Текст книги "Вельяминовы. Век открытий. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 83 страниц) [доступный отрывок для чтения: 34 страниц]

– Главное, – озабоченно сказал Виллем, затянувшись папиросой, – чтобы мой отец…, – юноша махнул рукой:

– Он сюда не придет. Элиза ему сказала, что вернется с ребенком в замок только после отъезда Маргариты. У нас все получится, – подытожил Виллем.

– Кузен Давид, – услышал он сзади тихий голос и обернулся. В лучах рассвета ее лицо было бледным, белокурые волосы серебрились на висках. От нее пахло свежим молоком, выпечкой, и немного, ландышем. В руках она держала фаянсовую чашку.

– Это новая посуда, – Элиза отчего-то вздохнула, – не беспокойтесь, кузен Давид. Вы даже кофе не выпили. Я помню, – озабоченно добавила девушка, – помню, что молока вам нельзя. А так можно? -Давид улыбнулся: «Можно. Спасибо вам, кузина Элиза».

Ему было нельзя, но Давид подумал:

– Господь меня простит. Пусть она еще немного постоит здесь, рядом. Хотя бы так…., – он пил свежий, крепкий, горячий кофе. Элиза глядела на сокола, кружившего над холмами: «Нельзя, нельзя…, Виллем тебя любит, Давид женат…, Нельзя, это грех».

Когда он отдавал ей чашку, их руки соприкоснулись, на единое мгновение. Они оба вздрогнули. Давид помолчал:

– Вы знайте, кузина Элиза, знайте…, Если вам будет нужна какая-то помощь, я всегда буду рядом. Я говорил это, в Остенде, и сейчас еще раз скажу. До самой смерти моей, – отчаянно прибавил Давид.

Она держалась за дверь. На маленьком, детском пальчике, блестело обручальное кольцо. Темные ресницы задрожали: «Кузен Давид, я…, я не…». Давид склонил голову: «Просто помните обо мне, кузина Элиза».

Он услышал шепот:

– Я всегда о вас помню, всегда, кузен Давид.

Девушка исчезла. Доктор Кардозо, все еще не веря, сказал себе: «Мнепочудилось». Элиза, оказавшись в передней, прислонилась к стене, чувствуя, как отчаянно бьется сердце. Сверху доносилось хныканье мальчика, плеск воды. Виллем собирался на работу. Она стояла, вспоминая его мягкий голос, его темные глаза. «Господи, – Элиза перекрестилась, – Господи, какая я грешница…, Но я не могла, не могла иначе».

Она никогда не говорила на исповеди о Давиде, и сейчас решила:

– Надо сказать. Это грех, нельзя такое оставлять без покаяния. Грех с мужем…, – Элиза зарделась, -думать о другом человеке. Грех вообще о нем думать…, – она вспомнила ночь, несколько дней назад. Давид, осмотрев Маргариту, уехал вместе с мужем в Мон-Сен-Мартен. Виллем всегда подвозил его до поселка. Они с золовкой остались одни. Виллем ушел в ночную смену. Элиза, в постели, представила себе, что Давид рядом с ней. Она удержалась, не стала заниматься тем, что девочки в монастыре называли «баловством», но все равно, ей приснился Давид. Она открыла глаза, вдохнув запах мускуса, увидев сбитые простыни. Девушка, внезапно, расплакалась: «Почему? Мне хорошо с Виллемом, и всегда было, с первого раза…, Почему я все время думаю о нем? – Элиза привела в порядок постель. Накинув шаль, взяв четки, она опустилась на колени. Девушка долго молилась святой Маргарите Кортонской, избавляющей от развратных мыслей, защитнице чистоты.

Элиза читала ее житие золовке. Святая Маргарита была любовницей итальянского дворянина, родила ему сына. После убийства ее покровителя Маргариту стали посещать видения, и она ушла в монастырь.

– Иисус, – сказала тогда Элиза, – позаботился о святой. Он пришел к ней и спросил: «Чего ты хочешь, бедняжка?». А она ответила: «Ничего, кроме тебя, Господи». Сын ее, Маргариты, стал священником…, – Элиза положила руку на живот золовки: «Молитесь вашей небесной покровительнице, кузина. Все будет хорошо».

