Текст книги "Душа для возрождения (ЛП)"

Автор книги: Опал Рейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 39 страниц)

Глава 14

Эмери вздохнула, когда Сумеречный Странник задал очередной вопрос, гадая, когда же это закончится.

Запрокинув голову к небу в мольбе о пощаде, прижимаясь тыльной стороной ладоней к его спине и закатывая глаза, она мечтала провалиться сквозь землю. Кто-нибудь, прекратите мои мучения. Даже непривычность того, что она ехала на нем верхом, чтобы ускорить путь, не отвлекала ее.

По крайней мере, он не мчался во весь дух, грозясь снести ей голову какой-нибудь веткой.

Честно говоря, сами по себе расспросы были не так уж плохи. Просто они обрушивались на нее непрерывным потоком.

Инграм спрашивал, почему листья зеленые, почему с неба падает вода или как летают птицы, заметив одну вдалеке. Он спрашивал, как появился Покров – как будто она знала! – или откуда взялись люди.

Он хотел знать абсолютно всё: названия, значения, происхождение.

Первые сто вопросов дались легко, но чем дольше они путешествовали – а прошло уже два дня, – тем сложнее становилось объяснять некоторые вещи. Ему повезло, что Эмери обладала обширными знаниями благодаря постоянной учебе в «Крепости Загрос».

– Инграм, пожалуйста, – заныла она, когда он начал расспрашивать о чем-то еще. – Дай мне пару минут. Это всё, что мне нужно.

– Но я желаю знать название этого растения, – заявил он, указав клювом на сорняк. – Вон того, желтого. Я видел его уже много раз.

– Это одуванчик, – со вздохом ответила она. – Весной он превратится в белый пушистый шарик, чтобы разнести свои семена.

– О! – проскрежетал он, вывернув шею самым жутким образом, чтобы посмотреть на нее, сидящую у него на спине. Его светящиеся глаза стали ярко-желтыми. – Да! Я знаю такой. Если его потрясти, он разлетается на кусочки и уплывает. Я и не знал, что это одно и то же растение.

Представив, как Инграм с восторженным любопытством трясет одуванчик, Эмери прищурилась, и ее губы дрогнули в веселой улыбке.

Его радость от познания даже самых простых вещей была единственной причиной, по которой Эмери еще не возненавидела всё это. Она просто устала, а ехать на шипастой спине Сумеречного Странника с самодельным седлом оказалось куда тяжелее, чем она думала. Бедра ныли от постоянных попыток отодвинуться от костяных выступов, и большую часть времени ей приходилось сидеть на собственных руках, чтобы хоть как-то защитить себя.

По крайней мере, он не задает вопросов о сексе.

О, но он пытался.

Когда его член просто торчал там, непринужденно эрегированный, пока она пыталась прогнать его, чтобы искупаться, она остро осознала, что, вероятно, сболтнула лишнего.

Пялился ли он на ее сиськи? Было ли это ее собственным обостренным восприятием, или он действительно пытался прожечь дыру в ее рубашке взглядом, но грудь покалывало. У нее даже промелькнуло желание прикрыться, как у какой-нибудь девственницы.

После купания, когда они возобновили путь, Инграм держался немного… слишком близко. Он то и дело принюхивался к ее волосам или шел прямо за ней. Если он пытался быть незаметным, выходило у него из рук вон плохо.

Поравнявшись с ней, он также задавал вопросы о ее груди и киске. Эмери, не желая усугублять проблему, находила способы перевести тему.

Чем больше он узнавал, тем сильнее она беспокоилась, что он начнет… экспериментировать с ней. Сексуально любопытный Сумеречный Странник – опасное сочетание.

Даже если бы она допустила мысль позволить ему изучить всё это на ней – а она не допускала, – Эмери пугали его размеры. И дело было не только в его огромном члене, который ей пришлось держать обеими руками, чтобы просто обхватить, но и в габаритах его тела.

Что, если он слишком увлечется и случайно полоснет ее когтями? Или раздавит, навалившись сверху?

Если он попытается засунуть свой хер в меня, он разорвет меня пополам. Она потерла закрытые глаза рукой, надавливая большим и указательным пальцами. Внутри закипало раздражение. Он девственник. Девственники понятия не имеют, что делают, и едва ли понимают ограничения своего партнера.

