Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)

Дело №1979. Том 2

Глава 1

Утро понедельника началось с тишины.

Я проснулся раньше будильника – в шесть двадцать. В коммуналке было тихо так, как бывает только зимой, когда снег за окном поглощает все звуки. Я лежал минуту, слушал эту тишину. Потом встал, подошёл к окну.

Снег.

Настоящий, зимний. Он шёл всю ночь и сейчас ещё шёл – мелкий, ровный, без ветра. Двор был засыпан – скамейка, козырьки подъездов, голые ветки тополей. Первый утренний прохожий – женщина с сумкой – оставляла за собой цепочку следов. Остальное было белым и нетронутым.

Я стоял и смотрел. Думал: вот и зима.

Вчера был конверт. Вырезка 1975 года – маленькая заметка о несчастном случае на московском заводе. Воронов А. М., молодой рабочий. Мой паспорт, мои документы – его имя. Его тело.

Я принял это вчера – как принимают важную информацию. Без паники. Просто – теперь знаю. Кто прислал, я догадывался. Что он хотел этим сказать – пока неясно. Но если Зимин решил дать мне знать, что знает, – значит, и дальше будет давать знаки. Игра продолжается. Просто теперь я понимаю правила чуть лучше.

Тетрадь с вырезкой – под матрасом. Я проверил рукой, не глядя. На месте.

Оделся. На кухне Нина Васильевна уже была. Сидела за столом с кружкой чая и тонкой книгой. Посмотрела на меня, когда я вошёл.

– Снег видел?

– Видел.

– Ночью пошёл. Я слышала через окно – такая тишина стала, сразу понятно.

Я налил чай. Хлеб, масло. Простой завтрак – привычный уже.

– Будете выходить сегодня?

– Нет. В доме всё есть. Зачем.

Я ел. Она читала. За окном продолжал идти снег.

– Примета есть, – сказала она, не поднимая глаз от книги. – Первый снег лежит – будет ранняя весна.

– Хорошая примета?

– Никакая. Просто примета.

Она перевернула страницу.

Я доел. Оделся в коридоре – зимнее пальто, шапка, сапоги. Сапоги у меня теперь нормальные – через Митрича, через Семёныча на рынке, две недели назад. Хорошие сапоги, на всю зиму.

На улице было морозно – не сильно, но после ноябрьской слякоти ощутимо. Минус семь, может быть. Снег под ногами скрипел. Я шёл и думал, что вот – первая зима здесь. Моя первая зима в этом городе.

В горотделе в семь пятнадцать было пусто – только дежурный у входа.

– Воронов, рано ты.

– Тихо было дома. Решил прийти.

– Нечаев в восемь. Пока посиди.

Я поднялся в кабинет. Горелова ещё не было. Петрухин тоже – он у нас поздняя птица, всегда впритык к планёрке.

Я сел за свой стол, включил лампу. На столе лежала пачка неразобранных бумаг – рутина за прошлую неделю. Начал разбирать. Методично, без спешки.

За окном серело. Снег прекращался – к планёрке, видимо, разойдётся.

В семь пятьдесят пришёл Горелов. Посмотрел на меня.

– Снег? – спросил он.

– Снег.

– Хорошо. Я люблю, когда зима по‑настоящему. В слякоть работать тяжело – вся грязь ходит по городу.

Он снял пальто, повесил. Сел за свой стол. Налил чаю из общего чайника.

– Как Аня, дети?

– Нормально. Мишка заболел вчера – горло. Аня думает, завтра не пустит в школу.

– Ничего серьёзного?

– Нет. Нам бы так, – усмехнулся он. – Тридцать семь и пять – повод не идти.

Я улыбнулся.

Нечаев на планёрке был в форме – необычно для понедельника, обычно он ходил в штатском. Значит, что‑то официальное ожидается.

– Подняли зарплаты участковым, – сказал он между делами. – Письмо из управления. На двенадцать рублей в среднем.

Петрухин хмыкнул.

– А нам?

– А нам – в следующем году, – сказал Нечаев. – Когда покажем результат.

Дальше пошли дела. Мне – два: кража из магазина на Кировой, четвёртый раз за квартал, и заявление о пропавшем с Заречной.

