Текст книги "Дело №1979. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)

Глава 2

Среда началась с оттепели.

Снег за ночь не шёл, и к утру температура поднялась – может быть, до нуля. Всё в городе подтаяло – крыши, карнизы, ветки. Капало с козырьков подъездов, с фонарных столбов. Тротуары стали скользкими – тонкий лёд под тонким слоем воды.

Я проснулся в шесть сорок. Лежал, слушал, как капает с подоконника. Думал: ранняя весна, как сказала Нина Васильевна. Но это была ещё не весна – ложная, на два‑три дня. К выходным снова станет морозно, снег опять пойдёт. Я знал это по ощущению – или думал, что знал.

Встал. Оделся.

На кухне Нина Васильевна возилась с примусом – керогаз коптил, она его регулировала.

– Опять барахлит, – сказала она, не оборачиваясь. – Надо фитиль менять.

– Починю вечером.

– Починишь?

– Починю.

Она посмотрела на меня.

– Ты говоришь, будто на самом деле собираешься.

– Собираюсь.

– Хорошо. Тогда принесу фитили с работы.

Она варила кашу. Я сел, налил чай.

Сегодня был день, в который я ничего особенного не планировал. Рутина, отчёты, может быть, выезд на Кировую, если появятся зацепки. Простой день после двух насыщенных.

Но я ошибался.

В отделе я был в семь двадцать. Горелов пришёл в восемь без пятнадцати, уже с запахом валокордина – Мишка, видимо, ночью температурил.

– Как дети? – спросил я.

– Мишка получше. Танька теперь кашляет. По очереди, как положено.

– Сочувствую.

– Ничего. Аня справляется.

Планёрки в этот день не было – Нечаев уехал в управление, в райцентр, по каким‑то делам. Мы с Гореловым разбирали бумаги.

В девять в кабинет заглянул Петрухин.

– Воронов.

– Что?

– Митрич просил передать, чтобы ты к нему заглянул. Если будет время.

– Когда сказал?

– С утра. Пришёл к дежурному, оставил тебе.

Я кивнул.

Митрич не присылал просьб зайти просто так. Если он просил – значит, у него было что‑то конкретное. Я подумал, что пойду после обеда – доделаю бумаги и пойду.

Но проработал я недолго. В десять появилась ещё одна мысль – я увидел её в рапорте по Наумову, который перечитывал перед сдачей в архив. В строке «место работы пропавшего»: завод «Красный металлург», слесарь сборочного цеха.

Завод «Красный металлург».

Громов был там куратором до своего ареста. Громов сейчас сидел. Завод продолжал работать.

Я знал завод – заходил туда несколько раз по делам Громова прошлым летом. Но о его истории до семидесятых годов – ничего не знал. И вдруг подумал: а что было до Громова? Он же там не с первого кураторского дня. Кто был до него? Кого он сменил? В какой обстановке?

Я отложил рапорт. Подумал минуту. Потом встал.

– Пойду к Митричу, – сказал я Горелову. – Он звал.

– Когда вернёшься?

– К обеду.

– Угу.

Я вышел.

Митрич сидел в своей каморке во дворе ЖЭКа – топил печку. В этот раз – трезвый, собранный. Пиджак на плечах, под ним свитер. Книгу – тот же том Чехова с закладкой – закрыл, когда я вошёл.

– Воронов. Быстро.

– Петрухин передал.

– Садись.

Я сел на табурет. Он налил чай – чёрный, крепкий, без церемоний.

– Я тут подумал, – сказал Митрич. – Вчера, после того как ты ушёл. Про Валю, про Хоря, про то, что ты начинаешь – как бы сказать – расти.

– Расти?

– Не в смысле возраста. В смысле – набирать людей, становиться здешним. – Он отпил чай. – И подумал: есть одна вещь, которую я тебе летом не досказал. Теперь, может, время рассказать.

Я насторожился.

– Слушаю.