Стоя на коленях, опустив голову в руки, Элиза тихо, неслышно заплакала. Когда кюре спрашивал ее на исповеди о грехах, она всегда признавалась, что плохо относится к свекру. В Мон-Сен-Мартене, кюре был строгим. Священник не допускал до причастия тех, кто жил невенчанными, или на исповеди признавался, что занимается с женой вещами, о которых Элиза слышала лишь краем уха, и даже не знала точно, что это такое.

Элиза обернулась на постель: «Я, верующая женщина, замужняя, веду себя, как блудница. Господи, -она перекрестилась, – прости меня, грешницу».

Она проводила мужа и кузена Давида в Мон-Сен-Мартен. Они ехали в одноколке, муж сам правил. Элиза помахала им и поднялась к невестке. Маргарита и ребенок спали, в комнате было прибрано.

– Через две недели они уедут, – грустно поняла Элиза, – и кузен Давид уедет. Мы останемся одни, как и раньше. Дядя Виллем будет вне себя от ярости, когда поймет, что Маргарита пропала, с ребенком, но ничего страшного, – Элиза тряхнула головой, – следующим летом у нас появится малыш…, – она прошла на кухню и стала мыть посуду в тазу, изредка выглядывая в окно. Экипаж давно пропал из виду. Совсем рассвело, пели птицы. Под обрывом бурлила река. Элиза остановилась с тарелкой и холщовым полотенцем в руках: «У нас все получится».

Ночью над горами повис туман. Было холодно. Барон, идя вверх по каменистой, узкой тропинке, засунул руки в карманы замшевой, охотничьей куртки. Пахло свежей водой, соснами. Где-то вдали протяжно, тоскливо кричала птица. Он выскользнул из замка после того, как слуги отправились спать. К охотничьему дому была проложена хорошая дорога, но Виллем решил не рисковать. Он шел уединенными тропинками. Виллем даже в тумане мог найти дорогу. Он любил охотиться и хорошо знал свои леса.

Мальчишка должен был отправиться на смену. Вчера, за ужином, он сказал, что всегда подвозит доктора Кардозо до поселка.

– Маргарита хорошо себя чувствует, папа, – робко заметил Виллем, – и мальчик большой, здоровый…, -он замолчал. Барон, коротко, велел:

– Через две недели отвезешь ее в Намюр. Я к тому времени выпишу кормилиц из Брюсселя. Надо заняться крещением, обставить детскую…, Дел много, – отец поднялся.

Он не стал брать с собой пистолет. Виллем не хотел будить невестку. «Сделаю все тихо, – он остановился на противоположном берегу реки, – она ничего не должна знать. Самоубийство, и самоубийство. С женщинами после родов такое бывает».

Виллем, отчего-то, вспомнил, как, еще в Бомбее, после рождения Маргариты, у покойной Луизы случилось расстройство нервов. Девочка была неспокойной, плохо спала. Сыну только исполнилось два года. Луиза часто плакала. Виллема всегда раздражали женские слезы. Он хотел приходить в тихий дом, к улыбающейся жене и ухоженным детям. Луиза, после того, как он несколько раз избил ее, стала тише, и не докучала ему своими жалобами. «Лучше бы она тогда повесилась, как хотела -хмыкнул барон, глядя на огоньки свечей в окнах большой спальни, – меньше было бы хлопот».

Река шумела, через нее был переброшен серый, каменный, поросший мхом мост, времен первого адмирала де ла Марка. Окно спальни, где, как понял барон, лежала Маргарита с ребенком, выходило прямо на обрыв. Внизу бурлила темная вода. Скалы были острыми, влажными, дул северный ветер.

– Осень, – улыбнулся Виллем, – хорошо, что «Луизу» восстановили. Я не лишусь прибылей. Теперь понадобится больше денег. Мальчику я найму хорошего гувернера, потом отправлю в пансион, в университет…, Наследник, – гордо подумал барон, – я его воспитаю, как положено.

Он подождал, пока потухнут свечи, и нащупал в кармане ключи от дома. Невестка, знал Виллем, по монастырской привычке, никогда не запиралась на засов. Она вообще была доверчивой. Барон медленно, осторожно шел к дому. Мост был скользким.

– Мне ее доверчивость только на руку, – Виллем остановился и прислушался, – впрочем, я потерплю. Сначала избавлюсь от этой калеки. Никому она не нужна, никто по ней плакать не будет.