– Из барака? – спросил я.

– Из барака. Жена Наумова пришла вчера вечером. Муж не вернулся с работы в пятницу. Три дня нет.

– Пьёт?

– Пьёт. Но раньше возвращался всегда.

– Посмотрю.

– Иди, проверь. Горелов, у тебя своё – разберись с драки в общаге швейной. И с рынком – там опять жалуются на цыган.

Планёрка закончилась. Я взял дело Наумова – тонкая папка, заявление жены, больше ничего, – и пошёл на Заречную.

Барак номер четырнадцать оказался длинным одноэтажным строением – деревянным, с покатой крышей, с десятком дверей вдоль фасада. Из труб шёл дым. Перед каждой дверью – своя дорожка, свой замёрзший умывальник, свой топор, воткнутый в чурку.

Наумова открыла сразу, как будто ждала.

– От милиции?

– Да. Воронов.

– Заходите.

Внутри – одна комната, разделённая занавеской. Печка, стол, две кровати, этажерка с посудой. Чисто. Бедно, но чисто.

Наумова – лет сорока, худая, с красными от недосыпа глазами. Сидела напротив меня, комкала в руках платок.

– Валька ушёл на работу в пятницу утром, – говорила она. – Как обычно. На завод, в первую смену. С завода не вернулся. Я в субботу пошла к ним – говорят, был, работал, ушёл в три. Больше не видели.

– Он пьёт?

– Пьёт. Но трезвый всегда возвращался. И на работу всегда выходил.

– Денег много брал с собой?

– Получка была в пятницу. Полторы сотни примерно. Он всегда мне отдавал почти всё – оставлял себе рубль‑два.

– Родственники в других городах?

– В Куйбышеве – брат. Но они не общаются лет пять. Поссорились из‑за чего‑то.

– Знакомые, к кому он мог зайти в городе?

Она помолчала.

– Есть одна. Зинка, на Привокзальной. Он туда ходит иногда. Когда… – она не договорила.

– Когда запивает?

– Да.

Я записал адрес. Привокзальная, дом двенадцать, квартира пять.

– Проверю, – сказал я. – Если появится сам – сразу сообщите в отдел.

Она кивнула. Проводила меня до двери.

– Вы думаете, что с ним?

– Скорее всего, у Зинки и сидит. Не первый раз, я понимаю.

– Не первый.

Я вышел.

К Зинке я не пошёл сразу. Решил сначала зайти на товарную станцию – она была в конце улицы, метрах в трёхстах. Раз уж я здесь, можно познакомиться с тамошними. Сторожа, стрелочники – это люди, которые знают район. Когда кто‑то пропадает в окрестностях, туда и надо идти.

Пошёл.

Сторожка товарной станции была небольшим кирпичным домиком у самых путей. Дверь прикрыта, но не заперта – внутри было слышно, как кто‑то возится.

Я постучал и вошёл.

В сторожке было тепло – печка топилась. Большая собака лежала у печки – кавказская овчарка, кажется, или помесь. Подняла голову, посмотрела на меня, но не залаяла.

За столом сидел мужчина лет тридцати с небольшим. Невысокий, сухой, жилистый. В ватнике, в валенках. Пил чай из эмалированной кружки. На руках у него – наколки. Старой школы, выцветшие, точечные.

Увидел меня, не встал. Просто смотрел.

– Здравствуйте, – сказал я. – Воронов. Угро.

– Хорьков, – сказал он. Не добавил ни «здравствуйте», ни «чем обязан». Просто назвался.

– Юрий?

– Юрий Аркадьевич. Хорь – это так зовут.

– Можно присесть?

Он кивнул на табурет у стены. Я сел.

Собака не шевелилась. Я посмотрел на неё.

– Не укусит, – сказал Хорь. – Ковпак. Спокойный.

– Ковпак – в честь партизана?

– В честь. Мне дед рассказывал про него в детстве. Дед воевал с ним вместе.

Это было первое, что он сказал длиннее двух слов. Я запомнил.