Он закурил. Папироса, спичка долго тлела – он прикуривал медленно, как будто тянул время. Погасил, бросил в пепельницу.

– Ты помнишь, я летом тебе говорил про мужика, который уехал с завода «Красный металлург»? В семьдесят четвёртом?

– Помню.

– Я сказал – уехал внезапно. Больше ничего.

– Было больше?

– Было. – Митрич выдохнул дым в сторону. – Он не уехал. Он исчез. И через три недели его нашли в лесу – мёртвого.

Я сидел неподвижно.

– Почему тогда не сказали?

– Потому что Громов был на свободе. Ты в нём тогда только разбирался. Сказать про того мужика – значит дать тебе ниточку, за которую ты бы полез. А Громов в то время мог тебя убрать, если бы понял, что ты копаешь глубоко. Я боялся за тебя.

Он посмотрел на меня. Я смотрел на него.

– Сейчас Громов сидит. Теперь можно. Думаю, ты найдёшь концы.

– Рассказывайте, – сказал я.

Митрич рассказывал не спеша – двумя приёмами, между которыми курил и пил чай.

– Мужика звали Потапов. Алексей Ильич. Инженер с «Красного металлурга» – тот самый завод, который Громов курировал из горкома. Громов в горкоме давно сидит, не первый год – но систему через завод выстроил с семьдесят четвёртого. До того просто согласовывал бумаги. Потапов работал там с пятидесятых. Хороший инженер, опытный.

– В каком цехе?

– В техническом отделе. Не на производстве, а в бумагах – спецификации, расчёты, документация. Тот, кто знает все бумаги завода.

Я кивнул.

– В семьдесят четвёртом, осенью, – продолжил Митрич, – он стал странно себя вести. Это мне жена его говорила – потом, через год. Она была соседкой моей родственницы, я её знал. Стал нервный, молчаливый. Дома – пил, хотя раньше не пил. На работу ходил, но – как будто под гнётом.

– Что‑то случилось?

– Он что‑то нашёл в документах. Что именно – не говорил жене. Только обмолвился: «Ильин знает». Ильин – его товарищ, тоже инженер, постарше. Работали вместе лет двадцать.

– Где сейчас Ильин?

– Умер в семьдесят шестом. Инфаркт.

Я записал. Митрич смотрел, как я пишу, не остановил.

– Дальше, – сказал он. – В ноябре Потапов пропал. Три дня не было дома, не было на работе. Жена пошла в милицию – заявление. Искали. Через три недели нашли тело. В лесу под городом – километрах в пятнадцати, в сторону Заречной области.

– Как нашли?

– Случайно. Охотники. Лежал у ствола, ружьё рядом. Вывод экспертизы: несчастный случай на охоте. Самострел из собственного ружья.

– Он охотился?

– В том и дело – нет. Ружья у него не было. Жена сказала – никогда. Ружьё, которое нашли рядом, – не его. Номер не пробивался – стёрт. Но в официальную версию это не вписалось. Написали: купил недавно у частника, зарегистрировать не успел. Дело закрыли за отсутствием состава преступления.

– Кто вёл?

– Опер Лапшин. Уволился из отдела в семьдесят шестом. Говорят, уехал в Ростов. Сейчас не знаю, где.

Митрич докурил. Потушил.

– Жена Потапова?

– Уехала к сестре в Воронеж в семьдесят пятом. Адреса не знаю.

– Тело есть в архиве?

– Дело должно быть. Тонкое, но должно лежать. Семьдесят четвёртый год, ноябрь.

Я закрыл блокнот.

– Ещё одно, – сказал Митрич. – Если будешь копать – осторожно. Потапов что‑то нашёл. Его за это убрали. Что именно он нашёл – за это и сейчас могут убрать, если поймут, что ты близко.

– Понял.

– Не «понял», Воронов. Не по‑ментовски «понял». По‑настоящему.

Я посмотрел на него.