Потому что, если бы он и умудрился проникнуть в ее куда более узкую и нежную дырочку, он бы, наверное, затрахал ее до смерти – и отнюдь не в хорошем смысле.

Но он и правда очень милый.

Когда ей нужно было отдохнуть, он находил для нее участок с самой мягкой травой. Или сооружал гнездо из веток с густой листвой, чтобы ей было удобно. Однажды, когда они остановились в каменистой местности, он даже предложил свернуться клубком, чтобы она могла лечь на него. Она, конечно, отказалась, но от этого предложения сердце защемило от нежности.

Он также защищал ее.

Будь то лиса, грызун или даже птица, он отгонял их рычанием. Это было излишне и несколько глупо, но чем безобиднее было существо, тем шире становилась ее теплая улыбка.

Казалось, он не понимал, что сам является для нее величайшей опасностью. Каждое мгновение рядом с ним означало, что над ней висит угроза смерти.

Она посмотрела на затылок его белого вороньего черепа. По крайней мере, у моего мрачного жнеца красивое лицо.

Поначалу это немного отталкивало, но со временем чувство прошло. Его светящиеся, меняющие цвет глаза помогали. Когда-то она считала их бездушными и пустыми, но теперь видела их истинную суть.

Жизнь. Эмоции. Сущность существа, которое не умело улыбаться, но могло показать свою радость простым ярко-желтым свечением или выразить любопытство более темным оттенком.

Как только она поняла значение каждого цвета, читать его стало легко.

Розовато-красный означал смущение или стыд. Он редко демонстрировал этот цвет, но в сочетании с закрытой позой тела его смысл был очевиден.

Инграм мог быть застенчивым, и каждый раз, когда это случалось, внутри нее что-то трепетало, отдаваясь бабочками в животе. Огромный, пугающий, возвышающийся над ней монстр ведет себя робко и нервно? Чье сердце не растаяло бы от такого?

Белый означал страх, настороженность или… боль. Она чувствовала себя ужасно из-за того, что его глаза побелели, когда он пытался раздеть ее у озера. Она его напугала. Его! Сумеречного Странника!

Она не собиралась раскрывать истинную причину.

Я просто не хотела, чтобы он видел мои шрамы.

Эмери не могла вспомнить, показывала ли она их когда-нибудь кому-либо. Она их ненавидела. Ненавидела то, что они стали ее частью. Они были суровым напоминанием о прошлом, о боли, о том, что она пережила и что потеряла.

Она гадала, показала бы их Брюсу, но он ни разу, ни единого разочка не проявил желания, чтобы она сняла рубашку. Он просто ласкал ее под одеждой, и в основном… справа, там, где шрамов было мало.

От щемящего чувства в груди на глаза навернулись слезы, и она быстро заморгала, прогоняя их.

Нет. Не хочу об этом думать.

Она не хотела думать о Брюсе и о том, какой идиоткой была, не замечая очевидных знаков. Ее использовали, потому что в своем отчаянном желании близости она позволила себе стать легкой добычей. Ей просто хотелось чувствовать себя… красивой.

Она уже очень давно так себя не чувствовала. Я чувствую себя такой неудачницей.

К счастью, вой вдалеке вырвал ее из водоворота мрачных мыслей. За ним последовали еще два, и Эмери с Инграмом одновременно повернулись в ту сторону, откуда доносился звук.

– Как называются эти существа? – спросил Инграм, фыркнув в их сторону, прежде чем благоразумно свернуть с пути. Он спустился по каменистому холму, оказавшись в низине леса.

– Это волки.

– У одного из Мавок такой череп вместо лица.

– У него волчий череп вместо головы? – с интересом переспросила она, подавшись вперед.

– Да, и спиральные рога на голове. Я видел его только издали, но он живет в человеческом жилище.

– Где он живет?

– За Покровом, как и все Мавки. Ему не понравилось, когда мы вытоптали его… не знаю, как это называется, но там росли растения для человеческой еды, как твои ягоды.

– Огород? – промычала Эмери, постукивая пальцами по губам. – Зачем Сумеречному Страннику огород или дом?

Широкие плечи Инграма под ее коленями пожали.

– Не знаю. Он всегда там жил. Думаю, именно туда Ведьма-Сова хочет, чтобы мы отправились.