– Я по делу, – сказал я. – Наумов Валентин Петрович, из барака номер четырнадцать. Ушёл с работы в пятницу, не вернулся. Вы работаете здесь рядом. Не видели?

Хорь подумал.

– Видел.

– Когда?

– В пятницу, около пяти. Шёл мимо станции. В руке – сетка с бутылкой. Мимо моей сторожки прошёл.

– Куда шёл?

– К Привокзальной, похоже. Не в сторону барака, а в обратную – к центру.

– Один?

– Один.

– Потом возвращался?

– Нет. – Хорь отпил чай. – Я до десяти был здесь, потом сменился. Назад не проходил.

Я записывал. Хорь смотрел на то, как я пишу.

– Жена сказала – он иногда к одной женщине ходит. Зинка, Привокзальная, двенадцать. Слышали?

– Слышал. – Хорь хмыкнул. – Зинка – баба известная. К ней не он один ходит. Сидит там, наверное, третий день. Получку пропивают вдвоём.

– Адрес точный знаете?

– Первый подъезд, второй этаж, налево. Дверь обитая чёрным дерматином – не перепутаете.

Я кивнул. Встал.

– Спасибо.

– Не за что.

Я пошёл к двери. У двери остановился.

– Хорьков.

– М?

– Вы местный?

– Местный. С рождения.

– Здесь, на станции, давно работаете?

– Три года. С последней отсидки.

Он сказал это просто. Без вызова, без стыда – просто информация. Я кивнул.

– Понятно, – сказал я. – Спасибо ещё раз. Если что – заходите.

– Заходите, – ответил он.

Я вышел.

Зинка открыла не сразу – минуты через три. Приоткрыла на цепочке, посмотрела одним глазом.

– Чего надо?

– Милиция. Воронов. Наумов здесь?

Пауза. Потом:

– Нет.

– Открывайте, пожалуйста. Не для дела – жена беспокоится.

Она подумала. Сняла цепочку.

Наумов сидел на кухне – в майке, небритый, с потухшими глазами. Перед ним – стакан, пустая бутылка на подоконнике, ещё одна рядом, початая. Пахло перегаром, табаком, немытым телом.

Он поднял на меня глаза. Узнал, что милиция, – по форме под пальто. Не испугался – слишком был пьян, чтобы пугаться.

– Наумов.

– Я.

– Три дня вас нет дома. Жена с ума сходит.

Он молчал. Зинка стояла в дверях, скрестив руки.

– Я его не держу, – сказала она. – Пришёл сам, пил сам. Хочет – пусть идёт.

– Идёте? – спросил я.

Наумов посмотрел на стол, на бутылку. Потом на меня.

– Пойду.

– Одевайтесь.

Он встал, пошатнулся, но удержался за стол. Пошёл в коридор. Я подождал, пока он наденет пальто, шапку – медленно, с трудом попадая в рукава. Деньги – я видел в кармане пиджака на стуле – он забрал. Немного осталось. Рублей тридцать из ста пятидесяти.

Мы вышли.

На улице он остановился, глотнул воздуха.

– Холодно.

– Холодно. Пошли.

Мы шли медленно. До барака было минут двадцать пешком – он не был готов идти быстро. Я не торопил.

На середине пути он сказал:

– Не рассказывайте ей про Зинку.

– Она знает.

– Знает?

– Сама адрес дала.

Он замолчал. Шёл, смотрел под ноги.

– Я завязываю, – сказал он через минуту. – В понедельник. Завтра. То есть сегодня.

Я посмотрел на него. Не стал комментировать. Слышал это от других – не раз.

Мы дошли до барака. Я постучал в дверь.

Наумова открыла. Посмотрела на мужа. Посмотрела на меня.

– Спасибо, – сказала она мне. Не ему.

Я кивнул. Наумов прошёл в дом, ни на кого не глядя. Я развернулся.

– Воронов, – окликнула она.

– Да?

– Вы хороший человек.

Я не нашёлся, что ответить. Просто кивнул ещё раз и пошёл.

В отдел вернулся к обеду. Написал рапорт – коротко: пропавший найден по месту нахождения, возвращён в семью, криминальных обстоятельств нет. Закрыл дело.

Горелов посмотрел.