– По‑настоящему понял.

Он кивнул.

– Иди.

В отдел я вернулся к двенадцати. Горелов ушёл на обед – я остался один в кабинете. Сел за стол, смотрел в окно. Во дворе таял снег, по карнизу капало.

Потапов. Инженер. Технический отдел, документы, спецификации. Нашёл что‑то в бумагах. Сказал: «Ильин знает». Через месяц – мёртв. Ильин – умер через два года, инфаркт.

В плане работы Громова, о которой я узнал летом, – это звучало логично. Громов приторговывал через завод, схема была в документах. Если инженер случайно наткнулся на что‑то в бумагах – его убирали. Но Громов пришёл куратором давно. Потапов исчез в семьдесят четвёртом. Громов работал при Потапове – значит, либо Потапов знал давно и молчал, либо нашёл что‑то новое незадолго до смерти.

Или – Громов не один. Есть кто‑то выше, кто держал схему. Потапов мог наткнуться на след кого‑то, кто был над Громовым.

Я встал. Пошёл в архив.

Архив у нас в подвале. Железная дверь, зарешёченная лампочка, стеллажи до потолка, пыль. Архивариус – Лукьянчук, отставной, лет семидесяти. Сидит у входа за столом, дремлет до обеда.

– Лукьянчук.

Он открыл глаз.

– Воронов.

– Мне нужен архив семьдесят четвёртого. Ноябрь‑декабрь. Закрытые дела.

– Зачем?

– Справка.

Он посмотрел на меня. Лукьянчук был не дурак – понимал, что «справка» значит копать.

– Распишись, – сказал он. – Ящик третий, стеллаж четыре.

Я расписался в журнале. Пошёл к стеллажу.

Дело Потапова Алексея Ильича лежало на своём месте – тонкая папка в сером картоне. Год семьдесят четвёртый, номер такой‑то. Опер – Лапшин П. И.

Я взял папку, сел за маленький стол у лампочки. Открыл.

Внутри было мало. Заявление от жены о пропаже. Протокол осмотра места обнаружения тела. Акт судмедэкспертизы. Объяснение от охотников, нашедших тело. Постановление о прекращении дела – «за отсутствием состава преступления». Подпись – Лапшин, виза Нечаева.

Я читал внимательно.

Протокол осмотра был странным. Тело лежало у ствола дерева, навзничь, лицом вверх. Ружьё – рядом с правой рукой, стволом к телу. Выстрел – в грудь, с близкой дистанции. Одежда – рабочая куртка, брюки, сапоги. Документов не было. Опознали по особым приметам – шрам на левой руке, татуировка на предплечье (номер полевой почты, военный).

Дата осмотра – двадцать третье ноября семьдесят четвёртого. Смерть наступила, по экспертизе, за две‑три недели до обнаружения. То есть – начало ноября.

Я пометил в блокноте: «Начало ноября. Две недели между исчезновением и смертью? Или исчез уже мёртвым?»

Акт экспертизы. Причина смерти – огнестрельное ранение грудной клетки, повреждение сердца. Смерть мгновенная. Посторонних следов на теле нет.

«Нет». Я перечитал. «Следов борьбы, связывания, иных повреждений не обнаружено». Но – тело пролежало три недели в лесу. Животные, гниение. Что там вообще можно было обнаружить через три недели?

И – ружьё без номера. Стёрт. «Частная покупка, регистрация не завершена».

Я закрыл папку. Сидел, думал.

Подделка – не грубая. Сделано аккуратно, с пониманием. Человек, который оформлял, знал, что важно подчеркнуть, что опустить. Лапшин, возможно, знал больше, чем написал. Или – писал под диктовку.

Я встал, вернул папку на место. Вышел.

Горелов уже вернулся с обеда. Сидел за столом, что‑то писал. Посмотрел на меня, когда я вошёл.

– Где пропадал?

– В архиве.

– Что смотрел?

