Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)

Глава 14

Колосов позвонил в понедельник.

Не мне – Горелову. Горелов пересказал коротко: Колосов не вернётся в город. Совсем. Уехал к семье в Киров – насовсем, нашёл там работу, жена согласна. Показания он дал, подписал. Больше ничего от него не требуется – по крайней мере, пока нет суда.

– Испугался, – сказал я.

– Испугался, – согласился Горелов. – Но показания – есть.

– Есть.

– Тогда – ладно.

Это было правдой. Колосов сделал главное – пришёл, сказал, подписал. То, что он уехал потом – его право. У него семья, дети, жена, которую кто-то наблюдал у дома. Он принял решение.

Я не осуждал.

Позвонил Ирине, сообщил. Она сказала – ожидаемо. Спросила: он вернётся на суд, если понадобится? Я не знал. Сказал – скорее всего. Она сказала – достаточно.

Во вторник утром Горелов пришёл с другим лицом.

Не испуганным – другим. Я видел это сразу – по тому, как он сел, как держал плечи. Что-то напрягало его с утра, и это что-то было неприятным.

Он налил себе чаю из общего чайника, сел. Смотрел в кружку.

– Горелов, – сказал я.

– М?

– Что случилось?

Он поставил кружку. Посмотрел на меня – прямо, без отведения взгляда.

– Вчера вечером ко мне подошли, – сказал он. – После работы. У входа в подъезд.

– Кто?

– Не знаю. Незнакомый человек. Сказал – Горелов Степан Иванович, вы работаете в угро. Я сказал – ну. Он сказал – вы понимаете, что ваша карьера зависит от правильных решений. Что некоторые дела лучше не трогать.

– Дословно?

– Примерно так. – Горелов взял кружку опять. – Потом ушёл. Я не успел ничего сказать.

Я смотрел на него. Громов работал через людей – всегда через людей, Митрич рассказывал. Никогда сам. Незнакомый человек у подъезда – это его метод.

– Ты испугался? – спросил я.

– Нет, – сказал Горелов. Быстро – и я понял, что это правда, а не демонстрация. – Удивился. У меня двадцать один год в угро. Ко мне ещё не подходили так.

– Значит, ты стал важным.

– Или ты стал, – сказал он. – А я рядом.

Я думал.

– Что ты сделал?

– Ничего. Зашёл домой. Аня спрашивала, всё ли нормально – я сказал, да, устал просто. – Он помолчал. – Утром решил тебе рассказать.

– Правильно.

– Воронов, – сказал он. – Я не собираюсь отступать.

– Я знаю.

– Я просто говорю тебе. Чтобы ты знал.

– Я знаю, – повторил я.

Мы помолчали. За окном было серое утро – ноябрь уже почти, небо плотное.

– Степан Иванович, – сказал я.

– М?

– Тебе говорили не лезть.

– Говорили.

– И что?

Горелов поднял голову – посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него видел теперь иногда. Что-то сложное, в чём смешивались упрямство, усталость и что-то ещё, что я не умел назвать.

– Ничего, – сказал он. – Просто говорю, что говорили.

Мы смотрели друг на друга. Потом он взял кружку, допил чай. Встал.

– Пойдём работать, – сказал он. – Дел хватает.

Дел действительно хватало. Октябрь давал рутину – мелкие кражи, пьяные вызовы, жалобы, участковые. Всё то, что продолжалось независимо от Громова и ревизоров и следствия. Жизнь не останавливалась на большие дела.

Мы с Горелoвым разъехались по разным адресам. У него был вызов на Заречной – опять что-то по хулиганству. У меня – два адреса, несложных. Кража из магазина на Советской, потом – жалоба от жильцов дома на улице Кирова на подозрительного человека.

Кражу из магазина отработал быстро. Продавщица узнала вора – постоянный клиент, местный выпивоха, брал иногда и платил, иногда и нет. На этот раз не заплатил. Нашли его у соседнего дома – он ещё не успел уйти. Деньги не нашлись, но он сам вернул бутылку – целую, не открытую.

– Я только подержал, – сказал он.

– Видел я таких, которые «только подержали», – сказал я. – Пошли в отдел, объяснение напишешь.

На Кировой – жалоба о подозрительном – оказалось проще. Незнакомый мужчина стоял у дома несколько дней подряд, смотрел на окна. Жильцы написали участковому. Участковый переслал нам.

