит страшно.

– Это звучит осторожно, – поправил я. – Разница есть.

Он помолчал.

– Хорошо, – сказал он.

Я положил трубку. Сидел минуту – думал. Семья в Кирове. Давление не только на Горелова – на всех, кто дал показания. Это Громов работал системно. Умный человек.

Позвонил Ирине.

– Савельева.

– Это Воронов. У Колосова возможная угроза семье. Кто-то ходил вокруг дома его жены в Кирове.

Пауза.

– Это информация или заявление?

– Пока информация. Официального заявления нет.

– Без заявления я не могу ничего сделать официально.

– Я понимаю. Просто – имейте в виду. Если Колосов откажется от показаний – возможно, это давление.

– У нас Ляхов, – сказала она.

– Да.

– Ляхов не откажется?

– Нет, – сказал я. Я был уверен в этом. Ляхов два месяца не спал нормально – ему нужно было сказать, чтобы спать. – Он не откажется.

– Хорошо, – сказала Ирина. – Спасибо.

Трубка умолкла.

Горелов вернулся в два.

Сел, снял пальто, молчал минуту. Я ждал.

– Ревизоры работают, – сказал он наконец. – Серьёзные люди, не показушные. Копаются в документах. Сырцов белый как стена.

– Громов?

– Громов разговаривал с одним из них. Потом уехал. – Горелов посмотрел на меня. – Спокойный.

– Спокойный – это плохо?

– Спокойный – значит, у него есть план.

Я думал об этом.

– Или – уже ничего не может изменить, – сказал я. – Тогда спокойствие – это не план, это маска.

Горелов помолчал.

– Ты умеешь смотреть на людей, – сказал он.

– Практика.

– Двадцать один год практики – и я так не умею.

– Ты умеешь по-другому, – сказал я. – Ты чувствуешь структуру. Я чувствую людей. Это разные инструменты.

Горелов посмотрел на меня долго.

– Воронов, – сказал он тихо.

– Да?

– Откуда ты?

Это был второй раз. Первый – после ДНК, в кабинете, «пока этого достаточно». Сейчас – другой контекст. Не любопытство. Что-то более серьёзное.

Я смотрел на него. Думал.

– Степан Иванович, – сказал я. – Ты рассказал мне историю про мужика без памяти. На рыбалке.

– Помню.

– Ты понял, что я это услышал.

Горелов молчал. Ждал.

– Представь, – сказал я медленно, – что у человека есть опыт. Много опыта. Больше, чем должно быть по возрасту. И этот опыт – из другого места. Не из этого города, не из этого времени. – Я смотрел на него. – Не в смысле другой страны. В смысле другого…

Я остановился. Это было слишком.

– Другого что? – спросил Горелов тихо.

– Другого контекста, – сказал я. – Я не могу объяснить точнее. Я сам не до конца понимаю.

Горелов смотрел на меня. Долго – дольше, чем в прошлый раз.

Я видел, как он думает. Видел, как складывает – рыбалку, историю про мужика без памяти, ДНК, Ляхова, нестандартные методы, слишком точные вопросы, слишком правильные ходы для лейтенанта второго месяца.

Видел, как что-то встало на место.

Не всё. Не правда – до правды он не доберётся, потому что правда невозможна в этой системе координат. Но – достаточно, чтобы перестать спрашивать.

– Ладно, – сказал он.

Одно слово. Спокойное, окончательное.

– Ладно? – переспросил я.

– Ладно, – повторил он. – Я слышал тебя. – Пауза. – Я не понимаю. Но слышал.

– Этого достаточно?

– Мне – достаточно.

Мы помолчали. Горелов достал папиросу – не закурил, просто держал в руках.

– Воронов, – сказал он.

– Да?

– Ты хороший опер. Откуда бы ты ни был.

Это было сказано просто. Без торжественности, без лишнего. Просто – факт, который он решил произнести вслух.

– Спасибо, – сказал я.

– Не за что. – Он закурил наконец. – Иди работать. У нас ещё дел хватает.

Я встал, пошёл к своему столу. Сел. Взял бумаги.

За окном был обычный октябрьский город. Серый, холодный, свой.

Вечером я зашёл к Митричу.

Не по работе – просто так. Купил бутылку «Жигулёвского», пришёл, постучал. Митрич открыл – в майке, удивлённо.

– Чего это?

– Просто зашёл. Пиво вот.

– Ну, заходи.

Мы сидели в его маленькой комнате – он на кровати, я на стуле. Пили. Митрич рассказывал городские новости – кто с кем поругался, кто умер, кто женился. Я слушал.

– Слышал, на заводе что-то происходит, – сказал Митрич между делом.

– Слышал что именно?

– Ревизоры приехали. Мужик один с завода говорил – ходят по цехам, смотрят. – Митрич отпил. – Давно пора. Там воруют – все знают.

– Откуда знают?

– Ну, знают просто. Слесаря болтают. – Он пожал плечами. – Начальство хорошо живёт – значит, либо работают хорошо, либо воруют. Там давно уже понятно, что второе.