Я сел. Помолчал. Потом сказал:

– Дело семьдесят четвёртого. Инженер с «Красного металлурга». Потапов.

Горелов положил ручку. Посмотрел на меня.

– Потапов.

– Знаете?

– Знаю. – Он откинулся на стуле. – Я тогда был молодой опер, год работал. Дело вёл Лапшин. Я помню – мне казалось странным.

– Что именно?

– Всё. – Горелов подумал. – Ружьё без номера. Три недели в лесу. И – сам Потапов. Я его не знал лично, но слышал. Инженер старой школы, педант, ни с кем не ссорился. Не тот человек, чтобы покупать ружьё без документов у частника и идти в лес в одиночку.

– Что вы тогда говорили Лапшину?

– Говорил – мутное. Лапшин отмахнулся. «Не наше дело, – говорит, – пришло сверху, закрыть». Сверху – то есть Нечаев или выше.

– Нечаев?

– Может быть. Но скорее – через Нечаева. От прокуратуры или от чего‑то повыше.

Я смотрел на него.

– Горелов.

– Что?

– Я хочу его возобновить.

Он молчал. Долго.

– Тебе это надо?

– Надо.

– Ты понимаешь, что это означает?

– Понимаю.

– Не уверен, что понимаешь. – Он наклонился вперёд. – Если то дело закрывали сверху, значит, и открывать сверху не дадут. Тебе придётся идти в обход – через прокуратуру, через Савельеву. Савельева молодая, может и возьмётся. Но тебя за это будут тихо придавливать. Не громко, не явно. Командировки неудобные, отказы в запросах, мелкие палки в колёса. И – если найдёшь настоящее, – могут и не тихо.

– Я знаю.

– Знаешь.

– Знаю.

Горелов смотрел на меня.

– Ты зачем это, Воронов?

Я подумал, как ответить. Правду сказать нельзя. Половину правды – можно.

– Потому что Громов сидит за одно убийство, а их было больше. Потому что Потапов – не единственный, я думаю. И потому что в моей работе есть моменты, когда я понимаю: я делаю это не ради показателей. Вот сейчас – такой момент.

Горелов кивнул. Один раз.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда я с тобой.

– Не обязательно.

– Обязательно. Один ты не потянешь. И – я тогда Лапшину не помог. Сейчас помогу тебе.

Я посмотрел на него. Не знал, что сказать.

– Спасибо.

– Потом будешь благодарить. Сейчас работаем.

До конца рабочего дня мы делили задачи. Горелов брал на себя поиск Лапшина – в Ростове его можно было найти через милицейский учёт уволенных, если подать запрос с хорошей формулировкой. Я – находил Хоря и просил вывести на свидетеля из семьдесят четвёртого года.

На следующий день, в четверг двадцать второго, я поехал к Хорю.

Товарная станция к утру ожила – разгружали вагоны, ходили грузчики в ватниках, гудели тепловозы. Я прошёл к сторожке.

Хорь был внутри – чай пил. Ковпак лежал у печки, поднял голову на меня, опустил.

– Воронов.

– Хорь.

Я достал пачку «Беломора», положил на стол. Хорь посмотрел на пачку, потом на меня. Взял, распечатал, закурил одну. Вторую убрал в карман.

– Проходи.

Я сел на табурет.

– У меня вопрос, – сказал я. – Семьдесят четвёртый год, ноябрь. В лесу под городом нашли мёртвого мужика – инженер с «Красного металлурга», Потапов. Думаю, убили. Нужен свидетель – кто‑то, кто в те дни был в лесу, что‑то видел.

Хорь курил, смотрел в окно.

– В каком именно месте нашли?

– Пятнадцать километров от города, в сторону Заречной области. У старой вырубки.

– Знаю место. – Он помолчал. – Есть один. Горбатый. Жил тогда в бараке на Лесной, за грибами ходил часто, в том числе в те места. Если что видел – помнит. Память у него хорошая, несмотря на водку.

