Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)

Митрич открыл дверь в майке, заспанный, хотя было уже половина двенадцатого.

– А, лейтенант, – сказал он без удивления. – Заходи.

Полуподвал был тёмным и тесным. Кровать, стол, два стула, полка с какими-то банками. Пахло куревом и варёной картошкой.

– Садись, – Митрич кивнул на стул. – Чаю?

– Нет, спасибо. У меня вопрос.

– Ну.

– Савченко. Директор с «Красного металлурга». Ты его знал?

Митрич почесал затылок.

– Ну, видел. Не близко. Ездил на чёрной «Волге», важный был. А что?

– Умер вчера.

– Слышал уже. У нас в доме живёт тётка, её муж там работает – она вчера вечером соседям рассказывала. Инфаркт вроде.

– Вроде. Кто его знал хорошо? Не с работы – по-человечески.

Митрич подумал. Он всегда думал именно столько, сколько нужно, – это мне в нём нравилось.

– Бухгалтерша у него была, Кравцова. Людмила. Они вроде… – Он сделал неопределённый жест. – Ну, понятно. Лет пять уже. Неофициально.

– Адрес знаешь?

– Дом знаю. Улица Кирова, семнадцать. Квартиру не знаю.

– Хватит. – Я встал. – Спасибо.

– Лейтенант, – сказал Митрич.

– Что?

– Ты осторожно с заводом. Там люди серьёзные.

Я посмотрел на него. Он говорил без иронии – просто информировал.

– Какие именно люди?

– Громов там есть, партийный куратор. Вот он серьёзный. Очень.

– Расскажи.

Митрич сел поудобнее – он любил рассказывать, когда его просили.

– Громов Валентин Сергеевич. В горкоме сидит, курирует промышленность. Умный, осторожный. Никогда ничего напрямую – всегда через людей, через бумаги. – Митрич помолчал. – Говорят, лет пять назад один инженер с завода что-то такое нашёл – пошёл жаловаться. Больше его не видели.

– Уехал?

– Может, уехал. Может, нет. – Митрич пожал плечами. – Я этого не знаю точно. Просто говорят.

– Понял.

– Ты понял, лейтенант? – Он смотрел на меня с чем-то похожим на беспокойство. – Это не велосипед с ними разбирать.

– Понял, Митрич. Спасибо.

Людмила Кравцова жила на третьем этаже. Я нашёл нужную квартиру по табличке с фамилией на двери – советская привычка, всё подписано. Позвонил.

Она открыла через минуту. Лет тридцати пяти, крашеная блондинка, крупная, хорошо одетая даже дома – халат дорогой, не ситцевый. Лицо заплаканное, но держится. Смотрела на меня и на удостоверение без удивления.

– Ждала, – сказала она.

– Можно войти?

– Да.

Квартира была обставлена хорошо – для советской квартиры очень хорошо. Мебель нормальная, ковёр на полу, на стене картина – не репродукция, настоящая, масло. Хрусталь в серванте. Женщина с деньгами – или с человеком, у которого были деньги.

Мы сели за стол на кухне. Она поставила чайник, не спрашивая.

– Вы по поводу Николая Ивановича, – сказала она.

– Да.

– Инфаркт – это неправда.

Она сказала это просто, без надрыва. Я смотрел на неё.

– Почему вы так думаете?

– Потому что я его знала пятнадцать лет. Он был крепкий. Гипертония у него была, да, но инфаркт – нет. Он умел беречься.

– Когда вы его видели последний раз?

– Позавчера вечером. – Она сжала руки на столе. – Он был взволнован. Сказал, что хочет поговорить с одним человеком. Я спросила с кем – не ответил. Сказал только: «Если что-то случится – ты ничего не знаешь». Я не поняла тогда. А потом…

Она замолчала. Чайник засвистел. Она встала, сделала чай механически, поставила передо мной кружку.

– С кем он мог хотеть поговорить? – спросил я.

– Не знаю точно. Но в последние месяцы он много говорил про Громова. Всегда нехорошо.

– Громова Валентина Сергеевича?

– Да. – Она посмотрела на меня. – Вы его знаете?

– Слышал.

– Николай Иванович боялся его. Я редко видела, чтобы он боялся людей. А Громова – боялся.

Я пил чай и думал. Людмила Кравцова – умная женщина. Она пять лет была рядом с директором крупного завода, видела, как он работает, с кем общается. Она знала больше, чем говорила сейчас – не потому что скрывала, а потому что не знала, можно ли доверять.

