Текст книги "Душа для возрождения (ЛП)"
Автор книги: Опал Рейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 39 страниц)
Глава 6
На следующую ночь Эмери против её воли снова втолкнули в камеру Сумеречного Странника.
Она почти не сомкнула глаз.
Солнце уже пробивалось сквозь тучи, когда ее наконец впервые вывели из этой темницы и заперли в спальне. Это была не ее комната, и она даже не находилась рядом с обычными спальнями. Ее держали отдельно от остальной части гильдии.
Сон так и не пришел к ней.
Затем ее отвели к Рен, которая объяснила ее новые задачи, что от нее ожидается, и как все будет складываться для Эмери в дальнейшем.
Всякий раз, когда она высказывалась против, Рен заставляла ее замолчать – или просто игнорировала ее возмущение.
Как выяснилось, когда-то она сама оказалась в точно таком же положении, как Эмери, но с Демоном, которого они хотели препарировать заживо. Это было много лет назад, и её тогдашний Главный Старейшина разглядел в ней потенциал, точно так же, как Рен разглядела его в Эмери.
Честно говоря, складывалось впечатление, будто эта чокнутая стерва хотела, чтобы кто-то еще испытал ту же боль, что и она. Только то, что они носили одинаковый шрам на лице и были похожими людьми, не делало их одним и тем же человеком. Люди в одной и той же среде с одинаковым жизненным опытом часто становились совершенно разными.
Эмери знала, что никогда не сможет стать такой, как Рен. В ее природе просто не было склонности отдавать приказы о чем-то столь мерзком, как пытки.
Она ненавидела Демонов, презирала их, но даже она не сотворила бы с ними ничего подобного. И сколько бы она ни пыталась это объяснить, Рен отказывалась слушать.
Главная Старейшина была непреклонна в своем решении и намеревалась избавить Эмери от страхов и отвращения. Очевидно, что заставлять ее снова работать в этой темнице уборщицей было лишь началом.
Какого бога я прогневила, чтобы подвергнуться этому кошмару?
Она крепче сжала швабру и ведро, которые ей всучили в руки. Она содрогнулась, посмотрев на Сумеречного Странника.
Его чешуя, покрытая засохшей фиолетовой кровью, поблескивала в тусклом свете факелов. Его хвост был привязан к лодыжкам, но его основание виднелось между раздвинутыми коленями. Он выглядел беспомощным с веревками и цепями, сковавшими почти каждую подвижную часть его тела, но покрывающие его ящеричные шипы позволяли ему сохранять свою свирепость.
Выступающие белые кости, покрывавшие большую часть его тела, резко выделялись на фоне черной, маслянистой чешуи и темно-серой кожи. На его вороний череп с пустыми глазницами, заполненными белыми сферами, было тяжело смотреть.
Ей хотелось бы, чтобы его естественные черты были самым ужасающим в нем, но не они заставляли ее сильнее сжимать ручки швабры и ведра.
Они даже не потрудились закрыть его грудную полость, хотя она и не думала, что это было бы возможно. Рана выглядела жутко, и ей пришлось тут же со стыдом отвести взгляд.
Смотреть на него было слишком больно. Как бы ей хотелось не слышать его мучительных хрипов. У него не было сил даже зарычать на нее; он просто безвольно стоял на коленях со скованными за спиной руками.
Рен, вероятно, думала, что это поможет притупить ее чувствительность к крови, жестокости и его скулежу, но от этого у нее только сводило живот, а сердце сжималось от сострадания к нему.
На глаза наворачивались слезы – из-за него, из-за нее самой, – но она следила за тем, чтобы его белые сферы не заметили их. Какое право я имею плакать? Не я здесь страдаю.
Поскольку ей сообщили, что не позволят уйти, пока каждый дюйм этой комнаты не будет сиять чистотой, она принялась за уборку. Ей отчаянно хотелось выбраться отсюда.
Она избегала приближаться к нему так долго, как только могла, начав с краев комнаты. Однако основная масса крови и сомнительных комков находилась именно вокруг его колен.