Эмери не нужно было спрашивать, о ком речь – она сама видела, как Линдиве превратилась в гигантскую сову прямо у нее на глазах.

Продолжая постукивать по губам, она наконец задумчиво поджала их.

– Линдиве сказала, что нам нужно идти к твоим братьям. Полагаю, этот Сумеречный Странник с волчьей головой – один из них?

Он снова пожал плечами.

– Я не уверен. Он Мавка, как и все мы.

Это… не совсем отвечало на ее вопрос.

– Ну, а откуда тогда взялся ты?

– Я… не помню, Эмери, – честно ответил он, повернув голову, чтобы посмотреть на нее своими обычными фиолетовыми глазами. За последние три дня она поняла, что это его естественный цвет, так как, насколько она могла судить, за ним не скрывалось никаких эмоций. – Первое, что я помню – это мой сородич.

Пока его костлявое лицо жутковато смотрело на нее, ей пришлось наблюдать, как его глаза поглощает темно-синий цвет. Ее губы сжались в тонкую линию; она знала, что это означает нечто сродни печали, и чем темнее цвет, тем глубже скорбь.

Ее сердце сжалось от жалости к нему, хотя она и не знала причины его грусти.

Не успела она расспросить его об этом, как он резко отвернулся и сказал:

– Ведьма… Линдиве… сказала, что она моя мать. Сказала, что я произошел от нее, что все Мавки произошли от нее, – он остановился и с явным раздражением почесал шею. – Что это значит? Она вырастила нас, как дерево? Или мы вытекли из ее вен вместе с кровью?

У Эмери отвисла челюсть, грозясь и вовсе отвалиться.

– Прости… что?! – потрясенно выкрикнула она, заставив его вздрогнуть. – В смысле ты произошел от нее, и она твоя мать? Она же… – Эмери уже собиралась назвать ее человеком, но вовремя вспомнила, что та сделала.

Она превращалась в сову и в Призрака.

О боже, она не человек! Кто же она тогда? Эмери была готова перекроить законы реальности, чтобы принять это только потому, что сама видела, на что способна эта женщина.

Линдиве также сделала всё возможное, чтобы спасти Инграма. Теперь, вспоминая произошедшее, Эмери поняла: то, как она смело и ласково взяла его за клюв в лесу… В этом сквозила забота, материнское, тревожное прикосновение.

– Ладно, значит, она твоя мать, – она потерла правую щеку, затем челюсть и погладила подбородок. – Это значит, что она тебя родила.

Молчание Инграма было красноречивее слов, и она со вздохом откинула голову назад. Мне предстоит разговор про пестики и тычинки с Сумеречным Странником. Она поджала губы. Причем так, чтобы не объяснять, что такое секс.

Резко подавшись вперед, она с решимостью уставилась на затылок его белого вороньего черепа и маленькие песочного цвета козлиные рога.

– Когда мама и папа очень сильно любят друг друга, они… – она поняла, что уже потеряла его внимание, когда его череп завертелся из стороны в сторону.

– Кто такие мама и папа? – он повернул к ней голову с желтыми глазами. – Я также не знаю, что такое любовь.

Бля-я-я-ядь, – мысленно взвыла она. Я тут святое дело делаю. Пусть боги будут ко мне благосклонны. Может, не человеческие, а боги Сумеречных Странников – если они у них есть.

– Когда два человека очень сильно заботятся друг о друге, они объединяются и создают ребенка, – когда его проклятая голова снова склонилась набок, она затараторила, не давая ему перебить ее очередным чертовым вопросом. – Ребенок – это маленький человек. Они создаются внутри женского… живота. Но женщины их не едят! Просто уточняю. Внутри нас есть особое место, где может расти жизнь, и именно это она и сделала. Она вырастила тебя внутри себя, а затем родила. Она дала тебе кровь и дыхание, и благодаря ей ты сейчас здесь.

Его клюв приоткрылся и тут же захлопнулся. Он отвернулся, чтобы смотреть на дорогу.

Эмери поморщилась.

– Хоть что-то из этого понятно?

– Кажется, да… Она создательница жизни. Я не знал, что другие существа на это способны.

Ладно, неплохое начало.