Я пришёл на адрес – поговорил с жильцами, потом прошёлся по кварталу. Мужчина стоял там же, у угла. Лет пятидесяти, в тёплой куртке. Смотрел на один из подъездов.

– Добрый день, – сказал я.

– Добрый.

– Документы есть?

Он достал. Местный – улица Победы, не отсюда. Кузнецов Анатолий Михайлович.

– Что делаете здесь?

Он помолчал. Потом сказал – тихо:

– Бывшая жена живёт. Дочка. Меня не пускают. – Пауза. – Вот стою.

Я смотрел на него. Немолодой мужчина у подъезда – смотрит на окна, надеясь увидеть дочку. Или хотя бы свет в её комнате.

– Сколько лет дочке?

– Восемь.

– Давно разведены?

– Три года.

– Решение суда по общению с ребёнком есть?

– Есть. Каждые выходные. Но она не даёт. – Он опустил голову. – Говорит – ребёнок не хочет. Ребёнок хочет, я знаю. Просто она говорит ему, что нельзя.

Я думал секунду. Это была не моя история, не мой уровень – это гражданское, семейное, суд и адвокаты. Я ничего не мог сделать официально.

– Кузнецов, – сказал я. – Стоять у подъезда – это не решение. Соседи пишут жалобы. Если продолжите – участковый составит протокол.

– Я ничего не делаю.

– Я знаю. Но так нельзя.

Он смотрел на подъезд.

– Тогда как?

Я молчал секунду. Потом сказал:

– Есть юридическая консультация на улице Советской. Бесплатная. Для граждан. Там помогут с документами – как обжаловать отказ в общении с ребёнком.

– Я пробовал.

– Пробовали один раз или несколько?

– Один.

– Попробуйте ещё. Система медленная, но работает. – Я смотрел на него. – Если имеете право видеть дочь – добивайтесь. Через суд. Не стоянием у подъезда.

Он кивнул. Не радостно – просто кивнул.

– Идите домой, – сказал я. – Сегодня – идите.

Он пошёл. Медленно, не оглядываясь. Я смотрел ему вслед.

Восемь лет дочке. Как Маше.

Я постоял минуту. Потом пошёл обратно в отдел.

Вечером, когда я возвращался домой, Зимин стоял у подъезда.

Не у чужого – у моего. Улица Строителей, четырнадцать. Стоял у ступеней, смотрел на улицу. Пальто, папка. Как всегда.

Я увидел его метров за двадцать. Остановился на секунду. Потом пошёл дальше – ровно, не меняя шага.

Он обернулся, когда я подошёл. Посмотрел на меня. Кивнул.

Я кивнул.

Он не сказал ничего. Я не сказал ничего.

Мы стояли рядом секунду – не больше. Потом он повернулся и пошёл по улице. Неторопливо, с папкой.

Я смотрел ему вслед. Думал.

Угроза или контроль – я всё ещё не знал. После набережной, после «делайте до конца» – контроль казался вероятнее. Но Зимин работал в системе, которая по умолчанию не была союзником. Одно не отменяло другого.

Он мог следить и одновременно не желать вреда. Это были разные вещи – и в советской системе они могли существовать параллельно.

Я вошёл в подъезд.

На кухне пахло супом.

Нина Васильевна уже встала – после болезни она ходила осторожно, но ходила. Я зашёл, посмотрел на неё.

– Как?

– Нормально. – Она помешивала суп. – Сегодня вышла в магазин.

– Далеко?

– До угла. Хватило. – Обернулась. – У тебя опять лицо рабочее.

– Какое у меня лицо?

– Когда думаешь о работе – вот такое. – Она не показала какое, просто сказала. – Садись, поешь.

Я сел. Она налила суп – гороховый, густой. Хлеб. Чай.

Я ел молча. Думал о Зимине у подъезда. О Горелове, к которому подошли незнакомые люди. О Колосове, который уехал в Киров насовсем.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– Если бы вы знали, что кто-то за вами наблюдает – как бы вы себя чувствовали?

Она подумала.

– Зависит от того, кто наблюдает.

– Как это?

– Ну, – она взяла кружку, – если наблюдает человек, который желает плохого – это одно. А если – тот, кому важно, что с тобой – это другое.