– Людмила, – сказал я. – Вы понимаете, что официально это дело закрыто?

– Понимаю.

– И что если я буду его копать – это неофициально. У меня нет инструментов, которые есть при нормальном расследовании.

– Понимаю и это.

– Тогда скажите мне одну вещь. – Я смотрел на неё прямо. – Были ли у Савченко какие-то финансовые документы, которые он хранил не на заводе? Дома, у вас, где угодно?

Она молчала долго. Я не торопил.

– У меня, – сказала она наконец. – Конверт. Он дал мне два месяца назад. Сказал: спрячь, не открывай, если всё будет нормально – он заберёт сам.

– Он ещё не забрал.

– Нет.

– Вы можете мне его показать?

Она встала, ушла в комнату. Вернулась через минуту с обычным канцелярским конвертом – заклеенным, без надписи.

Положила передо мной на стол.

Я смотрел на конверт. Брать его – значит войти в это дело по-настоящему. Не наблюдать с безопасного расстояния, а взять в руки что-то, что Громов, возможно, уже ищет.

Взял.

– Я должен буду его открыть, – сказал я.

– Открывайте.

Внутри были три листа. Я читал медленно – цифры, счета, даты. Бухгалтерский документ, составленный человеком, который понимал в бухгалтерии. Три счёта – два в местном отделении сберкассы, один в московском. Движение средств за два года. Суммы немаленькие. Против некоторых записей стояли инициалы – «Г. В. С.».

Громов Валентин Сергеевич.

Я сложил листы, убрал обратно в конверт. Людмила смотрела на меня.

– Это важно? – спросила она.

– Очень, – сказал я.

– Что теперь?

– Пока ничего. – Я убрал конверт в карман кителя. – Вы сделали правильно, что рассказали. Но пока – живёте как жили. Никому не говорите, что разговаривали со мной.

– Хорошо. – Она помолчала. – Вы найдёте?

Я встал, застегнул китель.

– Постараюсь.

Это было честно. Я не знал, что я найду и получится ли это доказать так, чтобы сработало. Но документы у меня в кармане – это уже что-то твёрдое.

На улице было холоднее, чем утром. Я шёл и думал.

Картина складывалась. Савченко и Громов – схема. Приписки, деньги мимо кассы, счёт на чужое имя. Савченко захотел выйти или пойти жаловаться – и перестал быть нужен. Вопрос в исполнителе: Громов сам не стал бы мараться. Кто-то сделал за него. Кто знал, что конкретно подмешать – чтобы выглядело как сердечное.

Доктор. Семён Борисович. Который сказал «нет» слишком быстро.

Но это предположение, не факт. Нужен был кто-то, кто мог подтвердить – или опровергнуть.

Я думал об этом и одновременно думал о другом: о том, что я держу в кармане документы, которые Громов, вероятно, знает о существовании. И что я молодой лейтенант первого месяца службы, которого никто не воспринимает всерьёз. Это было неудобно – и одновременно очень удобно.

Громов меня не боится. Пока.

Это давало время.

В отдел я вернулся в половину второго. Горелов сидел за своим столом и что-то писал.

– Где был? – спросил он, не поднимая головы.

– Разговаривал с одним человеком.

– С каким?

Я сел напротив, положил конверт на его стол.

Он посмотрел на конверт. Потом на меня.

– Что это?

– Финансовые документы по заводу. Два счёта в местной сберкассе, один в московской. Движение средств за два года. Инициалы «Г. В. С.» напротив части записей.

Горелов не брал конверт. Смотрел на него, как смотрят на что-то, от чего лучше держаться подальше.

– Откуда?

– Савченко оставил человеку, которому доверял.

– Ты понимаешь, что это не доказательство само по себе?

– Понимаю. Но это нить. Если проверить счета официально – там будет всё.

– Официально – это значит запрос. Запрос – это бумага. Бумага уйдёт наверх.

– Знаю.

– И всё равно?

Я смотрел на него.

– Степан Иванович. Там человека убили. Может быть. Скорее всего. И если я это знаю и ничего не делаю – тогда зачем я вообще здесь?

Горелов молчал долго. Потом взял конверт, открыл, прочитал. Снова закрыл.

– Тихо, – сказал он. – Без бумаг. Сначала ищем Петровича.

– Кто такой Петрович?