Он слабо зарычал, когда она подошла слишком близко. Как он вообще еще жив, не говоря уже о том… чтобы оставаться в сознании?
Когда что-то зацепилось за волокна ее швабры, и она поняла, что должна вытащить это, чтобы нормально убраться, она едва не наделала новую лужу желчи. Первую она уже убрала. Качая головой, она попятилась и с грохотом выронила швабру на каменный пол.
Привалившись к стене, она стянула маску и откинула капюшон, нуждаясь в нефильтрованном воздухе. От медного зловония желудок скрутило тошнотой, но она больше не могла выносить того, как ее душит собственная одежда.
Учитывая, что он на нее не реагировал, она понимала: то, что она чувствует – это не страх. Как она могла бояться его, когда он выглядел таким жалким?
– Дерьмо, – прошептала она, решив уставиться в потолок. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Я не могу этого сделать, – за последний день эти несколько слов стали ее мантрой. Она уже и не помнила, сколько раз подумала или произнесла их, и сколько раз, несмотря на них, заставляла себя идти дальше. – Я вызвалась убивать Демонов, а не быть зрительницей пыток над Сумеречным Странником. Это несправедливо.
Он издал булькающий вздох. Держу пари, он думал, что она не имеет права говорить подобное, учитывая его состояние.
Ей хотелось извиниться перед ним, но любые ее слова были бы бессмысленны. Ничто из того, что она сделает – никакие извинения – никогда не искупят этого.
Вместо этого между ними повисло тяжелое молчание, и после того, как она просидела так, должно быть, около часа, ее взгляд расфокусировался. Лицо похолодело от летаргии, разум затуманился от усталости. Ей нужно было встать. Еще секунда, и она…
– Эй! Возвращайся к работе! – крикнул кто-то, ударив в дверь.
Эмери резко проснулась, обнаружив, что частично завалилась набок. Она сонно щурилась, чувствуя себя еще более уставшей, чем прежде.
Глазок со стуком захлопнулся.
Она выпрямилась, оставаясь сидеть, и потерла лицо. Как долго я спала? Ее взгляд нашел Сумеречного Странника. Его сферы по-прежнему были чисто белыми, и она не была уверена, смотрит он на нее или нет.
Было немного жутко думать, что он наблюдал за тем, как она спит. Стоял ли он там на коленях, обдумывая все возможные способы запытать ее в отместку за то, что перенес сам?
Мелкие волоски на ее теле встали дыбом при мысли о том, что кто-то желал ей такого, пока она беззащитно спала перед ним. Ей захотелось выбраться из этой темницы еще сильнее. Она не хотела, чтобы этот Сумеречный Странник запомнил ее лицо, ее запах, ее голос.
Если бы только она могла стать невидимой и исчезнуть.
Она подползла к брошенной швабре и ведру и встала.
– Послушай, – прохрипела она, держась за ручку швабры обеими руками. Его череп загремел, когда он дернул им. – Я не хочу здесь находиться, точно так же, как я уверена, ты не хочешь, чтобы я здесь была, – его сферы вспыхнули красным, прежде чем быстро потускнеть и снова стать белыми. – Но я должна убрать эту комнату. Я… я должна подойти к тебе, но я постараюсь не причинить тебе боли, хорошо?
Его сферы не изменились, и он не пошевелился, чтобы дать понять, что слышит или вообще понимает ее.
Эмери осторожно шагнула ближе. Когда он ничего не предпринял, она осмелела и провела шваброй по полу, чтобы стереть его кровь. Выполняя свое обещание, она двигалась медленно, чтобы случайно не задеть его зияющее туловище.
Она старалась не смотреть на его вороний череп и на то, что фиолетовая кровь вытекла из его носовых и ушных отверстий и просочилась сквозь щель клюва.
Он просто статуя. Я просто притворюсь, что он очень хрупкая статуя. Он не был живым и не издавал поверхностных, прерывистых вздохов. Нет, ни в коем случае.
Самая жуткая часть кровавой лужи находилась между его коленями, и это заставило ее подойти слишком близко для собственного спокойствия. Он изо всех сил рванулся всем телом вперед.