– Быстро ты.

– Повезло.

– Не повезло. Работаешь.

После обеда поехали с ним на Кировую – тот самый магазин. Обычное дело: три бутылки коньяка со склада, четвёртый раз за квартал. Кладовщика опросили, продавцов опросили. Подозрение на одного из грузчиков, но без доказательств. Оставили на потом.

К пяти вернулись в отдел.

Ирина пришла в пять тридцать.

Я сидел один в кабинете – Горелов уехал домой, Петрухин ещё с обеда где‑то пропал. Дежурный крикнул снизу:

– Воронов, к тебе!

Я вышел на лестницу. Ирина стояла внизу, в пальто, шапка в руке. Снег на плечах – пошёл опять, я не заметил.

– Привет, – сказала она. – Можно на минуту?

– Сейчас.

Я спустился. Мы вышли на улицу – в отделе говорить неудобно, все слышат.

– Мимо шла, – сказала она. – Зашла на минуту.

Это была неправда. Прокуратура была на другом конце улицы, «мимо» не получалось. Я не стал уточнять.

– Что‑то случилось?

– Нет. – Она посмотрела на меня. – Хотела сказать тебе одну вещь.

– Слушаю.

Она помолчала, собираясь.

– Мне предложили командировку. В Ленинград, в прокуратуру. На три месяца. Опыт, стажировка.

– Поедешь?

– Нет. Я сказала – нет. Ещё вчера.

– Почему?

Она чуть улыбнулась – редко у неё это было.

– Ты уже второй, кто спрашивает «почему». Первым был руководитель. Я ему сказала – не хочу. Он не поверил.

– А мне?

– Тебе скажу честно. – Пауза. – Не хочу прерывать то, что здесь. Пока – не хочу.

Я смотрел на неё. Мы стояли у ступеней, не касаясь.

– Понял, – сказал я.

– И всё?

– И всё. – Помолчал. – Я рад, что не поедешь.

Она кивнула. Не улыбнулась – но что‑то в лице было.

– Пойду, – сказала она. – Просто хотела сказать.

– Провожу до угла?

– Проводи.

Мы шли молча. Снег шёл редкий, крупный. На углу остановились.

– Ну, – сказала она.

– Ну.

Мы стояли. Мимо проехал троллейбус – окна жёлтые, полный.

– До завтра, – сказала Ирина.

– До завтра.

Она пошла. Я постоял, посмотрел ей вслед. Потом развернулся и пошёл обратно к отделу.

Думал о том, что она могла сказать это по телефону. Не пришла бы – ничего бы не изменилось. А пришла – значит, хотела видеть. Просто видеть, без повода.

Это было важно.

Вечером дома Нина Васильевна варила суп из фасоли – запах стоял по всей коммуналке. Геннадий был на кухне – сидел на табурете, читал «Вечерний Краснозаводск». Трезвый.

– Алёша, – сказала Нина Васильевна, – садись. Скоро готово.

Я сел. Геннадий кивнул мне – просто, как сосед соседу.

– Чего нового в газете? – спросил я.

– Да ничего. – Геннадий перевернул страницу. – Пленум был. Урожай выше прошлогоднего.

– Как всегда.

– Как всегда.

Мы помолчали.

– Сын у меня, – сказал Геннадий, не глядя от газеты. – Пашка. Школу заканчивает в этом году.

– Куда после?

– Не знаю. Он говорит – в армию. А я думаю – в техникум бы. Рано в армию, пусть специальность сначала.

– Правильно думаете.

– Он меня не слушает.

Он сложил газету, посмотрел на меня.

– Не слушают они нас, Алёша. Твоё поколение – ещё слушало, наверное. А они – нет. Другие.

Я промолчал. Моё поколение. Он думал, что мне двадцать шесть. Двадцать шесть здесь – это одно, а у меня за спиной было сильно больше. И поколение моё – не его, а совсем другое, которое он не знал и не узнает.

– Каждое поколение так говорит, – сказал я. – Что следующее не слушает.

– Может быть.

Нина Васильевна поставила тарелки. Суп был густой, с мясом – фасоль, морковь, лук, кусочки говядины. Хлеб чёрный, нарезанный толсто.