– Бывший главный бухгалтер завода. Вышел на пенсию в конце прошлого года. – Горелов убрал конверт к себе в ящик. – Если эта схема работала – он знал. Такие вещи не скроешь от главного бухгалтера.

– Адрес?

– Найду. – Он помолчал. – Завтра съездим.

Я кивнул. Встал, пошёл к своему столу. Горелов остановил меня.

– Воронов.

– Да?

– Ты сегодня с утра ЖЭК, потом завод, потом этот разговор. Первый раз один работал.

– Да.

– Это хорошо, – сказал он. – Но больше так не делай.

Я посмотрел на него.

– Один без предупреждения – это плохо. Если что-то пойдёт не так – я не знаю, где тебя искать.

– Понял.

– Это не выговор, – добавил он. – Просто правило.

– Принял, – сказал я.

Горелов кивнул и вернулся к бумагам. Я сел за свой стол, открыл блокнот, начал записывать.

Через несколько минут в кабинет заглянула Маша.

– Горелов, тут из прокуратуры звонили. Савельева. Просит перезвонить.

Горелов поднял голову, взял трубку. Я слышал только его сторону разговора: «Да. Да, закрытое. Нет. Хорошо, завтра». Положил трубку.

– Прокуратура хочет официально закрыть дело Савченко.

– Завтра?

– Завтра Савельева придёт сюда. – Он посмотрел на меня. – Ты сам решай, говорить ей или нет.

– Посмотрю на человека, – сказал я.

Из отдела я вышел в начале седьмого. Темнело рано – в конце сентября так бывает, небо гасло уже в шесть. Я шёл по улице, поднял воротник. Думал о Людмиле Кравцовой – о том, что она пять лет любила человека, которого убили. Может быть. Скорее всего.

Думал о конверте в ящике Горелова. О Петровиче, которого мы найдём завтра. О Громове, который красивый и снисходительный, и у которого, по словам Митрича, пять лет назад исчез человек.

Думал о том, что я лейтенант первого месяца службы и что у меня нет ни криминалистической базы, ни экспертизы, ни нормального способа запросить данные по счетам. У меня есть ноги, голова и Горелов, который решил мне доверять – пока.

Этого должно хватить.

Или нет. Посмотрим.

В коридоре коммуналки горел свет. Из кухни шёл запах – что-то жаренное, с луком.

Нина Васильевна стояла у плиты. Обернулась.

– Пришёл.

– Пришёл.

– Картошка с грибами. Садись.

Я снял китель в своей комнате, умылся, вышел на кухню. Сел. Она поставила тарелку, хлеб, соль. Налила себе чаю.

– Устал?

– Нормально.

– Нормально – это устал, – сказала она, не в первый раз.

Я посмотрел на неё.

– Вы про завод «Красный металлург» что-нибудь знаете? Ваш муж там работал?

– В пятидесятых, – сказала она. – Недолго. Потом перешёл в другое место. – Помолчала. – А что?

– Так, работа.

– Понятно. – Она взяла чашку. – Хороший был завод при Сталине. Строгий, но справедливый – я имею в виду порядок. Сейчас говорят разное. Геннадий – вон, сосед наш – он там работает, слесарь. Говорит, воруют. Начальство.

– Кто именно говорит?

– Ну, Геннадий. – Она пожала плечами. – Он пьёт, правда. Но не выдумывает. Если говорит – значит, слышал.

– Геннадий сейчас дома?

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.

– Наверное. Он обычно после смены домой идёт. – Пауза. – Ты есть сначала.

Я ел. Картошка с грибами была хорошей – простая, домашняя, без лишнего. За окном было совсем темно, в стекле отражалась кухня: жёлтый свет лампы, клеёнка в цветочек, Нина Васильевна с чашкой.

– У вас батарея греет? – спросил я между делом.

– Пока да. К ноябрю обычно начинает хуже.

– Скажите, если что.

Она посмотрела на меня.

– Ты каждый раз спрашиваешь про что-нибудь, что починить.

– Ну, – сказал я.

– Это хорошо, – сказала она просто. – Просто странно немного. Обычно молодые не замечают таких вещей.

– Привычка, – сказал я.

– К чему?

– Замечать.

Она кивнула, как будто это что-то объясняло. Может, объясняло.

Я доел, помыл тарелку. Спросил, в какой комнате Геннадий, – она показала. Я постучал.