Эмери удивленно взвизгнула, а затем быстро прикрыла рот рукой. Испугавшись, она попятилась на случай, если источает сильный запах страха, предполагая, что он реагирует на него так же, как Демоны.
Как будто он ждал, пока она окажется прямо перед его клювом, и, несмотря на свои раны и то, как сильно это должно было отдаться болью, он намеренно попытался напугать ее.
К смешку за дверью присоединилось хриплое хихиканье Сумеречного Странника.
– Тебе повезло, что я прикован к этой комнате, – проскрежетал он, заставив ее глаза расшириться. Он заговорил! С наглухо перевязанным клювом он, блядь, разговаривал! – И что мой нос слишком заложен, чтобы в полной мере насладиться твоим восхитительным запахом страха.
Прекрасно, он из кожи вон лез, чтобы быть мудаком.
Она увеличила расстояние между ними, все еще прикрывая рот рукой. Она сунула насадку швабры в ведро и потащила его за собой назад.
Она постучала костяшками пальцев в дверь.
– Мне нужно сменить воду.
Стражник открыл дверь и забрал оба её инструмента для уборки. Она надеялась, что он выпустит ее, чтобы она могла хоть на мгновение прийти в себя. Черт!
Много минут спустя стражник вернулся со свежим ведром и относительно чистой шваброй. Она все еще была испачкана кровью Сумеречного Странника, но, по крайней мере, выглядела выжатой.
Ее взгляд метнулся к крови между его коленями и вокруг них, так как там она тоже еще не убирала. Ее глаза сощурились от душевных терзаний. Она не хотела снова приближаться к нему.
Может, ей просто прикинуться сумасшедшей, чтобы выпутаться из этого? Тот факт, что она носила форму Истребителя демонов, был позором, но за последние двадцать четыре часа на нее свалилось слишком много дерьма, и она просто ждала, когда же сломается.
Однако… как ни странно, тот факт, что он попытался ее напугать, заставил ее внутренне ощетиниться. Ей это не понравилось, особенно когда она, возможно, была единственным человеком во всей крепости, кто испытывал к нему сочувствие. Назовите это мелочным, но это немного облегчило ее страдания.
Он связан, Эмери. Соберись. Что он сделает? Выпрыгнет из своих цепей и скажет «бу»?
С новой решимостью сбежать из этой комнаты она решительно двинулась вперед. Она постаралась быстро прибраться вокруг него, чтобы поскорее уйти. Его колени были по большей части невредимы, за что она была благодарна, тыча в них шваброй.
Она игнорировала его угрожающие звуки, заглушая их своим тяжелым дыханием.
Затем ее глаза снова расширились, когда вокруг него начала кружиться черная блестящая пыль. Она не знала, что происходит, но когда она попыталась стереть ее, ничего не вышло. Вихрь пылинок поднимался по его конечностям.
Она вздрогнула, когда стрелы со звоном посыпались на землю, словно их выталкивало из его тела. Процесс шел медленно, но он вздрагивал и стонал при потере каждой из них.
– Э-эй! – крикнула она, пятясь назад; ее испуганные глаза были прикованы к нему, пока она поворачивала лицо к двери. Когда ее спина врезалась в нее, она забарабанила по ней кулаком. – Тут происходит что-то странное.
Да, что-то странное, и она не знала, опасно это или нет! Мог ли Сумеречный Странник использовать магию? Если да, то что, если он взорвет ее или типа того?!
Хотя, с другой стороны, он бы уже сделал что-то подобное, чтобы сбежать, если бы мог.
Стражник открыл глазок ровно на столько, чтобы посмотреть, прохрипел «срань господня» и захлопнул его.
Как раз перед тем, как последняя из острых палок с привязанными на концах перьями выскочила из него, вошла та самка в сопровождении еще двоих.
Как и его нынешняя нежеланная спутница в этой камере, она была единственным человеком, не носившим на лице маски и капюшона. Стражник, стоявший у двери ранее, как и двое других новоприбывших, были одеты в униформу с головы до ног.