– Где он сейчас?

– В хибаре за городом. За полустанком, по тропе направо, метров триста. Один живёт. Пьёт.

– Говорить со мной будет?

Хорь подумал.

– Со мной – будет. Один не ходи – может не открыть.

– Поедем?

– Сегодня?

– Сегодня.

Он посмотрел на Ковпака.

– Смену сдам в пять. Жди в половине шестого у станции.

– Договорились.

В половине шестого было уже темно. Зима подходила – темнело рано. Я ждал у сторожки, Хорь вышел в пять тридцать пять. В ватнике, в шапке‑ушанке, валенки. Собаку оставил – Ковпак смотрел из сторожки, недовольный.

– Пешком? – спросил я.

– Автобусом до полустанка. Оттуда – пешком. Километра полтора.

Мы сели в автобус. Ехали молча. В автобусе было тепло и пахло соляркой. Окна запотели – я протёр рукавом, смотрел, как уходит город. Фонари, трубы завода, низкие дома окраины. Потом – лес, поле, снова лес.

Хорь сидел рядом, смотрел вперёд.

– Хорь.

– М?

– Кто такой Горбатый?

– Пьяница. Лет шестьдесят, может, больше. Был на зоне в пятидесятых – первый раз за что‑то несерьёзное, потом ещё пару раз за мелкое. Сейчас – инвалид, пенсию получает, пропивает. Живёт один. Спину повредил в молодости – отсюда горб и кличка.

– Почему он будет говорить?

– Я его знал ещё по зоне – в одну попали в шестьдесят третьем. Он меня помнит. И – он не боится. Бояться ему уже нечего.

Я кивнул.

Полустанок оказался остановкой в поле. Автобус отъехал – мы стояли в темноте, снег под ногами, лес чёрной стеной впереди. Хорь пошёл первым – по тропе, чуть в сторону от дороги.

Мы шли минут двадцать. Тропа виляла между деревьями. Тишина – только снег скрипел. Хорь не говорил. Я – тоже.

Хибара Горбатого появилась в распадке – низкий сруб, засыпанный снегом, одно окно светилось жёлтым. Дым из трубы. Хорь подошёл к двери, постучал – два раза, пауза, ещё один.

Дверь открылась не сразу. Сначала голос – хриплый:

– Кто?

– Хорь. Со мной – свой.

Пауза. Потом дверь открылась.

Горбатый был маленький, скрюченный, в ватнике на голое тело, в валенках. Лицо – в морщинах, щетина седая. Глаза острые. Посмотрел на меня.

– Ментура?

– Угро, – сказал я. – Воронов.

Горбатый посмотрел на Хоря.

– Зачем привёл?

– Поговорить. Не про тебя.

Горбатый подумал. Отступил от двери.

– Заходи.

Внутри было тесно, жарко, пахло куревом, перегаром и чем‑то ещё – жилым, кислым. Печка топилась. Стол, табуретки, лежак в углу, этажерка с банками. На столе – початая бутылка водки, огурцы в банке, кусок хлеба.

Горбатый сел за стол. Кивнул на табуретки – мы сели. Он налил себе в стакан, посмотрел на нас.

– Будете?

– Не буду, – сказал я. – На работе.

– Я тоже, – сказал Хорь.

Горбатый пожал плечом, выпил сам. Закусил огурцом. Вытер рот.

– Говори.

– Семьдесят четвёртый год, ноябрь, – сказал я. – В лесу, у старой вырубки – той, что за вторым полустанком. Нашли мёртвого мужика. Инженер, Потапов. Вы тогда ходили в те места?

Горбатый смотрел на меня. Долго. Потом налил ещё, выпил. Закурил.

– Ходил.

– Что видели?

Он курил, смотрел в печку. Молчал минуту. Я ждал.