Геннадий оказался мужиком лет пятидесяти, крупным, с медленными движениями. Открыл дверь, посмотрел на форму.

– Чего?

– Поговорить, если не против.

– Я ничего не делал.

– Знаю. Я не по этому.

Он посторонился неохотно. Я вошёл. В комнате пахло табаком и чем-то кислым – не сильно, просто фоново. На столе стояла початая бутылка «Жигулёвского».

– Вы на «Красном металлурге» работаете?

– Ну.

– Слесарь?

– Ну.

– Что за человек был Савченко?

Геннадий помолчал. Потом сел на стул, взял бутылку, посмотрел на меня.

– Пить будешь?

– Нет, спасибо.

– Я буду. – Он отпил. – Савченко нормальный был мужик. Инженер настоящий, дело знал. Только в последний год сам не свой ходил. Нервный.

– Из-за чего?

– Не знаю из-за чего. Слухи разные. – Геннадий поставил бутылку. – Говорили, что он с Громовым не поладил. Громов этот – он куратор от горкома. Ходит раз в месяц, смотрит. Все его боятся, он это знает и любит.

– Не поладил – это как?

– Ну… – Геннадий поскрёб затылок. – Слышал я разговор. Случайно, я в коридоре был, а они в кабинете. Дверь не до конца закрыта. Савченко говорил: «Я больше не могу». А Громов ему: «Ты уже можешь и не можешь». – Он помолчал. – Не знаю, что это значит. Но после этого Савченко совсем плохой стал.

– Когда это было?

– Месяца два назад, может.

– Геннадий, – сказал я. – Вы кому-нибудь ещё это рассказывали?

Он посмотрел на меня с пониманием.

– Нет.

– Правильно. И не рассказывайте.

Он кивнул. Взял бутылку снова.

– Савченко убили? – спросил он тихо.

Я смотрел на него.

– Пока неизвестно.

– Понятно, – сказал он. – «Пока неизвестно» – это значит убили.

Я не ответил.

– Спасибо, Геннадий.

– Не за что. – Он смотрел в стол. – Нормальный был мужик.

Я вернулся к себе в комнату, сел на кушетку. Достал тетрадь, открыл на новой странице. Написал сверху: Директор. Потом – по пунктам.

Стакан. Запах. Доктор сказал «нет» – слишком быстро.

Конверт. Три счёта. Г. В. С.

Людмила: «Он боялся Громова».

Геннадий: разговор в кабинете. «Я больше не могу» – «Ты уже можешь и не можешь».

Завтра: Петрович.

Закрыл тетрадь. Убрал под матрас.

За стеной было тихо. Где-то в конце коридора Геннадий, наверное, допивал своё «Жигулёвское» и думал о нормальном мужике, которого, скорее всего, убили. Нина Васильевна, наверное, читала перед сном – газету или книгу, без разницы.

Я лёг.

Думал о Громове. О человеке, который умеет делать так, что другие люди исчезают или умирают – и всё выглядит правильно. Это особый талант. Редкий. И очень опасный.

Думал о Зое. О том, что сейчас в моём времени пятница, наверное, уже суббота. Маша, скорее всего, у Зои. Они не знают, что я здесь, – они думают, что меня нет вообще.

Это была привычная мысль, она приходила каждый вечер. Я её не гнал и не держал – просто давал побыть и уходить.

Закрыл глаза.

Завтра Петрович. Завтра Савельева из прокуратуры.

Посмотрим, что за человек.

Глава 4

Субботник назначили на воскресенье.

Это меня немного удивило – суббота была бы логичнее, она так и называется, суббота. Но Горелов объяснил за утренним чаем в пятницу, что в этом месяце субботник перенесли на воскресенье, потому что в субботу у Нечаева какое-то совещание в управлении. Советская логика: совещание важнее, субботник подождёт до воскресенья.

– Форма обязательна? – спросил я.

– Рабочая одежда. Форму не надо.

– Хорошо.

– И не опаздывай. Нечаев это не любит.

Я не опоздал. Пришёл в горотдел в восемь, как и все. Нас было человек двенадцать – весь наличный состав плюс несколько человек из соседнего отдела, которых приписали для объёма. Нечаев стоял у ворот в синей рабочей куртке, с видом человека, которому это занятие не нравится, но который понимает его необходимость.

– По машинам, – сказал он. – Едем на Кирова, пятнадцать. Там забор красить. Два часа работы, потом свободны.