Наверху, в спальне, Маргарита лежала, приподнявшись на локте, любуясь сыном. Она покормила мальчика. Элиза, зачарованно глядя на девушку и ребенка, сидела рядом.

– Она как Мадонна, – Элиза покраснела, – нельзя даже думать о таком, конечно, она женщина…, Но все равно, как Мадонна.

Маргарита склонила голову, с аккуратно заплетенными, русыми косами, мальчик сопел. Элиза приняла его, ребенка надо было помыть и переодеть. Она шепнула, одними губами, так, чтобы не слышала золовка:

– Ты мой хороший, мой маленький…Ты уедешь, с мамочкой, но мы с тобой встретимся, обязательно…, – он зевнул. Элиза поцеловала белокурую голову. Он был тяжелый, и пах молоком. Укладывая Маргариту и сына спать, девушка пообещала себе: «У нас тоже такой будет, следующим летом».

– Мой маленький Волк, – тихо сказала Маргарита, – потерпи немного. Скоро ты папу увидишь, скоро я выздоровею…, – кузен Давид уверил ее, что через год костыли ей не потребуются, только трость. «Потом, – он развел руками, – посмотрим. Вы молоды, кузина. Может быть, и будете ходить сами».

– Буду, – твердо сказала себе девушка, закрывая глаза, слушая, как дышит ребенок рядом.

– Мне надо быть с Волком, идти за ним туда, куда он позовет…, Мне надо быть бойцом, и маленькому Волку тоже. Он таким и вырастет, – Маргарита поправила чепчик на сыне и глубоко, крепко заснула. Комната была темной. За окном плыла белесая, густая дымка. В маленькой спальне Элиза ворочалась лежа на узкой кровати, зажав в ладони четки. Она молилась в постели, и задремала с ними в руке.

Ей снился высокий, крепкий, белокурый мальчик, сидевший у нее на коленях. Ребенок ласково лепетал: «Мама!». Элиза видела, как он, водя пальцем по строкам, читает свои первые слоги, а потом все исчезло. Элиза погрузилась в бесконечную, сырую тьму, что-то шумело, грохотали камни. Она цеплялась пальцами за мокрые склоны скал. Элиза вдохнула запах крови. Не просыпаясь, девушка велела себе: «Это просто кошмар. Туман за окном, река шумит, вы здесь одни…, Все хорошо».

Виллем неслышно поднялся наверх и нажал на ручку спальни.

– Можно здесь встречаться с Элизой, – понял он, – потом…, Хотя нет, пока мальчик маленький, удобнее в замке, – половицы даже не заскрипели. Виллем обрадовался: «На совесть я дом возводил». Он еще на лестнице, натянул тонкие, кожаные перчатки. Барон долго размышлял, как обставить дело, не вызвав подозрений. В поселке болтался доктор Кардозо. Виллем вздохнул:

– А если он будет настаивать на вскрытии? Евреи всегда суют нос не в свое дело. Пусть вскрывает, -разозлился барон, – смерть произошла от падения, травм. Здесь обрыв в тридцать футов высотой, усеянный камнями.

Уходя из замка, Виллем заглянул в кладовые и взял оттуда кое-что. Он предполагал ударить дочь по голове, и только потом выбросить из окна.

Он видел упрямо сжатые губы сына, видел, как младший Виллем подозрительно отворачивается: «Они что-то придумали, – сказал себе барон, – я в этом уверен. Хотят отправить девчонку в Лондон, вместе с ребенком. Еще чего не хватало, такой позор. Даже если она в монастыре будет, – Виллем вспомнил ледяной голос невестки: «У ребенка есть мать»,– даже в монастыре…, Эти двое не успокоятся, пока ее оттуда не вытащат, пока не лишат меня наследника. Моего внука буду воспитывать я, а не какой-то там Питер Кроу, – Виллем раздул ноздри, – он не туземное отродье, а прямой потомок Арденнского Вепря».

В комнате пахло молоком. Виллем аккуратно прошел к окну и раздвинул шелковые гардины. Белесый туман окутывал склоны холмов, мост и реку внизу. С кровати раздались какие-то звуки. Виллем застыл. Это был младенец. Он наклонился над постелью. Дочь лежала на боку, русые косы разметались по холщовой наволочке. Мальчика устроили рядом. Он почмокал немного губами и успокоился. В полутьме Виллем видел маленький, упрямый подбородок и высокий лоб. Тикали часы на мраморном камине: «Три часа ночи. Никто ничего не видел, и не увидит».