Я думал об этом. Слесаря болтают – советская коллективная информация. Все знают, никто не говорит официально. Потому что говорить официально – страшно, невыгодно, и непонятно, к чему приведёт.

Зато Митрич знает. И соседи. И мужики в пивной.

Это был другой вид доказательства. Не юридический – но настоящий.

– Митрич, – сказал я.

– М?

– Ты слышал что-нибудь про Громова? Партийный куратор завода.

Митрич посмотрел на меня – чуть острее, чем обычно.

– А что именно?

– Просто – что люди говорят.

– Говорят, что серьёзный человек. – Пауза. – Говорят, что умеет решать вопросы. Не всегда правильными способами, но умеет.

– Что значит – не всегда правильными?

– Ну… – Митрич подумал. – Один мужик с завода – давно это было, лет пять назад – нашёл что-то не то в документах. Пошёл жаловаться. Куда пошёл – неизвестно. Но через неделю уволился. Говорил – сам. Уехал в другой город.

– Сам?

– Говорил – сам. – Митрич поставил бутылку. – Я не знаю. Может, и сам.

– А ты что думаешь?

Митрич долго молчал.

– Я думаю, – сказал он наконец, – что человек, который пять лет хорошо живёт на заводе с советской зарплатой – умеет убирать проблемы. – Пауза. – Это моё личное мнение. Я никому не говорил.

– Понятно.

– Воронов, – сказал Митрич.

– Да?

– Ты осторожно с этим. – Он смотрел на меня – не испуганно, просто серьёзно. – Я знаю, что ты делаешь. Не знаю деталей, но понимаю – что-то делаешь. – Пауза. – Осторожно.

– Стараюсь.

– Стараться – это хорошо, – сказал Митрич. – Но иногда мало.

Мы помолчали. Допили пиво.

– Ботинки нашёл? – спросил Митрич.

– Ещё нет.

– Я говорил про рынок. На рынке есть один мужик – Семёныч. Торгует по субботам. У него бывает обувь хорошая, привозная. Скажи, что от меня.

– Спасибо.

– На здоровье. – Он встал, потянулся. – Иди домой, лейтенант. Поздно уже.

Домой я пришёл около девяти.

В коридоре пахло иначе – не едой, не обычным запахом коммуналки. Что-то аптечное, лёгкое.

Я остановился.

Из-за закрытой двери Нины Васильевны не было слышно ничего – ни телевизора, ни радио, ни движения. Это было нетипично. Она никогда не ложилась так рано.

Я постучал тихо.

Тишина.

Постучал ещё раз.

– Да, – сказал голос. Слабый, но слышимый.

– Нина Васильевна. Это я.

– Войди.

Я открыл дверь.

Она лежала в кровати – поверх одеяла, одетая, только без тапочек. Лицо красное, глаза блестящие. На тумбочке – стакан с водой, какая-то таблетка рядом.

– Что случилось?

– Простыла, наверное. – Голос хрипловатый. – С утра что-то не так было. К вечеру температура.

– Вы измерили?

– Тридцать восемь и три. Это ничего страшного.

– Врача вызвали?

– Нет. К чему зря беспокоить.

Я смотрел на неё. Семьдесят лет, температура тридцать восемь и три, лежит одетая поверх одеяла и говорит – «зря беспокоить».

– Вы ели сегодня?

– Утром. Потом не хотелось.

– Хорошо, – сказал я. – Подождите.

Я вышел, сходил на кухню. Нашёл в буфете чай, сделал – не крепкий, просто горячий. Нашёл мёд – небольшая баночка, стояла давно. Положил ложку в чай.

Вернулся, поставил перед ней.

– Пейте.

– Ты хлопочешь, – сказала она.

– Пейте.

Она взяла кружку – медленно, руки у неё были чуть дрожащими, что ли. Или это свет такой. Отпила.

– Спасибо, – сказала она.

– Завтра утром – врача вызову, – сказал я. – Не возражайте.

– Я не возражаю. – Пауза. – Просто неловко.

– Нина Васильевна, – сказал я. – Вы меня кормили три месяца. Чините мне замки, лампочки объясняете. Молча. Без «неловко».

Она смотрела на меня – с тем выражением, которое я у неё видел редко.

– Это другое, – сказала она.

– Чем другое?

– Ты молодой. Я старая. Молодые должны кормить старых – это нормальный порядок.

– Нормальный порядок – это когда люди помогают друг другу, – сказал я. – Независимо от возраста.

Она смотрела на меня. Потом отпила ещё чай.

– Ты поспорил бы с моим мужем, – сказала она.

– Наверное.

– Он тоже спорил, – сказала она. – Не со мной – с жизнью. Говорил, что вещи должны быть устроены иначе. – Пауза. – Устроены они по-прежнему. Но разговаривать с ним было интересно.

– Расскажите про него.

Она посмотрела на меня – удивлённо.

– Сейчас?

– Вам всё равно не спать от температуры, – сказал я. – Расскажите.

Она подумала. Отпила чай.

– Он был из Саратова, – сказала она. – Приехал сюда ещё до войны, совсем молодым. Работал на заводе – не на Савченко, на другом, поменьше. Потом война. Он не воевал – бронь, специальность нужная. Это его тяготило. Говорил – все ушли, а я здесь.