Забор на Кирова, пятнадцать оказался длинным – метров тридцать, деревянный, крашенный когда-то в зелёный, но давно облупившийся. Нам выдали кисти и вёдра с краской – той же зелёной. Я взял кисть, подошёл к своей секции, начал красить.

Работа была бессмысленной и успокаивающей одновременно. Мазок, ещё мазок. Краска ложилась на старое дерево ровно, пахла чем-то химическим и знакомым. Рядом Петрухин красил молча, с таким сосредоточенным видом, будто это было важнейшее задание в его жизни.

Я красил и смотрел по сторонам.

Осень в этом городе была такой же, как везде в средней полосе – серой, влажной, с запахом мокрых листьев и дыма. По улице Кирова изредка проезжали машины. Прохожие оглядывались на нас без особого интереса: люди красят забор, обычное дело.

Я не сразу заметил Зимина.

Он появился со стороны парка – в пальто, с папкой под мышкой, шёл по тротуару. Увидел нашу компанию, замедлил шаг. Потом подошёл к Нечаеву, поздоровался. Они поговорили о чём-то минуту-две – я был далеко, не слышал. Потом Нечаев ему что-то показал, Зимин кивнул и пошёл дальше.

Но перед этим – на долю секунды – посмотрел в мою сторону.

Не на меня конкретно. На нашу группу. Взгляд скользящий, ленивый, как у человека, который просто смотрит по сторонам. Но я видел, как он остановился на мне на долю секунды дольше, чем на остальных.

Может, показалось.

Я вернулся к забору.

– Кто это? – спросил я у Петрухина, кивнув в сторону удаляющегося Зимина.

– Зимин? – Петрухин пожал плечами. – Из горисполкома. Иногда заходит к Нечаеву. По делам, наверное.

– Часто заходит?

– Не знаю. Я его несколько раз видел.

Я кивнул. Продолжил красить. Думал о взгляде – долю секунды дольше, чем нужно.

Может, показалось. Но у меня было правило: если кажется – значит, не показалось. Двенадцать лет оперативной работы вырабатывают это как рефлекс.

В одиннадцать нас отпустили. Я пошёл домой пешком, переоделся, выпил чаю на кухне – Нина Васильевна была в комнате, за закрытой дверью – и к двенадцати был в горотделе.

Там уже ждал Горелов.

– Из прокуратуры придут в час, – сказал он. – Савельева.

– Знаю. Ты сказал в пятницу.

– Я говорю, чтобы ты был здесь.

– Я здесь.

Горелов посмотрел на меня – с тем выражением, которое я у него уже изучил: оценивающим, без лишнего.

– Конверт у меня в сейфе, – сказал он тихо. – Ей не говорим пока.

– Почему?

– Потому что не знаем, кто она и как работает. Сначала смотрим.

Это было разумно. Я кивнул.

– Хорошо.

Мы ждали. Горелов занялся бумагами. Я сидел за своим столом и перечитывал заметки в тетради – ту, которую держал в ящике стола, не под матрасом. В ней были рабочие записи, ничего опасного: даты, имена, детали по текущим делам.

Савельева пришла в пятнадцать минут второго – не в час, как договаривались. Это я отметил: либо занята, либо ценит своё время больше чужого. Оба варианта что-то говорили о человеке.

Она вошла без стука – открыла дверь, оглядела кабинет быстро. Лет тридцати – тридцати двух. Худощавая, в тёмно-синем костюме, с папкой. Тёмные волосы убраны строго. Лицо – не красивое и не некрасивое, из тех лиц, которые запоминают не сразу, но потом не забывают. Умное лицо.

– Горелов? – спросила она.

– Я, – сказал Горелов, вставая. – Присаживайтесь.

Она села, положила папку на стол, открыла. Посмотрела на меня.

– Это кто?

– Воронов, – сказал Горелов. – Мой сотрудник.

– Воронов. – Она записала. – По делу Савченко?

– Он со мной работает.

Она снова посмотрела на меня – коротко, оценивающе. Я не отвёл взгляд.

– Хорошо, – сказала она. – Я Савельева Ирина Андреевна, следователь прокуратуры. Дело Савченко Николая Ивановича числится как несчастный случай – острая сердечная недостаточность. Мне нужно официально его закрыть. Есть возражения?

– Есть, – сказал я.

Горелов чуть покосился на меня. Я продолжил:

– У нас есть основания полагать, что это не сердечная недостаточность.