Он достал из кармана маленький, тяжелый молоток. В него был залит свинец. Он одним точным, коротким движением ударил дочь в висок. Маргарита даже не пошевелилась. Младенец спал.

Барон легко поднял ее на руки, и понес к окну.

Элиза проснулась от холода. Камины они пока не зажигали. Днем погода стояла хорошая, пригревало солнце. Присев в кровати, девушка потянулась за шалью:

– Октябрь. Надо замок протопить, здесь суровые зимы бывают. В горах больше двух футов снега выпадает, дядя Виллем рассказывал…, – девушка поежилась. Она, внезапно, вскочила. Из комнаты золовки доносился отчаянный, детский плач.

Элиза, как была, босиком, в одной рубашке, побежала туда. Она огляделась на пороге. Постель была разобрана. Мальчик лежал посередине, в сбившихся пеленках, вертел головой и горько рыдал. Элиза, даже не думая, схватила его, пробормотав: «Сейчас переоденемся, милый». Девушка сунула младенца куда-то в шаль, поближе к груди. Оказавшись в тепле, дитя затихло. Элиза рывком распахнула дверь умывальной. Каморка была пуста. Она обернулась и прошептала: «Нет!»

Элиза только сейчас заметила, что окно, выходящее на скалы и реку, открыто. За ним, не было ничего, кроме густого, серого тумана. Элиза, подбежала к подоконнику. Высунувшись наружу, девушка крикнула: «Маргарита! Маргарита!». Грохотала горная, быстрая вода. Мальчик заворочался и обиженно заревел.

– Потерпи, – попросила Элиза, – потерпи, милый. Дядя Давид меня научил молоко разводить. Козье, совсем свежее. Мы найдем твою маму, она не могла далеко уйти…, – в передней, Элиза сунула ноги в туфли и выбежала во двор.

– Давид мне рассказывал, – туман был таким густым, что Элиза, вытянув руку, не видела даже кончики пальцев, – рассказывал, что у женщин бывает помешательство после родов. Но Маргарита хорошо себя чувствовала…, – Элиза медленно пошла в ту сторону, где шумела река. Услышав плач мальчика, она поняла:

– Нельзя. Я одна, с ребенком на руках. Я не найду Маргариту, ночью. Надо покормить и переодеть мальчика, иначе он заболеет. Виллем с Давидом приедет и все сделают. Маргарита, зачем ты так? -девушка, болезненно вздохнула. Под крики ребенка, она вернулась в дом.

Для детской внука барон де ла Марк выделил комнату в своем крыле, рядом со спальней. Комната была большой, светлой, ее наскоро затянули шелком. Виллем, довольно, сказал сыну и невестке: «Когда маленький начнет ходить, я сделаю ремонт. У него будет своя спальня, игровая…»

Пока здесь стояла колыбелька из беленого дуба с гербами, под кружевным пологом и были устроены постели для кормилиц. Из Брюсселя приехало пятеро, женщин, с рекомендациями от лучших врачей. Барон сам выбрал двух. Элиза пыталась возразить, говоря, что ребенку лучше будет поблизости от нее и мужа, но свекор поднял руку: «Это мой внук. Я хочу, чтобы он рос на моих глазах».

Ночью, Элиза, сидя на кухне, кое-как накормила мальчика разведенным молоком, из ложечки, слыша его плач. Она и сама, всхлипывала, обещая ему, что мама непременно вернется. К утру туман стал еще гуще. Она услышала на дороге, ведущей к дому, стук копыт. Доктор Кардозо хорошо держался в седле. Элиза с Виллемом удивились этому, но Давид улыбнулся: «Мой отец в Америке подростком жил, потом, в Батавии. Он и меня научил верховой езде, и Мирьям. Ей это пригодилось, на канале».

Он увидел Элизу. Девушка, с мальчиком на руках, стояла на крыльце. У нее было бледное, испуганное лицо, губы дрожали. Давид подумал: «Господи, обнять бы ее сейчас…, Маргарита заболела? Вчера все в порядке было, когда я уезжал…»

– Она пропала, – слабым голосом сказала Элиза, – окно в спальне было распахнуто…, Я боюсь, кузен Давид, боюсь…, Вдруг что-то случилось…, – Давид отвел ее на кухню, и заставил выпить горячего молока. Она сидела, опустив белокурую, неприкрытую голову. Доктор Кардозо, твердо велел: «Оставайтесь здесь и присматривайте за мальчиком, кузина. У женщин после родов бывают приступы временного помешательства. Я найду кузину Маргариту. Она не могла далеко уйти. Она даже костыли не взяла».