– Оба варианта неприятны.

– Неприятны, – согласилась она. – Но по-разному. – Пауза. – Когда Гриша работал – за ним тоже следили. Не всё время, но бывало. Он знал. Говорил – лучше знать, что следят, чем не знать.

– Почему?

– Потому что если знаешь – ведёшь себя правильно. Не потому что боишься, а потому что помнишь: ты не один.

Я думал об этом.

– Не один – это хорошо?

– Не один – это всегда хорошо, – сказала она просто.

Мы помолчали. Суп остывал – я не торопился.

– Нина Васильевна, – сказал я. – Завтра может быть трудный день.

Она посмотрела на меня.

– Трудный как?

– Не знаю точно. Просто – чувствую, что что-то будет.

– Хорошо или плохо?

– Надеюсь, что хорошо.

– Тогда – готовься хорошо. – Она встала, убрала тарелку. – Ешь, ложись рано. Трудный день лучше начинать выспавшимся.

Практичный совет. Никаких лишних слов.

– Хорошо, – сказал я.

Я доел суп. Помыл тарелку. Пошёл к себе.

Утром в среду я зашёл в магазин на углу.

Там за хлебом стояла очередь – небольшая, человек шесть. Я встал. Ждал. Очередь двигалась медленно – продавщица разговаривала с каждым покупателем, это было неизбежно.

Передо мной стоял мальчик. Лет десяти – одиннадцати. Зимнее пальто, шапка набекрень, ранец за спиной – значит, до школы или после. В руках мял что-то.

Когда дошла его очередь, он подошёл к прилавку, положил деньги – монеты, мелкие. Продавщица пересчитала.

– Не хватает, – сказала она.

– Сколько?

– Двенадцать копеек.

Мальчик молчал. Смотрел на деньги – все монеты уже были на прилавке.

– У меня больше нет, – сказал он тихо.

– Тогда отойди, не задерживай.

Мальчик стоял. Не уходил.

– Что берёшь? – спросил я.

Он обернулся. Посмотрел на меня.

– Хлеб. – Пауза. – И молоко, если хватит.

– На хлеб хватает?

– Не знаю. Мама дала на хлеб. Но я думал, что молоко дешевле.

Я достал монеты. Положил на прилавок.

– Двенадцать копеек.

Продавщица посмотрела на меня, потом на монеты. Взяла. Отсчитала хлеб и пакет молока. Мальчик взял, посмотрел на меня.

– Спасибо, – сказал он.

– На здоровье.

Он ушёл. Я купил свой хлеб, вышел на улицу.

Горелов уже ждал у отдела – курил у входа. Увидел меня, кивнул.

– Опоздал.

– На три минуты.

– Три минуты – это три минуты.

– У меня был срочный вопрос, – сказал я. – Двенадцать копеек.

Горелов посмотрел на меня. Потом – не спросил ничего. Просто кивнул.

– Нечаев ждёт, – сказал он. – Ирина позвонила. Что-то происходит.

Нечаев сидел за столом – прямой, серьёзный. Перед ним лежала тонкая папка.

– Садитесь.

Мы сели.

– Ирина Андреевна Савельева звонила час назад, – сказал он. – Следствие по делу Громова вышло на новый уровень. Горком запросил материалы у заводского архива официально – в рамках проверки по анонимному письму. – Пауза. – Материалы подтверждают расхождения. Существенные.

– Значит?

– Значит, следствие теперь имеет официальное основание для обысков. На заводе и в рабочем кабинете Громова. – Нечаев посмотрел на меня. – Это произойдёт послезавтра.

Послезавтра. Пятница.

– Громов знает?

– Официально – нет. Адвокат может догадываться. – Нечаев помолчал. – Есть риск, что попытается исчезнуть.

– Уехать?

– Да. У него есть связи в Москве. Если успеет туда – будет сложнее.

Я смотрел на Нечаева. Думал.

– Его нужно держать под наблюдением до пятницы, – сказал я.

– Именно. – Нечаев открыл папку. – Ирина уже распорядилась. Но она просила, чтобы наш отдел тоже был в курсе. – Он посмотрел на Горелова, потом на меня. – Вы оба – в курсе. Это неофициально. Официально – обыск в пятницу, не раньше.