Савельева посмотрела на меня.

– Какие основания?

– При осмотре места смерти – кабинет директора – обнаружены детали, не соответствующие клинической картине инфаркта. Стакан с водой стоял нетронутым. В кабинете присутствовал нехарактерный запах. Проводивший первичный осмотр врач Семён Борисович Ляхов вёл себя нетипично при опросе.

– Нетипично – это как?

– Ответил «нет» раньше, чем дослушал вопрос.

Она смотрела на меня без улыбки. Ни насмешки, ни пренебрежения – просто смотрела.

– Это всё?

– Нет. Есть финансовые документы, указывающие на совместную схему между Савченко и куратором завода от горкома. По имеющимся сведениям, Савченко намеревался из схемы выйти.

– По имеющимся сведениям – это чьи сведения?

– Свидетельские показания. Неофициальные пока.

Она закрыла папку. Посмотрела на Горелова.

– Горелов, вы подтверждаете?

– Подтверждаю, что мой сотрудник работает по этому направлению, – сказал Горелов ровно. – Официальных оснований пока нет. Неофициальных – достаточно, чтобы не торопиться с закрытием.

Савельева помолчала. Смотрела на папку перед собой. Я смотрел на неё и пытался понять, что происходит за этим спокойным лицом. Умная. Дисциплинированная. Привыкла работать по правилам – и не потому что боится, а потому что считает это правильным. Такие люди неудобны, но надёжны.

– Мне нужны официальные основания для того, чтобы держать дело открытым, – сказала она наконец. – Неофициальные в протокол не идут.

– Понимаю, – сказал я. – Дайте неделю.

– Неделю – это много.

– Пять дней.

Она смотрела на меня секунду.

– Три дня. До среды. Если в среду у вас нет ничего официального – я закрываю.

– Договорились.

Она встала, взяла папку. Уже у двери остановилась, обернулась.

– Воронов.

– Да?

– Вы давно в угро?

– Недавно, – сказал я.

– Это заметно, – сказала она.

Я не понял, что она имела в виду – хорошее или плохое. Кажется, она и не собиралась объяснять. Вышла.

Горелов смотрел на меня.

– Три дня, – сказал он.

– Я слышал.

– Что у нас есть на три дня?

– Петрович, – сказал я. – Ты говорил, что найдёшь адрес.

– Нашёл вчера вечером. – Он достал из ящика листок. – Деревня Малые Выселки, двадцать километров от города. Едем сегодня?

– Едем.

Деревня оказалась небольшой – дворов тридцать, не больше. Асфальт кончился за пять километров до неё, дальше грунтовка, «уазик» трясло. Горелов вёл молча, курил в окно.

Дом Петровича был крайним – старый, деревянный, с огородом. У ворот стояла бочка с водой, рядом – лопата. Мы вышли, Горелов постучал в калитку.

Ждали минуты три.

Петрович открыл сам – невысокий мужик лет шестидесяти пяти, в ватнике и резиновых сапогах. Лицо красноватое, обветренное. Смотрел на нас и на форму молча.

– Чего надо? – спросил он наконец.

– Поговорить, – сказал Горелов. – Петров Иван Николаевич?

– Ну.

– Горелов, угро. Это Воронов. Можно войти?

Петрович смотрел. Потом посторонился молча.

Дом был тёплым и тесным. Пахло деревом и печным дымом. В углу – иконы, под ними лампадка. Стол, лавка, кровать за занавеской. На столе – початая бутылка молока и кусок хлеба.

– Садитесь, – сказал он, не глядя на нас.

Мы сели. Он остался стоять у печки, скрестил руки.

– Савченко умер, – сказал я.

– Слышал.

– Мы считаем, что это не инфаркт.

Петрович смотрел на меня. Долго, без выражения. Потом сел на лавку, взял кружку, отпил.

– Я на пенсии, – сказал он.

– Знаю.

– Я давно там не работаю.

– Восемь месяцев, – сказал я. – Вышли на пенсию в январе этого года. После двадцати трёх лет главным бухгалтером.

Он смотрел в кружку.

– Вы знаете про три счёта, – сказал я.

Это был не вопрос. Он это понял.

– Откуда вы… – начал он.

– Иван Николаевич, – сказал я спокойно. – Человека убили. Не сами документы убили – человека. Живого. Если вы знаете что-то и молчите – вы, возможно, позволите убить следующего.