Он мог разглядеть только их глаза.
Он отметил, что обе самки выглядели похоже, за исключением нескольких отличий вроде оттенка кожи и волос, а у новоприбывшей на лице было больше морщин. У нее также был холодный, бесчувственный взгляд, тогда как другая самка излучала целый спектр различных эмоций – многие из которых она обращала к нему, как и те, что пыталась скрыть.
Рен – как он узнал, так звали их предводительницу – подняла бровь, когда еще одна палка со стуком упала на землю. Он издал тихий вздох облегчения.
– Он сбрасывает стрелы, – прокомментировала она, прежде чем ее взгляд скользнул по его связанному телу. – Так вот как они исцеляются. Прошлой ночью он приблизился к крепости примерно в это же время. Учитывая, что все это время он оставался раненым, мне было интересно, как они могут пережить нападение и выходить невредимыми спустя недели.
– А что с его грудью? – спросил один из безликих самцов.
Инграму стало интересно, знают ли они, что в своей униформе похожи на Демонов. Ему было любопытно, сделано ли это специально.
Рен бросила на самца скучающий взгляд.
– Это произошло позже, – затем она снова перевела свои голубые глаза на него. – Не так ли, Сумеречный Странник?
Он издал в ее сторону слабое рычание, не в силах издать полноценного.
Если бы он не лишился всего сердца, возможно, он попытался бы угрожать посерьезнее. Он не ожидал, что они вырвут его, или что оно рассыплется черным песком в ладони доктора прямо у него на глазах. Им не удалось его сохранить, чему он был рад – несмотря на ту боль, которую это принесло.
Он смутно помнил их слова о том, что артерии и вены, к которым оно было прикреплено, сдвинулись и присоединились где-то еще. Он решил, что именно поэтому кровь все еще курсировала по его телу, текла, как река, но не перекачивалась. Он потерял каждую унцию энергии и вместо этого проталкивал кровь, словно непрерывный поток, чтобы поддерживать в себе жизнь.
Как только из него выскользнула последняя стрела, интерес Рен к нему угас. Она повернулась к его нежеланной спутнице.
– Похоже, тебе предстоит еще поработать, – затем она вздохнула, качая головой. – Выглядишь как дерьмо. Тот факт, что ты не закончила убирать всего пару небольших луж крови и не легла спать, невероятно разочаровывает.
Всего лишь… пару небольших луж крови?
Его носовые отверстия, возможно, и были забиты, но даже он чувствовал вонь собственной шерсти, чешуи и крови, натекшей вокруг его коленей. Лужа была отнюдь не маленькой.
Каким-то образом его нежеланная спутница вдруг стала выглядеть еще более изможденной, шрамы на ее лице побледнели еще сильнее. Он был удивлен тем, что она уснула ранее, учитывая, что он находился прямо здесь, но почему-то… наблюдение за пульсацией её яремной вены стало для него успокаивающим отвлечением.
Он наблюдал за ней, представляя все возможные способы вырваться из своих оков, чтобы вырвать эту вену. Она бы даже не проснулась, чтобы осознать, что умерла.
– Поторапливайся, – процедила Рен уставшей самке. – Завтра у тебя важный день, и я жду тебя на своем посту сразу после восхода солнца, – она повернулась к тому, кто что-то писал на пергаменте. – Ты. Тоже оставайся здесь и записывай все его изменения.
После этого его нежеланная спутница и писарь остались с ним наедине.
Писарь не делал ничего, только прислонился к стене, ожидая и наблюдая.
Самка с открытым лицом быстро собрала стрелы и сложила их у двери, вероятно, чтобы вынести позже. Она осмелилась подойти к нему вплотную, и на этот раз его рывок вперед не напугал её.
Она быстро приспособилась к его выходкам.
Ему не нравилось, когда она находилась рядом с ним.
Её близость означала, что он мог в какой-то степени чувствовать ее запах, и он знал, что ее запах присутствовал в этой комнате, когда его вскрывали. Она наблюдала за этим, была соучастницей той агонии, которую он перенес.