– Да, и для этого нужны самец и самка – в большинстве случаев. Они соединяются, и когда создают ребенка, этот ребенок называет их матерью и отцом, или мамой и папой, – она пожала одним плечом. – На самом деле всё зависит от ребенка. Так вот, если она мать всех Сумеречных Странников, значит, она вырастила вас всех, и в вас течет ее кровь. Вы родственники, и между вами есть особая связь. Братья – это обычно твои родственники мужского пола, а сестры – женского.

– Не думаю, что среди нас есть самки, – он на мгновение замолчал, приподняв клюв. – Братья… тогда почему мой сородич для меня такой особенный?

Совершенно сбитая с толку, она нахмурилась.

– Сородич?

Он молчал довольно долго, что было для него нетипично. Почему это вызывало тревогу?

– Алерон, – тихо произнес он. – Так мы называли друг друга. Он – всё, что я когда-либо знал. Первое, что я помню. Его запах, его тепло, его присутствие. Я не могу вспомнить времени, когда его не было бы рядом… до этого момента.

До этого момента… она боялась представить, что это значит.

– Звучит так, будто он твой брат. Знаешь ли ты, он родился до или после тебя?

– Линдиве сказала, что до, но… другой Мавка, Фавн, сказал, что мы были созданы одновременно. Разве такое возможно?

– О, Инграм, – прохрипела Эмери; к ней пришло понимание, и в голосе зазвучало сочувствие. Ее глаза сузились от грусти за него. – Если вы появились на свет в одно и то же время, значит, он был твоим близнецом. Вероятно, поэтому ваша связь была такой особенной. Многие близнецы неразлучны и часто чувствуют себя половинками друг друга.

Эмери прикусила губу, крепко сжав челюсти, когда его тело содрогнулось. Он продолжал идти, но шаги стали тяжелее, словно на него навалился невидимый груз.

Как только вокруг его черепа, прямо у пустых глазниц, появились и поплыли светящиеся синие пузырьки, из него вырвался тихий, полный боли скулеж.

– Мне не нравится этот разговор. Мне не нравится узнавать, что мы были… чем-то большим.

Подавшись вперед, она потерла его толстую шею, надеясь, что это его успокоит. Он склонил голову, наблюдая за ее рукой, и это подтвердило ее догадку. Парящие пузырьки вокруг его лица были призрачными слезами.

Я и не думала, что Сумеречные Странники умеют… плакать. Как же это разбивает сердце.

– Должно быть, ты очень сильно его любил, – она стиснула зубы, сглатывая тяжелый ком в горле. – И тебе, должно быть, ужасно его не хватает.

Потому что, если его не было рядом с Инграмом, хотя раньше они были неразлучны, значит… скорее всего, он был мертв.

Его скулеж выпотрошил ее сердце, заполнив образовавшуюся пустоту частичкой его собственной боли.

Продолжая гладить его, она грустно, едва заметно улыбнулась.

– Если тебе от этого станет хоть немного легче, я знаю, каково это. Я тоже потеряла очень дорогого мне человека. Мне больно, когда я думаю о них, и я думаю о них каждый божий день.

– Не станет, – грубо ответил он. – Алерон был особенным. Мы были… мы есть одно существо. Нет меня без него.

И всё же Инграм был здесь, храбро встречая мир в одиночку. Ну, не совсем в одиночку, ведь здесь была она, но она также понимала, что вряд ли много для него значит.

Она была просто человеком, решившим увязаться за ним.

Наверное, я не знаю, каково это – потерять близнеца, – подумала она, подняв лицо к потемневшему небу, где закат раскрашивал горизонт оранжевым и пурпурным.

Но я потеряла сводного брата, и это тоже больно. Она закусила губу, глядя на облака и вспоминая его лицо так же ясно, как видела эти белые клубы. И он – причина, по которой я начала всё это… Он – причина, по которой я сейчас здесь, с тобой.

Эмери открыла рот, чтобы объяснить ему это. Она пережила утрату – не только сводного брата, но и родителей. Неделями, а может, и месяцами после этого она жила в боли – физической, ментальной и эмоциональной.

Мир пережевал ее и выплюнул сломленную женщину.

Инграм был не одинок в своей боли, и она хотела, чтобы он знал, насколько она его понимает. Она надеялась, что это хоть немного его утешит.