– В ноябре, – сказал он наконец. – Точно не скажу, число не помню. Но – в первой половине. Снег уже лежал, но тонко. Я за грибами ходил – поздние, зимние. Опёнки иногда попадаются. Шёл через лес, мимо той вырубки – знаешь, там дорога просёлочная проходит, заброшенная.

– Знаю.

– Ночью шёл. С вечера попал, задержался, возвращался в темноте. Луна была – видно. На дороге, у вырубки, стояла «Волга». Чёрная.

Я напрягся.

– Одна?

– Одна. Мотор заглушен. Я из леса смотрел – не выходил, затаился. Было у меня тогда чувство – не лезь. Чуйка такая.

– Видели людей?

– Двое. Вышли из машины, открыли багажник. Достали что‑то тяжёлое – вдвоём несли. Понесли в лес, в сторону от дороги. Метров тридцать. Потом вернулись без этого. Сели в машину, уехали.

– Лица видели?

– Нет. Темно, далеко. Роста высокого оба. Одеты – в пальто, шапки. Больше не скажу.

– Номер машины?

Горбатый усмехнулся.

– Глаза у меня тогда были получше. Номер записал – цифры, серии. В блокноте писал, потом в избе потерял. Но кое‑что запомнил: две цифры в конце – шестьдесят семь. И серия – завод, номерной. Я знаю, у завода «Красный металлург» своя серия была – «К» с номером. Вот такая и была – «К»‑что‑то‑шестьдесят семь.

Я записывал. Быстро, не думая.

– Почему вы молчали тогда?

Он посмотрел на меня. Долго смотрел.

– Ментура, – сказал он. – Ты молодой. Не знаешь. В семьдесят четвёртом – кто бы меня слушал? Алкаш, судимый трижды, с горбом. Я бы пришёл в отдел – меня бы посадили за клевету на советский завод. Или – просто замяли бы, а потом я бы исчез. Я тогда подумал: видел – и видел. Молчи, старый, живи дальше.

– А сейчас?

– А сейчас – ты пришёл. С Хорём. Хорь – человек свой, он зря не приведёт. Значит, что‑то изменилось. Может, Громова наконец упаковали, я слышал?

– Упаковали.

– Ну вот. Теперь можно говорить. Теперь – нестрашно.

Я кивнул.

– Спасибо.

Горбатый налил третий стакан. Выпил. Поставил.

– Только одно, ментура.

– Что?

– Ты не вздумай протокол писать и меня в свидетели вызывать. Я в суд не пойду – старый, больной, ничего не помню. Для тебя – сказал. Для бумаги – не скажу. Понял?

– Понял.

– Работай дальше сам.

Мы вышли от Горбатого около семи. Снег пошёл – слабый, крупный. Мы шли обратно к полустанку молча. На полустанке ждали автобус – он был через полчаса.

Стояли на остановке. Хорь закурил «Беломор», я – свою «Ляну».

– Спасибо, Хорь.

– За что. Нормально.

Мы стояли, курили. Автобус подошёл в темноте, пустой, тёплый. Сели в конец.

– Хорь, – сказал я тихо, когда отъехали.

– М?

– Если мне понадобится ещё – что‑то подобное, – вы будете?

Он подумал.

– Буду. Пока – буду.

– Спасибо.

Он кивнул и больше ничего не сказал. Я смотрел в окно – темнота, редкие огни, снег в свете фар. Думал: «К»‑шестьдесят семь. Серия завода. Надо проверить, у кого из завода в те годы были машины с такой серией. Это сузит круг.

В пятницу я работал с Гореловым – кража на Кировой, наконец появилась зацепка через одного из грузчиков. Мы его взяли, оформили, он быстро признался в трёх эпизодах. Дело закрылось, один эпизод перешёл к ОБХСС. К пяти всё было оформлено.

В субботу я сидел дома, писал рапорт по Потапову. Не официальный – аналитическая записка, которую я хотел передать Ирине.

Писал часа три. К обеду было готово.