Давид, действительно, нашел ее почти сразу. Изломанное, окровавленное тело было зажато между скалами, почти у самой кромки реки. Он встал на колени. Туман начал рассеиваться, Давид увидел окно спальни, прямо над обрывом.

– Тридцать футов, – горько подумал доктор Кардозо, – никто бы не выжил. Господи, дай ей приют под сенью присутствия Твоего.

Он погладил русые, потемневшие от крови волосы и закрыл мертвые, серые глаза девушки.

Он боялся, что Элиза потеряет сознание, однако девушка только сглотнула, увидев Давида на крыльце, с телом на руках.

– Мальчик заснул, – тихо сказала Элиза, не отводя взгляда от трупа золовки, – кузен Давид…, – она взяла Маргариту за руку, – почему, почему…, Все было хорошо, она радовалась, что поедет в Лондон, с маленьким…, – она вытерла серые глаза. Девушка, отвернувшись, перекрестилась.

Доктор Кардозо настоял на том, чтобы сделать вскрытие, здесь, в охотничьем доме. Барон де ла Марк не возражал. Младший Виллем, у юноши были заплаканные, распухшие глаза, кивнул: «Конечно, кузен Давид…»

Барон запретил везти тело в рудничную больницу. Он не хотел огласки. Маргариту должны были похоронить в Намюре, на кладбище женского монастыря. Виллем пожевал сигару:

– Все будут считать, что она нашла приют, а потом…, – он повел рукой. Элиза знала, что свекор собирается внести большое пожертвование, в обитель, в память о Маргарите.

Вскрытие, как и предполагал Давид, показало, что Маргарита умерла от кровоизлияния в мозг. У девушки, после падения, был разбит затылок. Сидя с Виллемом на берегу реки, Давид вздохнул: «Такое бывает, кузен. Маргарита много перенесла, до родов. Человеческая душа, это очень тонкая материя, мы не можем предугадать…, – юноша, внезапно, расплакался:

– Кузен Давид, – Виллем вытер лицо платком, – я и не видел Маргариту, после Бомбея…, Она в монастыре была, а потом…, – он помолчал: «Только эти два месяца, и все. Я Грегори напишу, извещу его, – юноша вздохнул, – мы теперь с ним вдвоем остались».

– У вас замечательная жена, кузен Виллем, – заставил себя сказать Давид, – у вас теперь сын есть, и еще дети появятся…, – ему показалось, что серо-голубые глаза помрачнели. Виллем обвел глазами темные скалы, узкий, опасный мост над водой, золотые кроны деревьев:

– Вряд ли мы с Элизой сюда приезжать будем. Не хочется…, – он помолчал:

– Маленького Виллема мы вырастим. Он наш с Элизой сын, кузен Давид, – юноша достал из кармана холщовой, рабочей куртки, справку о том, что ребенок де ла Марков родился мертвым. Виллем разорвал ее и пустил клочки по ветру. Они сидели, глядя на то, как исчезают обрывки бумаги в белой пене реки.

– Мальчик, – ласково подумал Виллем, – наш сын. Господи, – попросил юноша, – дай нам стать достойными родителями для него.

Тело Маргариты, готовое к похоронам, осталось в охотничьем доме. После крещения ребенка Виллем собирался отвезти гроб в Намюр, в монастырь. Элиза вернулась в замок. Стали приходить поздравительные телеграммы. Бельгийский и голландский монархи прислали подарки наследнику баронского титула.

Доктор Кардозо все никак не мог уехать из Мон-Сен-Мартена. Он бесплатно принимал в рудничной больнице, вместе со своим коллегой, ван Кампфом, и каждый день приходил в замок. Элиза попросила его остаться до крещения мальчика. Она беспокоилась, что сын откажется от кормилиц. Маленький Виллем жадно ел, крепко спал и был здоровым ребенком. Однако Элиза все равно волновалась. Давид сидел вместе с ней у колыбели, подробно рассказывая об уходе за младенцами. Он отправил телеграмму о смерти Маргариты в Амстердам, Рахили, и попросил ее известить семью. Элиза только, неловко, сказала:

– Кузен Давид, для маленького лучше, если он будет считать, что…, – девушка покраснела.