– Если он попытается уехать до пятницы?

– Тогда – действуйте по ситуации, – сказал Нечаев. – В рамках своих полномочий.

Это была максимально размытая формулировка – и максимально точная. Он не говорил «задержите». Он говорил – действуйте.

– Понял, – сказал я.

– Хорошо. – Нечаев закрыл папку. – Идите.

В коридоре Горелов достал папиросу.

– Послезавтра, – сказал он.

– Да.

– Громов может попытаться уехать уже сегодня.

– Может. Если кто-то его предупредил.

– Адвокат.

– Адвокат. Или кто-то в горкоме. – Я думал. – Нужно знать, где он сейчас.

– Как узнать?

– Митрич.

Горелов посмотрел на меня.

– Митрич знает, где Громов?

– Митрич знает всё, – сказал я. – Или знает того, кто знает.

Горелов кивнул.

– Иди. Я здесь подожду.

Я вышел.

Митрич был дома – в этот час он всегда был дома, если не пил с кем-то. Открыл быстро.

– Воронов. Срочно?

– Срочно.

– Зайди.

Я зашёл. Митрич смотрел на меня – серьёзно, без шуток.

– Громов Валентин Сергеевич, – сказал я. – Где он сейчас?

– Это зачем?

– Нужно.

Митрич думал секунды три.

– У него кабинет в горкоме и кабинет на заводе. На заводе сейчас ревизоры, он туда не ходит. В горкоме – может. – Пауза. – Есть ещё дача. В Малиновке. Туда он ездит, когда хочет исчезнуть.

– Малиновка – это далеко?

– Двадцать пять километров. По шоссе – полчаса.

– Он туда ездит на машине?

– Ну да. Колосов возил. – Митрич посмотрел на меня. – Колосов же уехал?

– Уехал.

– Тогда кто-то другой везёт. Или сам.

– Он умеет водить?

– Не знаю. Наверное.

Я думал. Дача в Малиновке. Если Громов захочет исчезнуть – он может туда. Оттуда – другой дорогой до трассы, потом поезд, Москва.

– Митрич, – сказал я. – Если увидишь что-то про Громова – позвони.

– Куда?

Я написал номер.

– Туда.

– Хорошо. – Он взял бумажку. – Воронов.

– Что?

– Это заканчивается?

Я смотрел на него.

– Скоро, – сказал я.

– Хорошо, – сказал Митрич. – Потому что устал я уже про него слушать. Давно должно было закончиться.

Я ушёл.

В отдел вернулся к двум. Горелов сидел на месте, ждал.

– Дача в Малиновке, – сказал я. – Двадцать пять километров. Туда он едет, когда хочет исчезнуть.

– Когда исчезнуть – или когда подумать?

– Не знаю точно. Митрич не уточнял.

– Ладно. – Горелов встал. – Поедем смотреть?

– Нет смысла. Если он там – мы ничего не сделаем официально. Нечаев сказал – в пятницу.

– А если он оттуда уедет?

– Тогда перехватим.

– Как?

– На дороге. Или на вокзале. – Я сел за стол. – У него два варианта – поезд или машина. Поезд – через вокзал. Вокзал – один.

Горелов думал.

– Ты хочешь дежурить на вокзале?

– Нет. Я хочу, чтобы кто-то смотрел на вокзале. – Я смотрел на него. – У тебя есть знакомые там?

– Есть один. Дежурный по станции. Петька Сомов, мы вместе в школе учились.

– Позвони ему. Неофициально. Если Громов появится – пусть даст знать.

– Это нарушение.

– Это просьба знакомому, – сказал я. – Никаких бумаг.

Горелов смотрел на меня секунду. Потом взял трубку.

Четверг прошёл тихо.

Громов не появлялся на вокзале. Петька Сомов ничего не сообщал. Митрич тоже молчал.

Я работал обычные дела – рутина, протоколы, один выезд по хулиганству в Заречном. Горелов работал параллельно. Мы почти не разговаривали – просто были рядом, делали своё.

Вечером, перед уходом, Горелов сказал:

– Завтра в восемь. Будь готов.

– Буду.

Я шёл домой и думал о пятнице. Об обысках. О том, что Громов спокойный – Горелов видел это на заводе. Спокойный – значит, что-то есть. Либо план, либо уверенность. Либо уже ничего не может изменить.