К тому же на ней был запах… чего-то еще.
Это вызывало у него отвращение, хотя он и не понимал, что это такое. Это явно не было частью ее женского аромата; запах был слишком мужским и создавал впечатление метки «моё», принадлежащей кому-то другому. Она находилась под чьим-то пристальным вниманием, под чьей-то защитой, и тот дал это понять, пометив ее.
Всякий раз, когда она случайно прикасалась к нему, этот запах и его недавние переживания заставляли его кожу вспыхивать от омерзения.
Ей нельзя было доверять.
Ее взгляд скользнул к его вороньему черепу, когда она провела шваброй возле его правого колена. Она ткнулась ею в него в попытке очистить место, где он стоял на коленях.
Несмотря на очевидную разницу в росте, сейчас они были почти лицом к лицу. Он наблюдал за ней; его острое и сверхчеткое зрение улавливало ее крошечные поры, прозрачную каплю пота на лбу и мягкость ее маленьких губ, когда она сжимала и расслабляла их.
Раньше он думал, что её глаза такие же, как у Рен, но на самом деле их синева казалась более ледяной, словно поверхность замерзшего озера.
Они составляли странный контраст с ее волнистыми волосами, которые казались теплыми, как солнце, испещренными ярко-оранжевыми и темно-красными прядями. Он был уверен, что видел множество закатов и рассветов, окрашивающих небо и облака в такие же цвета.
Впрочем, её лицо было грязным, так как оно все было покрыто темными пятнышками. Ей ванна была нужна больше, чем ему, а это о многом говорило, учитывая, что это были мысли Мавки, чья собственная кровь слипалась на его теле.
Его взгляд следовал за ней, когда она подхватила ведро и бросила в него стрелы. Затем она забарабанила в дверь, требуя, чтобы её выпустили, и заявив, что закончила.
– Сумеречный Странник все еще грязный, – усмехнулся стражник.
– Если Рен думает, что я буду мыть его, пока его грудь вот так открыта, передай ей, что я скорее перережу себе горло. К тому же она мне этого не приказывала. А теперь шевелись.
Самец цокнул языком под маской.
– Ладно.
Затем она ушла, оставив его наедине с писарем.
Ей так и не довелось увидеть, как час спустя его грудная клетка закрылась, и как он начал извиваться, пытаясь освободиться, теперь, когда его силы полностью вернулись.
Инграму было интересно, слышала ли она его рев и вновь обретшие силу раскаты рыка, эхом разносящиеся по этой жалкой цитадели.
Он надеялся, что это обеспечит им всем кошмары до конца их дней, которые он намеревался сделать очень короткими, как только освободится от своих оков.
Глава 7
Инграм наблюдал за своей нежеланной спутницей, пока та шваброй отмывала края комнаты, осмеливаясь подходить ближе только в случае крайней необходимости.
Вокруг его коленей снова натекло много крови с того момента, как они перевернули его со спины и снова поставили на колени.
На следующий день после ее последнего визита они снова привели доктора; от их одежды исходил дразнящий запах рассвета и свежего воздуха. Поскольку они не могли извлечь его органы так, чтобы те не исчезли, они решили, что лучшим вариантом будет играть с ними, пока они еще соединены с телом.
Во второй раз он проклинал их еще сильнее. Все то время, пока они ощупывали его изнутри, он рассказывал им, как убьет их, съест, выпотрошит и заставит смотреть, как он, в свою очередь, играет с их внутренностями.
После этого его оставили в покое.
Инграма раздражало, что к нему не прислали эту самку, чтобы он мог хоть на что-то отвлечься, пока сидит и страдает.
Только когда его туловище зажило на следующий день, ее ввели внутрь – снова со шваброй и ведром. Он знал, как они называются, только потому, что она попросила помыть их перед тем, как продолжить.
Он многому у них учился: новым словам и инструментам, а также тому, как называются части его тела.
Ее звали Эмери. Он понятия не имел, означает ли это имя что-то, как его собственное.
Она больше не опасается смотреть на меня, – подумал он, хотя и знал, что она по-прежнему предпочитает этого не делать по какой-то своей причине.