Однако она тут же захлопнула рот. Не все понимают, что делиться травмами – это способ сблизиться.

Не все понимали, что когда человек делится своей болью в ответ на чужую, он просто пытается показать свою солидарность. Показать, что ему не всё равно, что на него можно опереться, потому что ему не нужно представлять, каково это – он помнит это чувство на глубинном уровне.

К сожалению, это часто воспринимается как соревнование. Или иногда люди обижаются, думая, что их боль принижают или пытаются обесценить.

Эмери тихо вздохнула через нос, глядя, как светящиеся пузырьки еще быстрее кружатся вокруг его черепа. Он продолжал плакать своими скорбными призрачными слезами.

Он не очень умен. Я не хочу случайно сделать ему хуже, если он воспримет мои слова неправильно.

Она также не хотела затягивать разговор, который, как он сам признался, ему не нравился. Он, должно быть, все еще в трауре. Людям тяжело принять утрату, так что сложно даже представить, насколько тяжело это для Сумеречного Странника.

А вдобавок к недавнему ужасу в «Крепости Загрос» Эмери оставалось только гадать, насколько искалечена его психика.

То, что он вообще был с ней нежен – уже чудо.

Она закусила нижнюю губу, с сочувствием глядя на его страдания.

И всё-таки я хочу, чтобы ему стало легче.

Инграм хотел, чтобы боль в груди прекратилась. Почему она должна была ощущаться физически? Словно ему не хватало части тела – так же сильно, как не хватало сородича, его… близнеца.

Прямо под кожей, там, где находилось сердце, зияла рана. Она была холодной, словно вместо сердца вырос ледяной шар, не давая ему истечь кровью.

Если бы не маленькая женщина на спине, он бы попытался разорвать плоть когтями и выковырять его.

Он пытался сосредоточиться на ней: на ее тепле, ее весе, на том, как она гладила его по шее. Пытался вдыхать ее приятный запах, слушать трепещущее сердечко, успокаивающее дыхание.

Когда это не помогло, он попытался найти вокруг что-нибудь, что отвлекло бы его от невыносимого ледяного шара. Запах травы и земли, древесный сок. Несколько мелких суетливых зверьков, даже птичий крик.

Ничто не могло отвлечь его или убрать жидкость, плывущую перед глазами и застилающую зрение.

Скулеж вырвался из него, сдавливая легкие.

– Инграм, – мягко позвала Эмери, но он отказался отвечать.

Он больше не хотел говорить об этом… об Алероне. Это слишком больно.

Поэтому он начал искать повод, чтобы задать ей какой-нибудь вопрос. Любой.

– Эй, можешь спустить меня на минутку? – спросила она, и в ответ он замотал головой.

Он боялся, что если опустит ее на землю, то потеря ее тепла заморозит его окончательно.

Не имело значения. Она нашла способ безопасно соскользнуть с него, и он остановился, чтобы повернуться к ней. Как раз в тот момент, когда он собирался схватить ее и закинуть обратно на спину, она протянула к нему руки.

Он отшатнулся, не понимая, что она делает, когда ее руки потянулись к его черепу. Но затем она скользнула ладонями по его плечам, обвила затылок, зарывшись пальцами в короткий мех, и скрестила предплечья за основанием черепа. Она подтянулась, пока ее подбородок не лег ему на плечо, а его клюв не оказался поверх ее.

– Что ты делаешь? – он гадал, не пытается ли она его задушить.

– Это называется объятие. Разве не приятно? – прошептала она в ответ, мягко и по-доброму.

Это… было приятно.

Инграм положил руку ей на талию, не зная, как именно отвечать. В тот миг, когда он коснулся ее, она подалась вперед, прижавшись грудью к верхней части его склоненной грудной клетки.

Желание прижать ее еще ближе пронзило всё его существо от того, как ее сущность обволокла его. Оно грызло его, взывало к нему.

Ему было плевать, если он не должен был обхватывать ее всей рукой и вжимать в себя, но он не мог остановиться. Когда она начала проседать под его телом – он стоял на трех лапах, – он откинулся назад и сел, согнув колени, плотно прижав ступни к земле и свернув хвост кольцом сбоку для равновесия.