Дача в Малиновке. Двадцать пять километров.

Если он решит исчезнуть – когда? Сегодня ночью? Утром, до обысков?

Я зашёл в коммуналку. Нина Васильевна была на кухне – читала, с кружкой. Подняла голову.

– Пришёл.

– Пришёл. Завтра рано уйду.

– Во сколько?

– В половину восьмого.

– Поставлю чайник в семь.

– Не надо, я сам.

– Поставлю, – сказала она. Это не было предложением.

Я сел за стол. Она налила мне чай – не спрашивая.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– Завтра – то самое.

Она посмотрела на меня. Долго – с тем выражением, которое я у неё видел редко. Что-то тихое и серьёзное.

– Ты готов?

– Да.

– Тогда всё будет хорошо.

– Откуда вы знаете?

– Не знаю, – сказала она просто. – Но так говорят. И иногда – правда.

Мы помолчали. Я пил чай. Она читала.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– Спасибо.

– За что?

Я думал секунду. За что – за всё. За гречку в первый день, за котлеты, за картошку с грибами, за яблочный пирог, за оладьи. За то, что не задаёт лишних вопросов. За то, что читала Трифонова вслух. За настойку от ушиба. За «поберегитесь». За «хорошие люди молча ходят в аптеку».

За то, что рассказала про Гришу. За то, что живёт рядом и держит его в памяти тихо.

– Просто спасибо, – сказал я.

Она смотрела на меня.

– На здоровье, Алёша, – сказала она.

Я допил чай. Встал.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. – Пауза. – Ложись рано. Трудный день лучше начинать выспавшимся.

Это она уже говорила. Но правила не терял от повторения.

Я пошёл к себе.

В комнате лёг, не раздеваясь сразу. Смотрел в потолок.

Трещина в потолке. Я знал её наизусть – от угла до розетки, поворот налево, потом прямо. Потолок стал своим.

Думал о завтра. О Громове. О том, как он смотрел на меня в кабинете на заводе – спокойно, оценивающе. Умный человек. Привык устранять неудобное.

Завтра ему придётся встретить кое-что, что нельзя устранить. Три свидетеля. Финансовые документы. Ляхов с гликозидом.

Думал о Горелове – о том, что к нему подошли у подъезда. О том, что он пришёл утром и рассказал. О том, что сказал: не собираюсь отступать.

Думал о Маше. Восемь лет. Первый класс.

Думал о мальчике в магазине. Двенадцать копеек. Молоко.

Разные люди, разные истории. Все – живые. Все – реальные.

Маленькое дело – это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек.

Гриша был прав.

Я закрыл глаза.

За стеной тикали часы. Ровно, методично.

Завтра в половину восьмого.

Глава 15

Ирина позвонила в восемь утра.

Я ещё не ушёл из дома – пил чай на кухне, Нина Васильевна уже встала, возилась у плиты. Телефон в коридоре зазвонил резко. Я вышел, снял трубку.

– Воронов.

– Это Савельева. – Голос ровный, но что-то в нём было другое. Не напряжение – сосредоточенность, как перед чем-то важным. – Обыски прошли.

– И?

– В кабинете Громова на заводе нашли тетрадь с параллельной бухгалтерией. Рукописную. За четыре года – суммы, даты, инициалы. – Пауза. – И три доверенности на имя Колосова Михаила Петровича. Нотариально заверенные.

Я молчал секунду.

– Это официальные вещественные доказательства.

– Да. Приобщены к делу. – Ирина говорила быстро, чётко. – Следствие имеет полный комплект: финансовые документы, показания трёх свидетелей, вещественные доказательства. Дело передаётся сегодня – официально, с сопроводительными бумагами.

– Громов знает?

– Его адвокат знает. Шахов получил уведомление час назад. – Пауза. – Воронов.

– Да?

– Я не знаю, что Громов сделает с этой информацией. Но вы понимаете, что он может сделать.

– Понимаю.

– Хорошо. – Трубка помолчала секунду. – Это было сложное дело. Вы сделали его правильно.

Она положила трубку. Я постоял у телефона, потом вернулся на кухню.

Нина Васильевна посмотрела на меня.

– Хорошие новости?

– Хорошие.

– Тогда садись, ешь. Хорошие новости лучше встречать с едой.