– Стыдился?

– Не стыдился – переживал. Разница есть. – Она поставила кружку. – После войны пошёл в следствие. Говорил – хочу делать что-то правильное. Что-то, от чего польза конкретная.

– И была польза?

– Была. – Она помолчала. – Он закрыл несколько дел, которые другие не закрывали. Не громких – обычных. Кражи, хулиганство, одно убийство. – Пауза. – Говорил: маленькое дело – это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек.

Я слушал. Думал о том, что она рассказывает это мне – не случайно, не просто чтобы говорить.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– Он был счастлив?

Она думала долго.

– Да, – сказала она. – Я думаю – да. Не всегда и не во всём. Но в том, что делал – да. – Пауза. – Это важно. Когда то, что делаешь – правильное. Тогда можно жить с этим.

Я смотрел на неё.

– Даже если трудно?

– Особенно если трудно, – сказала она. – Лёгкое – не запоминается. Трудное – остаётся.

Мы помолчали. За окном был тёмный октябрь, редкие фонари.

– Пейте чай, – сказал я. – Он остывает.

Она взяла кружку. Допила.

– Поставь на тумбочку ещё воды, – сказала она. – Ночью пить буду.

Я взял стакан, налил воды из графина в коридоре. Поставил.

– Таблетки?

– Выпила уже. Нет, больше не надо.

– Хорошо. – Я встал. – Если что-то ночью – стучите. Я услышу.

– Алёша.

– Что?

– Ты хороший человек, – сказала она. Тихо, как говорят что-то, в чём уверены давно.

Я молчал секунду.

– Вы мне уже говорили.

– Говорила. – Пауза. – Повторяю, потому что правда.

Я вышел, прикрыл дверь.

Постоял в коридоре секунду. Темно, тихо. Из-за двери Нины Васильевны – тишина. Из-за двери Геннадия – едва слышно телевизор.

Обычная советская коммуналка. Обычная ночь.

Я пошёл к себе.

В комнате достал тетрадь. Написал:

Ревизоры на заводе с утра. Горком сработал быстро – пять дней. Кто-то принял письмо всерьёз. Зимин?

Колосов – угроза семье в Кирове. Кто-то ходил вокруг дома. Предупредил жену.

Горелов – «ладно». Принял окончательно. Это важно.

Ляхов держится. Петрович держится. Колосов – вопрос.

Нина Васильевна болеет. Температура. Завтра врач.

Закрыл тетрадь. Лёг.

Думал о разговоре с Гореловым. О том, как он сказал «ладно» – одно слово, без объяснений. Принял что-то, чего не понял – но решил, что понимать необязательно. Достаточно – доверять.

Это был редкий тип человека.

Думал о Нине Васильевне. О том, что она говорит про Гришу, который хотел делать правильное. Маленькое дело – это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек.

Думал о Колосове – о семье в Кирове, о том, что кто-то ходил вокруг дома. Это мог быть случайный человек. Но скорее всего – нет.

Громов работал.

Умный, осторожный, привыкший устранять проблемы. Сейчас у него было несколько фронтов – ревизоры, следствие, свидетели. Человек с такими ресурсами мог давить по всем направлениям одновременно.

Но – Ляхов. Это было то, чего Громов не предусмотрел. Звонок с угрозой накануне смерти Савченко – Громов думал, что Ляхов молчит. Ляхов молчал два месяца. Потом пришёл молодой лейтенант и поговорил без протокола.

Громов не знал про Ляхова.

Это было преимущество.

Я закрыл глаза.

За стеной – тишина, никаких часов. Нина Васильевна, наверное, спала. Или лежала с открытыми глазами – трудно спать при температуре.

Я встал. Тихо вышел в коридор. Постоял у её двери, прислушался.

Ровное дыхание. Спит.

Хорошо.

Я вернулся к себе.

Утром встал в семь. Прежде чем идти в горотдел – позвонил в поликлинику. Объяснил. Участковый врач придёт к одиннадцати.

Зашёл к Нине Васильевне – она уже не спала, сидела в кровати, смотрела в окно.

– Как?

– Лучше немного. Температура упала, наверное.

– Врач придёт в одиннадцать.

Она посмотрела на меня.

– Ты уже позвонил.

– Уже позвонил.

– Рано встал.

– Привычка.

Она молчала секунду.

– Хлеб и молоко в холодильнике, – сказала она. – Позавтракай сам.

– Я знаю, где холодильник.

– Я знаю, что знаешь. – Пауза. – Просто говорю.

Я позавтракал – хлеб, молоко, чай. Быстро, стоя. Оделся, взял удостоверение.

У её двери остановился.

– Нина Васильевна. Врач придёт – откройте, не отказывайтесь.

– Открою.

– И что скажет – слушайтесь.

– Алёша.

– Что?

– Иди уже. Опоздаешь.

Я усмехнулся.

– Не опоздаю.

Вышел. На улице было холодно – первый утренний холод, от которого перехватывает дыхание. Я шёл и думал о том, что через несколько дней, наверное, уже ляжет первый снег.

Октябрь заканчивался.