Инграм увлек ее за собой, и смена позы заставила ее прижаться всем телом к его торсу. Жар, исходящий от нее, обжигал замерзший шар в его груди, словно она пыталась растопить его.

Одной рукой он обхватил ее так, что едва не впился когтями в живот, а другую перекинул через спину, вцепившись в бедро.

Он вжал ее в себя, пока она полностью не оказалась между его коленей, и свернулся вокруг ее хрупкой фигурки.

И когда она повернула голову, уткнувшись лицом в его шею и крепче обняв его, что-то внутри него встало на место. Глаза закрылись, и зрение померкло; он впитывал ее всю без остатка, позволяя Эмери отогреть его.

Несколько мирных мгновений он не чувствовал ничего, кроме нее.

Ее губы были мягкими на его чешуе, как и ее тело. Дыхание было влажным, но теплым; оно нежно обдувало его, заставляя мех и чешую приподниматься и трепетать от удовольствия. Ее запах обнимал его, крадя весь мир, чтобы утопить его в ней.

Ее сердце такое… маленькое.

Он всегда мог его слышать, но впервые оно трепетало прямо о его грудь. Оно казалось таким хрупким, а его ритм был настолько умиротворяющим, что не успокоиться было просто невозможно.

Она такая мягкая.

Кажется, он никогда раньше не держал в руках ничего настолько мягкого, податливого и хрупкого. Она была такой крошечной на фоне его огромного тела – не только в высоту, но и в ширину. Он и раньше считал ее уязвимой, но теперь это чувство стало еще глубже.

И всё же Инграм не мог перестать сжимать ее в объятиях. Ему хотелось, чтобы она обратилась в жидкость и просочилась под его плоть, чтобы вечно утешать его изнутри.

Легкий ветерок набросил прядь ее волос на его клюв, и он вслепую зарылся черепом в эти великолепные локоны, пока они не укрыли его. Он также подвел кончик хвоста и обвил им ее икры – делал всё, чтобы их контакт стал еще теснее.

Даже когда она обмякла, словно больше не могла держать собственный вес, Инграм позаботился о том, чтобы поддерживать ее руками и хвостом.

Он отказывался отпускать, а Эмери ни разу не попыталась отстраниться.

Казалось, она дает ему столько времени, сколько нужно, ожидая, когда он сам закончит это объятие. Он не знал, закончит ли когда-нибудь.

Хотя Алерон часто обнимал его похожим образом, ведь они не раз так спали, никто, кроме сородича, никогда его не обнимал. Но с Эмери… всё было иначе.

У нее не было причин делать это, между ними не было той связи, что объединяла его с Алероном. И тем не менее она сама это начала и тем самым подарила ему первую минуту покоя за последние недели.

Внутри него формировалось и другое чувство. Оно было крошечным, едва распускающимся бутоном, но напоминало ту привязанность, которую он испытывал к сородичу.

Спустя долгое время между ними что-то заурчало. Это был не первый раз, когда ее желудок заявлял о голоде, но определенно самый громкий.

– Тихо, желудок Эмери, – проворчал он, требуя, чтобы тот оставил их в покое.

Ее взрывной смех был таким сильным, что сотряс его руки. Это был самый чарующий звук из всех, что он когда-либо слышал, тем более что теперь он мог ощущать его и физически.

– Прости, ничего не могу с собой поделать, – ответила она с затихающим смешком. – Тебе уже лучше?

Инграм сжал ее так крепко, что она издала сдавленный звук.

– Нет. Я хочу оставаться так и дальше.

Пожалуй, он был бы не против обнимать податливое, пышное тело Эмери до конца времен.

– Не так сильно, – поморщившись, сказала она. Он немного ослабил хватку. – Мне очень жаль, но мне нужно поесть… и сделать кое-что еще.

Затем она принялась гладить затылок его твердого черепа, и по телу пробежала дрожь. Он едва не раздавил ее снова в ответной реакции.

Тот факт, что она проявляла доброту и нежность к тому месту на его теле, разрушение которого он знал как смертельное… вызывал щемящую боль, клубящуюся за обнаженной грудиной. И демоны, и люди пытались его уничтожить, а эта маленькая женщина просто гладила его.

– Еще чуть-чуть? – взмолился он, пока не желая расставаться с ней.

– Ладно, – раздался ее приглушенный шепот. – Еще чуть-чуть.