Я излагал: дело Потапова 1974 года, закрытое как несчастный случай. Признаки, указывающие на убийство: ружьё без номера, несоответствие заявленного механизма и обстоятельств, отсутствие у потерпевшего оружия и опыта охоты, показания косвенного свидетеля (не называя имени) о чёрной «Волге» с заводской серией в ночь примерного времени смерти, связь с «Красным металлургом», где впоследствии был арестован Громов А. П. по другому делу. Предложение: возобновить расследование.

Показал Горелову в субботу вечером – он зашёл ко мне в коммуналку специально, чтобы прочитать до понедельника. Прочитал. Два места поправил – сделал формулировки суше, менее эмоциональными.

– Теперь хорошо, – сказал он. – Неси.

– Ей отдельно покажу. До Нечаева.

– Правильно. Если Ирина примет – Нечаеву придётся принимать. Если Нечаев первый посмотрит – может замять.

– Знаю.

Горелов ушёл. Я сидел один, смотрел на свою аналитическую записку. Десять страниц, напечатанные на казённой машинке в отделе – Маша мне дала напечатать в нерабочее время.

Завтра – воскресенье. К Ирине я не мог прийти в воскресенье просто так, с работой. Это был её единственный выходной. В понедельник с утра – отдам ей в прокуратуре официально.

В воскресенье вечером я остался дома. Починил Нине Васильевне керогаз – она принесла новые фитили, я заменил. Примус заработал, запах керосина ушёл.

– Молодец, – сказала она. – Не ожидала.

– Почему?

– Городские молодые руками не умеют. А ты умеешь.

– Деревенский отец был.

Это было полуправдой. Мой отец – тот, настоящий, в другой жизни, – был инженером, работал с руками хорошо, учил меня. А отец здешнего Воронова – я про него ничего не знал. Но «деревенский отец» звучало правдоподобно, и я уже второй месяц это использовал как объяснение своих неожиданных умений.

Нина Васильевна кивнула. Не стала расспрашивать.

Я поставил чайник. Она села за стол, разложила свою книгу – снова Паустовский, тот же том.

– Почитать? – спросил я.

– Почитай.

Я сел, взял книгу. Она закладкой отметила страницу – я открыл. Рассказ про сбор клюквы – я начал оттуда.

Читал медленно, проговаривая. Мне нравилось читать вслух – не Маше, которой я не успел. Здесь. Нине Васильевне, которая слушала, сложив руки на коленях.

На середине рассказа она сказала:

– Муж у меня читал вслух тоже. По вечерам.

Я поднял голову. Она смотрела в окно, не на меня.

– Следователь, – сказал я. – Вы говорили.

– Говорила. – Пауза. – Пётр. Пётр Сергеевич. Тридцать три года вместе прожили.

Я не закрывал книгу. Держал палец на строке, ждал.

– В шестьдесят втором было дело, – сказала она. – Большое. Он вёл. Против одного человека – тоже большого, тогдашнего секретаря райкома. Дело было не политическое – хозяйственное. Воровство. Петя собрал материалы – прочные, с документами, со свидетелями.

– Закрыли?

– Попросили закрыть. Сначала – вежливо. Потом – не очень. Он не закрыл.

– И?

– Сняли с должности. Отправили на пенсию досрочно, в шестьдесят три. Через два года – инфаркт, умер.

Она перевела взгляд на меня.

– Я знаю, Алёша, ты сейчас тоже во что‑то ввязался. Я вижу, что ты ходишь с бумагами. Что ты поздно возвращаешься. Что у тебя лицо как у Пети тогда. Я не спрашиваю, во что. Это не моё дело. Но хочу сказать одно.

– Скажите.

– Пётр не жалел, что не закрыл. Я потом у него спрашивала – за год до смерти, когда он уже болел. Он сказал: «Если бы закрыл – жил бы с этим. Это было бы хуже».

Она помолчала.