Мы ели молча. Геннадий ушёл к себе, поблагодарив. Мы остались с Ниной Васильевной вдвоём.

– Устал? – спросила она.

– Не очень. День обычный был.

– Пропавшего нашёл?

– Нашёл.

– Живого?

– Живого. Пьяного.

Она кивнула.

– Хорошо. Я утром подумала – если мёртвого привезут, тебе тяжело будет.

– Почему тяжело?

Она подумала.

– Ты молодой опер. Смертей видел, конечно. Но каждая – отдельная. Привыкнуть нельзя. Я знаю, что говорю.

Муж её. Следователь. Я знал это из предыдущих разговоров – коротко, вскользь. Больше она не рассказывала.

– Нина Васильевна, – сказал я.

– Что?

– Спасибо за ужин.

– Пустяки.

Она убрала тарелки. Я сидел, смотрел в окно. Снег за стеклом опять пошёл – слабый, ровный.

– Иди, отдыхай, – сказала она. – Завтра тоже день.

– Завтра тоже.

Я пошёл к себе.

В комнате было прохладно – батарея слабо грела. Я включил настольную лампу, сел на кровать. Достал из‑под матраса тетрадь.

Открыл на последней странице. Вчерашняя вырезка – аккуратно вложенная, не приклеенная. Воронов А. М., 1975 год, завод имени Орджоникидзе, несчастный случай.

Я смотрел на неё минуту. Потом закрыл тетрадь, убрал обратно.

Взял чистый лист. Сел за стол.

«Хорьков Юрий Аркадьевич, – записал я. – Тридцать с небольшим. Три года на товарной станции. Судим – последняя отсидка закончилась около трёх лет назад. Знает район. Молчаливый. Прямой. Не заискивает. Потенциальный информатор по уголовной среде».

Посмотрел на запись. Добавил: «Ковпак – кличка собаки, в честь партизана. Дед воевал у Ковпака».

Это была деталь. В моей работе деталь – это точка опоры. Если однажды Хорь замкнётся, будет молчать, – эта деталь поможет мне найти, за что зацепиться в разговоре.

Я положил лист в папку, которую держал отдельно – не в тетрадь с вырезкой, а в обычную канцелярскую, в ящике стола. Там же были короткие заметки про Митрича, про Нечаева, про Петрухина, про участковых. Маленькая картотека в голове и на бумаге – своя.

Погасил лампу. Лёг.

За окном шёл снег.

Ночью я проснулся – не от чего‑то конкретного, просто проснулся. Посмотрел на часы – три. За окном было тихо. Снег, видимо, перестал – не слышно было даже того лёгкого шелеста, который бывает, когда он падает на подоконник.

Я лежал, смотрел в потолок. Думал о конверте.

Зимин знал. Знал, что я – не Воронов. Или знал, что Воронов – не тот, за кого его принимали. Разница была важная. Первое значило – он меня раскусил. Второе – он что‑то знает о настоящем Вороновe А. М. 1975 года, чего я не знаю сам.

Вырезка была послана не как угроза. Угроза выглядела бы иначе. Она была послана как – сигнал. «Я знаю. Я здесь. Работаем дальше».

Работаем дальше.

Я перевернулся на бок, закрыл глаза. Завтра – вторник. Кража на Кировой, отчёты, мелкие дела. Обычный день после большого.

Заснул.

Вторник был серым.

Я проснулся в семь, позавтракал с Ниной Васильевной – молча, она ещё не до конца проснулась, я тоже. Пошёл в отдел.

До обеда – рутина. Догонял бумажки, звонил по Кировой в райотдел соседнего города – запрашивал информацию по одному подозреваемому. Написал рапорт по Наумову, сдал. Горелов сидел напротив, работал над своим.

В одиннадцать зашёл Петрухин.

– Воронов.

– Что?

– Тебя Маша на коммутаторе спрашивает. Жалоба пришла – с Пушкинской. Кто‑то почтовые ящики вскрывает.

– Какой адрес?

– Дом семнадцать.

– Сейчас.

Я пошёл.