Я сел. Она поставила передо мной тарелку – яичница, хлеб, чай. Простой завтрак, быстрый.

Я ел и думал о тетради с параллельной бухгалтерией. Рукописная, четыре года. Громов вёл её сам. Умный человек – и оставил рукописную тетрадь в рабочем кабинете. Или думал, что до неё не доберутся. Или – ему нужно было её держать при себе, чтобы контролировать цифры.

Люди делают ошибки. Даже умные.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– М?

– Сегодня кончается.

Она посмотрела на меня. Долго, спокойно.

– Хорошо, – сказала она.

– Почему хорошо?

– Потому что ты давно несёшь это. – Она взяла кружку. – Видно было.

Я доел. Встал, оделся.

– Не знаю, когда вернусь, – сказал я в коридоре.

– Ничего. Суп будет на плите.

Я вышел.

Горелов уже был в горотделе. Сидел за столом, смотрел в окно. Обернулся, когда я вошёл.

– Ирина звонила?

– Да.

– Мне тоже. – Он помолчал. – Тетрадь.

– Тетрадь. И доверенности.

– Этого достаточно для суда?

– Ирина говорит – да.

Горелов кивнул. Взял папиросу, помял в пальцах.

– Громов сейчас где?

– Не знаю. Адвокат получил уведомление час назад.

Горелов посмотрел на меня.

– Он побежит.

– Я тоже так думаю.

– Петька дежурит?

– Должен. Он работает до двух.

– Значит, если Громов сунется на вокзал до двух – Петька увидит.

– Должен увидеть.

Горелов закурил. Встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу.

– Воронов.

– Да?

– Ты думаешь, он успеет?

– Не знаю. Адвокат умный. Мог посоветовать уехать сразу, не ждать. – Я думал. – Или мог посоветовать держаться. Оспаривать, затягивать. Это тоже вариант.

– Какой вариант выберет Громов?

Я думал о нём. О кабинете с фикусом, о прямой спине, о том, как он смотрел на меня – спокойно, оценивающе. Человек, который привык управлять ситуацией. Человек, у которого всегда был план.

Сейчас плана не было. Тетрадь нашли. Доверенности нашли. Три свидетеля.

Когда у такого человека кончаются варианты – он делает то, что делают все. Бежит.

– Побежит, – сказал я.

Горелов кивнул.

– Тогда ждём Петьку.

Петька позвонил в половину двенадцатого.

Горелов взял трубку сразу – он ждал, сидел рядом с телефоном.

– Да. – Пауза. – Где? – Ещё пауза. – Хорошо. Не подходи к нему. Просто смотри.

Он положил трубку. Посмотрел на меня.

– Второй зал ожидания. Билетная касса номер три. Серое пальто.

Я встал.

– Едем.

На вокзале в половину двенадцатого было людно – это был час отправления нескольких поездов. Носильщики с тележками, женщины с сумками, военные с чемоданами. Обычный советский вокзал в обычный будний день.

Мы вошли через главный вход. Горелов шёл слева, я справа – это было инстинктивно, без договора.

Второй зал ожидания – прямо и направо. Деревянные скамейки, высокие окна, шум голосов и объявлений по громкоговорителю.

Громов стоял у кассы номер три.

Я увидел его сразу – серое пальто, прямая спина. Он стоял в небольшой очереди – человек пять перед ним. Держал портфель. Смотрел вперёд.

Я остановился. Горелов – рядом.

– Подождём, пока выйдет из очереди, – сказал я тихо. – В очереди – лишние люди.

– Понял.

Мы встали у колонны. Смотрели. Громов продвигался к кассе – медленно, в очереди. Не оглядывался. Спокойный – или выглядел спокойным.

Через семь минут он оказался у окошка. Что-то сказал кассирше, она что-то ответила. Он достал документы – удостоверение, что-то ещё. Кассирша начала оформлять.

Горелов посмотрел на меня. Я кивнул.

Мы подошли в тот момент, когда Громов взял билет из окошка и отошёл в сторону. Он ещё смотрел на билет – проверял, наверное. Поднял голову.

Увидел меня.

Что-то произошло с его лицом – очень быстро, на долю секунды. Не страх – что-то другое. Может, узнавание. Может, понимание.

Потом лицо стало снова спокойным.