– Меня тоже убьют, – сказал Петрович тихо. – Если я скажу.

– Возможно. – Я смотрел на него прямо. – Но не сказать – это тоже выбор. Вы понимаете это?

Он молчал долго. Горелов не вмешивался – сидел и ждал. Я тоже ждал.

За окном был огород с остатками ботвы, серое небо, дальний лес. Тихо.

– Схема работала пять лет, – сказал наконец Петрович. – Я знал. Мне предложили – я отказался. Но я не стал сообщать.

– Почему?

– Потому что боялся. – Он произнёс это без стыда – просто констатировал. – Просто боялся. Я всю жизнь на этом заводе, всю жизнь в этом городе. Жена, дети. Я боялся.

– Понимаю.

– Нет, не понимаете, – сказал он, и впервые в его голосе появилось что-то живое. – Вы молодой, вы не понимаете. Это не так просто – пойти и сказать. Там люди серьёзные.

– Громов, – сказал я.

– Громов. – Он кивнул. – И не только. У него связи в Москве. Он осторожный – никогда сам не делает. Через людей, через бумаги.

– Через Колосова.

Петрович посмотрел на меня.

– Ты хорошо подготовился, лейтенант.

– Я слушаю внимательно.

Он помолчал. Потом встал, прошёлся по комнате – недолго, она была маленькая. Остановился у окна.

– Савченко хотел выйти, – сказал он. – Года полтора назад начал говорить об этом. Я ему говорил: не делай этого. Они не выпустят. Он не слушал.

– Он хотел написать жалобу?

– Да. В Москву, в министерство. У него были бумаги – он собирал, аккуратно. Я не знал, что он их уже отдал кому-то на хранение. Если бы знал – сказал бы ему, что это его не спасёт. – Петрович помолчал. – Ничего не спасло бы.

– Кто знал, что он собирает бумаги?

– Громов знал. Савченко, кажется, сам ему сказал – думал, что напугает. А тот не испугался.

Я смотрел на Петровича. Пожилой человек у окна, с остатками огорода за стеклом. Прожил честно большую часть жизни, закрыл глаза один раз – и теперь живёт с этим.

– Иван Николаевич, – сказал я. – Я прошу вас дать показания. Официальные, под протокол. Не сейчас – когда будем готовы. Вы скажете то, что знаете о схеме. Только о схеме – об убийстве вам говорить не нужно, вы его не видели.

– Они узнают.

– Возможно. – Я не стал обещать ему безопасность, которую не мог гарантировать. – Но к тому времени, когда они узнают, у нас будет достаточно, чтобы их арестовать. Громов за решёткой – это другая ситуация.

Петрович смотрел на меня долго.

– Ты уверен, что сможешь?

– Нет, – сказал я. – Но я буду стараться.

Это был честный ответ. Он, кажется, это понял – потому что что-то в его лице немного изменилось.

– Дай мне подумать, – сказал он.

– Хорошо. Думайте. – Я встал. – Но недолго. У нас три дня.

Обратно ехали молча. Горелов курил и смотрел на дорогу. Грунтовка кончилась, пошёл асфальт, «уазик» перестал трястись.

– Ты ему сказал правду? – спросил Горелов наконец.

– В каком смысле?

– Что не уверен, что сможешь.

– Да.

Горелов помолчал.

– Это необычно.

– Что необычно?

– Обычно в таких разговорах обещают. Чтобы человек согласился.

– Если пообещаешь и не выполнишь – он будет знать, что ты врал. – Я смотрел на дорогу. – А так он знает, что я честный. Это дороже.

Горелов ничего не ответил. Докурил, выбросил окурок в окно.

– Дай мне конверт сегодня вечером, – сказал я.

– Зачем?

– Хочу перечитать. Там были инициалы – хочу сопоставить с тем, что сказал Петрович.

– Хорошо.

Больше не разговаривали до самого города.

В горотдел мы вернулись около пяти. Горелов отдал мне конверт, я сел за стол, разложил листы. Перечитывал медленно, делал пометки в блокноте.

Три счёта. Два местных, один московский. Суммы – от трёх до восьми тысяч рублей, регулярно, раз в квартал. Инициалы «Г. В. С.» напротив московского счёта. Буквы, написанные Савченко, – аккуратные, бухгалтерские.

Петрович сказал: схема работала пять лет. Первые записи в конверте – пятилетней давности. Совпадает.