– Я тогда не поняла. Сейчас – понимаю. Есть вещи, с которыми жить нельзя. Лучше без них – даже если дороже.

Я смотрел на неё.

– Нина Васильевна.

– Что?

– Спасибо.

– Не за что. Просто – я не могла молчать. Видишь, и не молчу.

Она кивнула на книгу.

– Читай дальше.

Я читал дальше. Голос был чуть неровный – я выравнивал его через пару фраз. Она слушала, не двигаясь. За окном была ночь, и снег опять шёл – тихо, без ветра, как и всю эту неделю.

В понедельник в девять утра я был у Ирины в прокуратуре.

Она сидела за столом – в тёмном платье, волосы собраны, деловое лицо. Когда я вошёл, подняла голову, увидела папку в моей руке.

– По Потапову?

– По Потапову.

Я положил папку на стол. Сел напротив. Она открыла, начала читать.

Я не говорил – смотрел в окно. За окном двор прокуратуры, голые тополя, дворник чистил снег. Ирина читала минут двадцать. Я не торопил.

Прочитала. Положила папку, сняла очки для чтения – у неё были тонкие, для близорукости, она их носила только за столом.

– Это – возобновление дела против Громова? – спросила она.

– Новое дело. Но Громов – главный подозреваемый.

– Понимаю.

Пауза.

– Алексей, – сказала она. – Я понимаю, что это сложнее, чем просто подать. Там, возможно, будет давление – и на меня, и на тебя.

– Я знаю.

– Ты хочешь, чтобы я приняла?

Я подумал, как ответить. Сказал:

– Я хочу, чтобы ты решала сама. Если скажешь «не сейчас» – я пойму. Если скажешь «нужно больше материалов» – буду собирать. Если скажешь «принимаю» – будем работать.

Она смотрела на меня.

– Подай официально, – сказала она. – Я приму.

Сказано без паузы.

– Точно?

– Точно. – Она постучала пальцем по папке. – Это аналитика хорошая. Косвенный свидетель – слабо, но у тебя есть материал для следственных действий. Тело можно эксгумировать – современная экспертиза покажет больше. Номер машины – пробить по заводу. Лапшина – найти, допросить. Это настоящее дело, не фантазии. Я такие дела не закрываю.

Я кивнул.

– Тогда подаю сегодня.

– Подавай.

Я собрал папку. Встал.

– Алексей, – сказала она, когда я был у двери.

– Да?

– Спасибо, что спросил.

– Что спросил?

– Про решение. Мужчины обычно не спрашивают. Приносят – и ждут согласия.

Я посмотрел на неё.

– Это было твоё дело теперь. Не моё.

Она едва заметно кивнула. Я вышел.

На улице был снег – новый, с утра. Ложился поверх вчерашнего, делал всё снова белым и ровным.

Я пошёл в отдел. Папка в руке была тяжёлая – не весом, а тем, что внутри.

Думал: Горелов с Ириной, два человека. «Я с тобой» и «я приму». Каждый – своим способом. Оба знают, во что ввязываются.

Нина Васильевна – третья. Она не помогает делом. Она помогает тем, что видит и понимает и держит пространство. Её муж не закрыл дело и умер. Она живёт в этом тридцать с лишним лет. Теперь передаёт это мне – не как предостережение, а как свидетельство.

Три человека, которые знают, что я начинаю большое. И все трое – со мной.

Плюс Хорь, плюс Валя, плюс Митрич – которые помогают частями, не видя всей картины, но помогают реально.

В отделе я положил папку на стол Нечаева. Записал на обложке: «От ст. лейтенанта Воронова. Для рассмотрения. С согласованием помощника прокурора Савельевой И. В.». Оставил.

Нечаев придёт к одиннадцати. Прочитает к часу. К двум – вызовет меня.

А пока – я сел за свой стол и начал работать текущие бумаги. Рутину, которую никто не отменял.

За окном шёл снег.