По крайней мере, на этот раз в ее взгляде не было… сочувствия. Хотя, возможно, это не совсем так. Он все еще замечал его отблески в ее глазах, но это было не так интенсивно, как в первый раз, когда ее прислали убирать эту комнату.
Возможно, потому, что на нем больше не было видимых ран.
Он исцелился, он был силен и боролся за освобождение каждое мгновение своего заточения. Если бы не обвивающие каждую конечность веревки, включая поясницу и плечи, он был уверен, что смог бы оторвать себе конечность, лишь бы сбежать.
Инграм отделил бы себе голову, будь у него такая возможность, чтобы потом исцелить всё тело целиком. Тогда бы он стал свободен, вместо… этого.
Эмери выглядела более отдохнувшей, чем в их прошлую встречу, но черты ее лица часто напрягались и выражали усталость, прежде чем она вновь обретала какую-то волю к действию. Например, когда она с силой шлепала шваброй прямо по луже у его колен.
Он издал глубокое, рокочущее рычание.
– Ой, да замолчи ты, – огрызнулась она; ее голубые глаза метнулись от работы к его черепу. – Рычи, скалься и устраивай истерики сколько влезет, но я должна это сделать.
Инграм и вправду затих. Он попытался наклонить голову; его зрение грозило смениться на темно-желтое. Но оно осталось багровым, и он начинал забывать, как выглядел фиолетовый цвет его обычного зрения.
Он не видел его уже несколько дней, созерцая лишь красный цвет своего гнева, синий – своей печали и белый – своего страха и боли.
– Зачем вообще утруждать себя уборкой пола, если позже я его все равно испачкаю? – спросил он с оскалом; в его голосе, как обычно, звучал утробный бас. – Это бессмысленно.
Она вздрогнула, вероятно, не понимая, зачем он вообще заговорил с ней. Если не считать нечленораздельного бульканья ярости, когда его вскрывали, она была единственным человеком, с которым он заговаривал по своей воле.
И это был всего лишь второй раз.
Но Инграм хотел знать, в чем смысл всего этого. Зачем вообще убираться? Пусть пол будет залит морем его крови. Он хотел, чтобы она прилипала к подошвам их обуви, чтобы они помнили о нем, куда бы ни пошли, помнили о том, что они с ним сделали. И чтобы, когда он наконец придет за ними, они понимали, за что он разрывает их пополам.
Ее бледно-розовые губы сжались в тонкую линию, а затем она расслабила их. В конце концов она вздохнула.
– Не то чтобы мне хотелось это делать, – прошептала она. – Я не хочу иметь к этому никакого отношения.
– И тем не менее, ты здесь, помогаешь им, – ответил он, стремясь вывести ее из равновесия. Он рванулся вперед, чтобы загреметь цепями – желая, чтобы они лопнули, и он смог наброситься на нее. Кроме подергивания мышцы на щеке, она никак не отреагировала. – Ты смотришь точно так же, как смотрят остальные.
Она присутствовала вчера, стояла там, пока они во второй раз вонзали в него свои пальцы. Он не видел ее лица, но чувствовал ее запах. По крайней мере, до того, как его нос забился его собственной кровью, лившейся из всех отверстий в черепе!
– Я не хочу, – проворчала она, отворачиваясь от него и полоская швабру в ведре, чтобы продолжить. – Ты, вероятно, мне не поверишь, но я против того, что они с тобой делают. Это неправильно. Ни одно существо этого не заслуживает.
Она лжет. Она обязана лгать.
У нее был выбор – находиться в этой комнате с ним или нет, следовать их приказам, быть частью этой ужасной человеческой армии. Она выбрала быть здесь, а значит, выбрала позволить этому случиться с ним.
Все эти люди предпочли стать презренными, мерзкими существами.
Они не имеют права называть меня монстром. И он устал от того, что они его так называют.
– Если бы это было правдой, – начал он тихо, придав голосу максимально мрачный тон, – то ты бы освободила меня. Ты бы не позволила этому повториться.