– Громов Валентин Сергеевич, – сказал Горелов. – Угро. Попрошу пройти с нами.

– На каком основании?

– На основании того, что нам нужно с вами поговорить.

– У меня поезд.

– Поезд подождёт, – сказал Горелов. – Пройдёмте.

Громов смотрел на Горелова. Потом – на меня. Долго. С тем же выражением, что в кабинете на заводе – оценивающим, ровным.

Я смотрел обратно.

– Валентин Сергеевич, – сказал я тихо. – Стакан с водой стоял ровно.

Что-то случилось с его лицом.

Не разрушение – трещина. Маленькая, едва заметная. В контроле, который он держал так долго. Он знал про этот стакан. Он знал, что я это знаю. Он не знал, что это дойдёт до этой минуты.

Он молчал секунду.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Пройдём.

И пошёл к выходу – сам, без сопротивления. Горелов рядом. Я сзади.

Умный человек понимает, когда кончено.

В горотделе Громова принял Нечаев – официально. Горелов составил протокол задержания. Прокуратура была уведомлена в течение часа. Шахов появился через полтора часа – с папкой, с ходатайством, с профессиональным спокойствием на лице.

Всё шло по процедуре. Советская машина, которая работала медленно в обычные дни, в такие дни работала точно.

Я сидел в кабинете и писал рапорт. Обычный рапорт – кто, что, где, когда. Горелов сидел напротив, писал своё. Маша печатала в приёмной – методично, как всегда.

Это было обычным. После всего – обычным.

В половину третьего Нечаев вышел из кабинета для допросов. Прошёл по коридору, зашёл к нам. Посмотрел на Горелова, потом на меня.

Пожал руку Горелову. Молча – без слов, просто пожал.

Потом – мне. Тоже молча.

Это было больше, чем любые слова.

– Работайте, – сказал он и ушёл.

Людмила позвонила в четыре.

Я снял трубку.

– Воронов.

– Это Людмила Кравцова. – Голос спокойный, без слёз. – Я слышала. По городу уже говорят.

– Говорят быстро.

– Говорят. – Пауза. – Я хотела сказать спасибо.

– Не за что.

– Есть за что, – сказала она. – Вы помните – я вам говорила про Громова. Утром, после. Вы могли не слушать. Или слушать и ничего не делать.

– Я делал своё дело.

– Я знаю, что вы так думаете, – сказала она. – Но для меня это не просто дело. Николай Иванович был… – Она замолчала на секунду. – Он был хорошим человеком. Он заслуживает справедливости.

– Он её получит, – сказал я.

– Надеюсь. – Пауза. – Спасибо, Воронов.

Она положила трубку.

Я сидел с трубкой в руке секунду. Потом положил.

Горелов смотрел на меня.

– Кравцова?

– Да.

– Что сказала?

– Спасибо.

Горелов кивнул. Вернулся к бумагам.

Вера не позвонила.

Я ждал – не специально, просто – думал, может, позвонит. Узнала же. По городу говорят.

Не позвонила.

Это было правильно. Её муж арестован. Она живёт в ухоженной тюрьме на другом конце города. Что она скажет? Что скажу я?

Некоторые вещи заканчиваются просто тишиной. Это тоже вариант.

В половину шестого зашёл Горелов – я уже собирался уходить.

– Воронов.

– Да?

– В воскресенье – рыбалка.

Я посмотрел на него.

– Вторая?

– Вторая. – Он держал пальто в руке. – Первая была – до. Это будет – после.

– Разница есть?

– Есть, – сказал он. – До – это сближение. После – это другое.

– Что другое?

Он думал секунду.

– Просто рыбалка, – сказал он. – Без дел. Просто так.

Я смотрел на него. Горелов Степан Иванович, сорок пять лет, двадцать один год в угро, жена Аня, Витька Катя Мишка, хрущёвка на Кировой. Человек, который принял что-то непонятное, потому что решил доверять.

– Хорошо, – сказал я.

– В шесть утра, – сказал он. – Оденься теплее. Ноябрь всё-таки.

Он ушёл. Я постоял секунду. Потом тоже оделся, вышел.

На улице было холодно – по-настоящему холодно, первый раз так. Ноябрь. Дыхание видно. Асфальт сухой, но где-то в воздухе чувствовалось – скоро снег. Может, завтра. Может, через день.