Дом на Пушкинской – старый, трёхэтажный, довоенный. Парадная с двумя ступенями, деревянная дверь с облупившейся краской. Я вошёл. В подъезде пахло кошками и подгоревшей кашей.

Почтовые ящики висели на стене слева от входа – железные, зелёные, с номерами квартир. Шесть штук – по две на квартиру. Три из них были взломаны: петли выворочены, крышки болтаются.

Я осмотрел. Работа грубая – отвёрткой или монтировкой. Не профессионал – хулиган, возможно подросток. Не в первый раз такое вижу.

Жалобу подавала жительница первого этажа, квартира два. Я постучал.

Открыла женщина. Лет пятидесяти с небольшим, массивная, с красным лицом, в платке. За спиной у неё – кухня, пахнет борщом.

– Воронов, милиция. Вы Валентина Серафимовна?

– Я. Заходите.

Я вошёл. Квартирка маленькая – одна комната и кухня. Чисто, много салфеток на всём, герань на подоконнике. Кот спал на стуле.

– Садитесь, – сказала она. – Чайку?

– Если вам не сложно.

– Сложно, да не очень.

Она поставила чайник. Достала чашки, варенье в маленькой хрустальной вазочке, сахар кусками.

– Валя я, – сказала она. – По‑простому. Валя‑почтальонша – так меня в городе зовут. Двадцать восьмой год на почте. Этот участок – мой.

– Давно?

– С шестьдесят четвёртого. Пятнадцать лет.

Пятнадцать лет одного участка. Это человек, который знает всё.

Она разливала чай, говорила:

– Так вот, милок. Ящики эти, на Пушкинской семнадцать, – они уже третий раз за этот год вскрываются. В марте было, в июле – и вот сейчас. Каждый раз в одно и то же время – между двенадцатью и двумя, когда я развезла почту и ушла. Кто‑то за мной следит. Ждёт, пока положу и уйду, – и лезет.

– Что пропадает?

– Вот в этом и странно. Деньги никто не кладёт в ящики – это понятно. Газеты не трогает. А письма – берёт. Не все – выборочно. Из ящика номер три, квартира три – берёт каждый раз. Из ящика номер пять – тоже.

– Что за квартиры?

– Третья – Семиглазовы, муж‑жена, старички. Письма получают от сына – он в Архангельске служил, теперь работает там же, женился. Пишут регулярно.

Она отпила чай.

– А пятая – квартира Осипа Марковича. Он учитель, в школе на Горького. Один живёт. Ему тоже письма приходят – из разных мест, не одного.

Я насторожился. Учитель, получающий письма из разных мест. Это могло быть интересно. Или могло быть ничем.

– Какие города?

– Ой, разные. Ленинград часто. Москва была. Киев. Ташкент один раз.

– Ленинград – от кого?

Она посмотрела на меня. Глаза у неё были живые, внимательные. Я понял – она знает больше, чем говорит. И знает, что я заинтересовался.

– Не помню фамилию отправителя, – сказала она. – Женская, вроде. Не наша фамилия – еврейская, кажется.

– Гинзбург?

Она задумалась.

– Может быть. Может быть, и Гинзбург. Не поручусь.

Я записал. Карандашом, не ручкой – так, чтобы можно было стереть потом.

– Валентина Серафимовна.

– Валя, я сказала.

– Валя. Вы мне очень помогли. Я подумаю, как разобраться с ящиками. Может быть, засаду поставим – вряд ли, но думать буду.

– Думайте.

Она помолчала. Отпила чай.

– А ты, милок, – сказала она, – зайди ещё как‑нибудь. Просто так, за чаем. Я на Пушкинской семнадцать, первый этаж. Мне одной скучно – муж умер в семьдесят третьем, дети в Ленинграде. Я с котом и с людьми на участке разговариваю. А ты, видно, человек слушающий.

Я посмотрел на неё.

– Зайду.

– Ты хороший парень, Воронов. Я это вижу. Мне Митрич про тебя говорил – мы с ним с войны знакомы, он в моей сестры муже служил.

– Мир маленький.

– Краснозаводск маленький.

Я допил чай. Встал.

– Спасибо за чай.

– Заходи.

– Зайду.