Ее голова поникла, а плечи опустились.
– Я бы попыталась, если бы знала, что это увенчается успехом, – она снова посмотрела на него, на этот раз с жесткостью в ледяных глазах. – Но этого не случится. Снять с тебя цепи и веревки достаточно просто, но ты тут же окажешься ровно там же, где находишься сейчас. Коридоры тесные, и ты не знаешь выхода. Они найдут новый способ поймать тебя.
– Ты думаешь, я позволю поймать себя второй раз? – спросил он, но понимал реальность лучше, чем она.
Скорее всего, она была права.
Если они причинят ему боль, они могут снова довести его до состояния безмозглой ярости. Тогда он будет рыскать по этим коридорам, пока не перебьет всех в поисках их мяса. Или же он ранит кого-то при побеге, и восхитительный запах крови превратит его нутро в бездумный, всепожирающий голод.
И все же он бы предпочел иметь возможность попытаться. Ему хотелось бы убить как можно больше из них, прежде чем его прикуют к этой комнате во второй раз. Возможно, его когти нашли бы ту другую самку с голубыми глазами и шрамами – это принесло бы ему несомненное удовольствие.
Глаза Рен были холодными. Совсем не такие, как у Эмери. Они были темно-синими, как океан, который он видел издалека. Однако дело было в том, как именно они на него смотрели: словно он был маленьким, ничтожным и омерзительным.
У Эмери глаза были холодного цвета, но даже он замечал теплоту в ее взгляде – даже когда она обращала их на него.
Возможно, это было единственной причиной, по которой он решил заговорить с ней.
Шепотом она добавила:
– Если я отпущу тебя, ты, скорее всего, убьешь единственного человека, которому действительно не наплевать на твою боль. А потом найдешь кого-то другого, кто будет вытирать твою кровь, кого-то, кто из кожи вон вылезет, чтобы усилить твои страдания.
Ему снова захотелось наклонить голову.
Усилить мои страдания? Его взгляд нашел древко ее инструмента для уборки, а затем он скользнул им по ее обтянутой плотной одеждой фигуре.
Правда в том, что она никогда не пыталась причинить мне боль.
В отличие от некоторых стражников, которые заходили сюда, посмеиваясь и тыкая в его израненное тело. Они подначивали друг друга, проверяя, кто испугается первым.
Эта самка никогда не стремилась намеренно причинить ему вред.
Он размышлял об этом, пока она убиралась в меру своих сил. Он все еще не доверял ей, но какая-то странная его часть забеспокоилась, когда она направилась к двери, собираясь уйти.
Она была развлечением. Она была надеждой на то, что он сможет убедить ее отпустить его.
Я не хочу быть один.
Когда она была здесь, ему не приходилось вспоминать о том, что они с ним сделали и продолжали делать. Ему не приходилось тонуть в жалости к самому себе или оплакивать потерю своего собрата.
Инграм думал об Алероне каждую секунду своего одиночества в этой комнате, жалея, что тот покинул его в этом мире. Что тот умер и заставил Инграма совершить эту глупую, идиотскую ошибку.
Будь Алерон жив, они бы вместе бродили по лесу. Он был бы… несомненно счастлив.
Вместо этого его разум представлял собой постоянный водоворот душевных мук – и он начинал получать удовольствие от физической боли, потому что она отвлекала его от горя.
Нет, я ненавижу это. Мне не нравится боль, – напомнил он себе. Ему просто нравилось, что она опустошала его разум, не давая сосредоточиться на мыслях. Его сердце болело не из-за Алерона, а из-за того, что в него вонзили клинок.
Это было неправильно. Он знал, что это неправильно.
Он боялся, что чем дольше он здесь пробудет, тем сильнее привяжется к этому болезненному желанию. Я хочу выбраться.
Он смотрел в спину самке, когда та постучала в дверь. Желание попросить ее остаться грызло его изнутри, но собственная гордость и неприязнь к ней заставили его промолчать.
Напряжение, сковавшее каждую мышцу его тела, спало, когда она лишь попросила сменить воду. Она также попросила новый инструмент – тряпку.