Я шёл домой и думал о Маше.

Не остро – просто думал. Тихо, как думают о чём-то, что стало частью фона. Она там, я здесь. Это факт, к которому я привык – слово Веры и Нины Васильевны, одно слово.

Кузнецов стоял у подъезда и смотрел на окна. Дочь восемь лет, первый класс. Я дал ему двенадцать копеек в магазине на следующий день – нет, это был другой мальчик, другой магазин. Но Кузнецов – я думал о нём.

Есть люди, которые стоят у подъезда и смотрят на окна. Есть люди, которые не могут стоять – потому что слишком далеко, потому что невозможно. Кузнецов хотя бы видел свет в окне.

Я не видел ничего.

Думал об этом – и не чувствовал острой боли. Тупая привычная нота. Это пугало ещё месяц назад. Сейчас – просто факт.

Расстояние становится нормой. Это не значит, что Маша стала меньше важна. Это значит – я нашёл способ жить с этим. Рядом с этим. Как Нина Васильевна – с Гришей. Тихо, всегда рядом.

Хотел ли я вернуться?

Я думал об этом – честно, без ответа. Вернуться некуда физически. Тело умерло на МКАДе. Маша думает, что меня нет. Зоя думает, что меня нет. Всё, что было – было.

Здесь – Горелов. Нина Васильевна. Нечаев, который пожал руку молча. Митрич с плохим вином. Дело, которое закончилось правильно.

Оба варианта были правдой одновременно. Это было странно – и одновременно нормально.

Я дошёл до улицы Строителей. Зашёл в подъезд.

Ирина позвонила в восемь вечера.

Я уже поел – Нина Васильевна сделала суп, как обещала – и сидел у себя в комнате с тетрадью. Не писал – просто держал. Думал.

Коммунальный телефон зазвонил. Нина Васильевна вышла, потом постучала ко мне.

– Тебя. Женщина.

Я вышел, взял трубку.

– Воронов.

– Это Савельева, – сказала Ирина. – Последнее на сегодня.

– Слушаю.

– Громов официально задержан. Следствие принято к производству. Шахов подал два ходатайства – оба отклонены.

– Хорошо.

– Хорошо, – повторила она. Пауза – необычная для неё, чуть длиннее нормы. – Воронов.

– Да?

– Вы работаете второй месяц.

– Третий, – поправил я.

– Третий. – Ещё пауза. – Это было сложное дело. Я видела много сложных дел. Это – из тех, которые делаются не по учебнику.

– Учебника по этому нет.

– Нет, – согласилась она. – Именно. – Пауза. – Хорошая работа.

Это было третье «хорошая работа» от неё за всё время. Первое – после открытия дела. Второе – после недели с тремя свидетелями. Третье – сейчас.

Каждый раз – короче. Каждый раз – весомее.

– Спасибо, – сказал я.

– Спокойной ночи, Воронов.

– Спокойной ночи.

Я положил трубку. Стоял у телефона секунду.

Нина Васильевна вышла из кухни – смотрела на меня.

– Всё? – спросила она.

– Всё.

Она кивнула.

– Иди поспи. Ты не спал нормально всю неделю.

– Откуда вы знаете?

– Слышу через стену. – Просто, без упрёка. – Иди.

Я пошёл к себе.

В комнате лёг на кушетку. Смотрел в потолок.

Трещина. От угла до розетки, поворот налево, потом прямо. Знаю наизусть.

Думал о Громове – о том, как он взял билет из окошка и обернулся. О долю секунды – трещина в контроле. О том, как пошёл к выходу сам, без сопротивления.

Умный человек. До конца.

Думал о трёх свидетелях. О Колосове с прямой спиной. О Ляхове с портфелем. О Петровиче с пустой авоськой и картошкой с огорода.

Разные люди – одно дело.

Думал о Горелове. О рыбалке в воскресенье – второй. «До – это сближение. После – это другое. Просто рыбалка. Просто так».

Это было хорошей формулировкой.

Думал о Маше. Как думают о горе за окном – оно есть, оно там, это факт. Тихая фоновая нота.

Потом перестал думать.

Просто лежал.

За стеной тикали часы Нины Васильевны. Ровно, методично. Хорошие часы.

Скоро снег.

Я закрыл глаза.