Я отложил листы. Взял новый лист бумаги, начал писать – то, что у нас есть, и то, чего не хватает.

Есть: финансовые документы. Показания Людмилы – что он боялся Громова. Показания Геннадия – разговор в кабинете. Косвенные показания Петровича – схема существовала.

Не хватает: официальное вскрытие – тело уже в морге, можно запросить экспертизу, но нужно основание. Прямые показания по убийству – Колосов знает больше всех, но пока не говорит.

Для Савельевой к среде – нужно хотя бы одно официальное показание и запрос на экспертизу.

Три дня.

Я убрал бумаги, вернул конверт Горелову.

– Завтра идём к Колосову, – сказал я.

– Он не скажет.

– Посмотрим.

По дороге домой я зашёл в продуктовый – «стекляшку», как её называли местные. Взял хлеб, молоко, кусок сыра. Постоял в очереди семь минут – уже без раздражения, я замечал это всё чаще. Советская очередь перестала меня раздражать. Это было тревожным признаком адаптации.

На кассе стояла девушка лет двадцати пяти – кассирша, рыжеватая, с быстрыми руками. Пробила товар, назвала сумму.

– Сдачи нет, – сказала она привычно.

– У меня точно, – сказал я.

Она удивлённо посмотрела на меня – видимо, это было редкостью.

Вышел на улицу. Темнело. Нёс авоську – советская авоська, сетка, я её уже не замечал – и думал о Савельевой.

Умная, жёсткая, работает по правилам. Три дня дала не потому что добрая – потому что увидела, что есть основание. Маленькое, неофициальное, но есть. Такие люди не дают времени из жалости.

Это значило, что она нам – не враг. Пока.

Дома на кухне горел свет.

Нина Васильевна сидела за столом и читала. Обернулась, когда я вошёл.

– Пришёл.

– Пришёл. – Я поставил авоську на стол, начал разбирать. – Что-нибудь надо починить?

Она посмотрела на меня с выражением, которое я у неё уже знал, – смесь удивления и чего-то похожего на тепло.

– Лампочка в коридоре опять, – сказала она. – Та, что ты менял месяц назад. Плохие лампочки стали делать.

– Есть запасная?

– В тумбочке в коридоре.

Я нашёл лампочку, встал на табурет, вкрутил. Свет в коридоре загорелся ровным жёлтым светом. Слез, убрал табурет на место.

Нина Васильевна уже ставила чайник.

– Садись.

Я сел. Она достала из буфета блюдце с печеньем – обычным советским, круглым, с дырочкой посередине.

– Как работа? – спросила она, не глядя.

– Три дня, – сказал я.

– Что три дня?

– Три дня на то, чтобы доказать одну вещь. Если не докажем – дело закроют.

Она поставила чашку передо мной, села напротив.

– Докажешь?

– Не знаю.

– Но будешь стараться.

– Да.

Она кивнула. Взяла печенье, откусила.

– Мой муж говорил: в этой работе главное – не результат. Результата можно не добиться. Главное – что ты всё сделал правильно.

– Это утешение для проигравших, – сказал я.

Она посмотрела на меня.

– Нет, – сказала она спокойно. – Это понимание того, что ты контролируешь, а что нет. Результат – не всегда твой. Твои действия – всегда твои.

Я подумал. Она была права – в каком-то смысле. В другом смысле я с этим не соглашался, но спорить не стал. Просто пил чай и думал.

– Вы знаете про завод что-нибудь ещё? – спросил я наконец. – Не Геннадий – сами.

Она чуть подняла голову.

– Я не спрашивала тебя, откуда ты знаешь про Геннадия.

– Он рассказал мне.

– Я так и думала. – Она отставила чашку. – Что я знаю. Мой муж работал там в пятидесятых – я это говорила. Потом перешёл в другое место, потому что не нравилось, как там становилось. Говорил: заводу нужны инженеры, а туда идут люди с портфелями. – Пауза. – Это было в пятьдесят шестом. С тех пор, думаю, стало хуже.

– Про Громова что-нибудь слышали?

Она помолчала – чуть дольше, чем обычно.

– Слышала. Не много. Говорят, человек неприятный. Умный, но неприятный.

– Это всё?

– Этого мало?

– Нет, – сказал я. – Достаточно.

Мы помолчали. Чайник снова закипел – она встала, долила кипятку в чайник. Я смотрел на её руки – быстрые, привычные, знающие каждый предмет на этой кухне.