На улице я постоял у подъезда, смотрел на снег. Пушкинская, семнадцать. Валя‑почтальонша. Митрич знает её со времён войны. Знает, что я буду ходить.

Два человека за два дня. Хорь – уголовная линия. Валя – почтовая. Оба – случайно, по текущим делам. Оба – подошли сами, дали понять, что открыты.

Это не случайно.

Я шёл в отдел и думал: либо я просто замечаю то, что было всегда, – потому что созрел. Либо – кто‑то подкладывает мне людей. Митрич? Возможно. Он всех знает. Он мог сказать Вале: «Будет заходить опер, хороший. Если пригодится – помоги». Он мог сказать то же самое и другим.

Или – шире. Зимин.

Я не знал. Но ощущение было – что я не один в этом городе. Кто‑то рядом работает, не объявляясь, и ровняет под меня почву.

Это было и хорошо, и тревожно одновременно.

Вечером я пошёл к Митричу.

Он сидел в своей каморке, топил печку. Один. Книгу закрыл, когда я вошёл.

– Воронов. Второй раз за три дня. Что‑то у тебя срочное?

– Не срочное. Просто зашёл.

– Садись.

Я сел. Он налил чай.

– Митрич.

– М?

– Валю‑почтальоншу знаете?

Он посмотрел на меня. Усмехнулся в усы.

– Знаю.

– Вы ей про меня говорили?

– Говорил.

– Зачем?

Он пожал плечом.

– Она хороший человек. Ты хороший человек. Хорошие люди должны знать друг друга в нашем городе. А что?

– Так вот – пришла жалоба с её адреса. Я познакомился с ней сегодня.

– Совпадение.

– Совпадение?

– Совпадение. – Он отпил чай. – Я её на тебя не наводил. Просто сказал, что есть в отделе молодой опер, нормальный, если что – можно доверять. Она сама запомнила. Когда надо стало – вспомнила.

Я кивнул.

– А Хорь?

– Какой Хорь?

– С товарной станции. Хорьков.

– А. – Митрич подумал. – Этого я не знаю лично. Слышал – у него репутация тихого. С волей ходит. Ментов не любит, но нормальных – не трогает. Ты нормальный. Он это увидит, если не увидел уже.

Я смотрел на Митрича.

– Спасибо.

– За что? – Он пожал плечом. – Я в этом городе тридцать лет работаю. Всех знаю. Кого – лично, кого – через людей. Ты пришёл – я тебе помогаю. Это не одолжение. Это – как положено.

– Как положено кому?

Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:

– Старым. Тем, кто жил уже. Молодым надо помогать. Без этого город не стоит.

Я ничего не сказал. Сидел, пил чай.

Снаружи шёл снег.

Домой я вернулся около девяти. Нина Васильевна сидела на кухне – читала. Паустовский, кажется. Я узнал обложку – она на той неделе начинала.

– Алёша.

– Да?

– Чаю?

– Пил у Митрича. Спасибо.

Она кивнула. Отложила книгу.

– Хотите, почитаю вслух? – спросила вдруг. – Я одна читаю – скучно иногда. А вслух – оно как‑то иначе.

– Читайте.

Я сел напротив. Она открыла книгу, нашла нужное место, начала читать.

Это был рассказ о Мещёре. Про озеро, про лес, про человека, который живёт рядом и слушает тишину. Нина Васильевна читала ровно, не торопясь. Голос у неё был низкий, спокойный.

Я слушал и смотрел в окно. За окном падал снег – мелкий, ровный, как с утра. Краснозаводск был тихим – в будний вечер все сидели по домам. Только дальний гудок тепловоза с товарной станции прошёл через двор и растаял в снегу.

Я подумал: вот – мой день. Утро со снегом. Пьяный в бараке, сторож со станции. Ирина на углу. Суп из фасоли. Ящики на Пушкинской, Валя с чаем. Митрич у печки. И сейчас – Паустовский вслух.

Маша в той жизни. Я ей редко читал вслух. Всё хотел, всё откладывал – «завтра, завтра». Не было завтра.

Здесь – есть.

Нина Васильевна читала. Я слушал.

За окном шёл снег.