Получив их, она отставила швабру и вместо нее окунула тряпку в ведро с чистой водой. С обоими предметами она нерешительно подошла к нему.
Она поднесла тряпку к его животу.
– Можно… можно я тебя помою? Уверена, тебе станет лучше, если ты будешь чистым.
Инграм попытался отстраниться, но путы держали его крепко.
– Не трогай меня, – отрезал он.
Человеческие руки в последнее время не были к нему добры; он не хотел чувствовать на себе еще одну пару. К тому же от нее все еще исходил тот мужской, собственнический запах, и хотя за последний день он стал менее интенсивным, он все еще ощущался. От мысли, что она коснется его, нося на себе этот запах, его кожа начинала зудеть.
Она вздрогнула; громкость и глубина его голоса заставили ее помешкать.
– Обещаю, я не причиню тебе боли.
Словно думая, что это единственное, что его беспокоит, она робко протерла его обнаженную грудь мягким движением. Она держалась на расстоянии, что позволяло ему видеть ее из-за клюва, хоть и не очень четко.
Инграм напрягся, в его горле заклокотала угроза.
Ее следующие слова, произнесенные так тихо и искренне, заставили его замолчать.
– Прости меня.
Его красные сферы наконец сдались и стали темно-желтыми от любопытства. Она извиняется? Он не понимал, зачем человеку, Истребителю демонов, это понадобилось.
Ее прикосновения оставались нежными.
– Я знаю, это, вероятно, мало что значит, но мне жаль, что это происходит с тобой. Если бы я знала, что они так с тобой поступят, я бы не…
Ее длинные рыжие ресницы увлажнились, а запах соли коснулся его ноздрей. Она откашлялась и наклонилась вперед – за его клюв, где он больше не мог ее видеть.
– Мне жаль, что они вскрывают тебя заживо. Я не могу даже представить, что ты чувствуешь, но у меня внутри всё горит за тебя, словно я проживаю крошечную частичку этой боли вместе с тобой.
Я не понимаю ее.
Она мыла его с заботой – это чувствовал даже он. Ее слова звучали искренне, голос был мягким. Он не видел ее лица, но холодная влажная тряпка, касающаяся его, была странно приятной. Вода стекала по его туловищу, очищая его еще больше.
Ему хотелось, чтобы она не проявляла к нему этой доброты; это его сбивало с толку. Это ранило его сердце, одновременно расслабляя мышцы. Он бы предпочел, чтобы она была как все остальные – полной ненависти и насмешек над его болью.
Так было бы легче переносить.
– Зачем ты это делаешь? – тихо спросил он; его сферы стали синими, прежде чем их нижние части «сломались». Синяя мерцающая жидкость заструилась вокруг его черепа, исчезая в воздухе.
– Кому-то ведь нужно тебя помыть. Сомневаюсь, что тебе грозит инфекция, раз ты исцеляешься, но я всегда чувствую себя лучше, когда я чистая, – в ее коротком смешке не было ни капли веселья. – Это ведь приятнее, чем если бы кто-то просто окатил тебя водой?
У него вырвался печальный вздох.
– Нет. Я имею в виду – зачем ты это говоришь? – когда она отстранилась, чтобы посмотреть на него, он едва мог разглядеть ее из-за края своего клюва. – Вы, люди, называете меня монстром, и все же ваш вид ведет себя со мной подло. Зачем тебе проявлять ко мне доброту?
Ее волосы поблескивали в тусклом свете факелов, когда она выжимала тряпку на пол – похоже, она старалась не испачкать воду, которой собиралась его мыть, – прежде чем снова намочить ее.
– То, что здесь происходит… я на это не подписывалась. Я не вступала в гильдию Истребителей демонов, чтобы пытать Сумеречных Странников. Я пришла сюда, потому что хотела убивать Демонов, чтобы отомстить им за то, что они отняли у меня всё, что мне было дорого. Но даже тогда… – она снова исчезла из виду, протирая чешую, покрывавшую его таз и бедра. – Я бы не пожелала такого даже Демону.