Они стояли в детской, Элиза держала сына на руках. Мальчик был в роскошном, наряде брюссельского кружева. Внизу, в поселке, звонили колокола церкви. Барон, крестный отец внука, дал в этот день всем работникам компании выходной. Элизу и Виллема во дворе замка ждала открытая, запряженная белыми лошадьми коляска. Девушка была в платье цвета голубиного крыла, в шелковом капоре. Давид, ласково глядя на спящего мальчика, ответил:

– Это ваш сын, кузина Элиза. Вот и все, а остальное…, – доктор Кардозо помолчал, – я вам говорил, я всегда буду рядом. Что бы ни случилось, кузина Элиза, – он вдохнул запах ландыша и услышал ее шепот:

– И я, кузен Давид, я тоже…, – она вышла, шурша кринолином. Давид так и остался посреди комнаты, повторяя себе: «Я тоже, я тоже…»

– Я тоже, – прошептала Элиза, склонившись над колыбелькой сына. Его крестили Виллемом. Когда они вернулись в замок, барон, довольно сказал:

– Следующей осенью, когда малыш на ноги встанет, я устрою торжественный обед, и охоту.

Элиза сидела, опустив глаза к тарелке, чувствуя, что муж держит ее за руку. Девушка вспомнила, как, вернувшись со смены, узнав о смерти сестры, Виллем плакал: «Элиза, милая, как же, так? Двадцать лет, ей всего двадцать лет было…»

Элиза прожевала рыбу и спокойно сказала:

– Очень хорошо, дядя Виллем. А до этого времени мы все наденем траур. Я понимаю, вы делаете вид, что Маргарита умерла в Намюре. Но скорби по ней это не отменяет, – она подняла глаза и увидела мимолетную улыбку на красивом, обрюзгшем лице свекра:

– Ради Бога, дорогая невестка, – радушно сказал Виллем, – я и сам облачусь в черный костюм. Все же моя единственная дочь…, – он глубоко вздохнул и перекрестился.

Кормилицы обедали вместе со слугами, Элиза со свекром уже поели. Муж утром повез гроб в Намюр, в сопровождении Давида. Доктор Кардозо должен был предоставить, заключение о смерти Маргариты в местный полицейский участок, для организации похорон.

– А потом он уедет…, – одними губами сказала Элиза, глядя на спокойное личико ребенка. Горел огонь в мраморном камине. В детской пахло молоком и тальком, за окном виднелся темный, вечерний лес.

– Кто уедет? – услышала она шепот сзади: «А, милая невестка?»

Элиза обернулась. Он стоял, сцепив руки за спиной, в бархатном пиджаке, и пахло от него сандалом. Поредевшие волосы были зачесаны назад, прикрывая лысину. Элиза только сейчас заметила, что у свекра покраснели белки серых глаз.

– Какой он огромный, как бык, – отчего-то подумала девушка, – он меня на две головы выше.

– Никто, – Элиза сжала губы, – я просто…

– Зайди ко мне, – приказал свекор, кивнув на открытую дверь спальни, – я хочу с тобой поговорить кое о чем.

– Но маленький…, – запротестовала Элиза. Барон, взяв ее железными пальцами за руку, подтолкнул в сторону своей комнаты: «Кормилицы сейчас вернутся, не волнуйся». Он закрыл за девушкой тяжелую дверь и наложил на нее засов.

Бархатная занавеска, разделявшая кабинку для исповеди, заколыхалась. Священник вдохнул запах ландыша и мягко сказал: «Славьте Бога, ибо Он благ».

– Ибо вовеки милость его, – донесся до него голос женщины, заскрипела скамья. Священник подумал:

– Какие у нее грехи? Верующая женщина, жена, молодая мать…, Свекра она не любит, но здесь его светлость барона, – он усмехнулся, – мало, кто любит.

Элиза стояла на ступенях церкви, кутаясь в накидку. Все еще было солнечно, но дул резкий, пронзительный ветер. Дым, висевший над шахтами, несло куда-то вдаль, на север.

– Давид через два дня уезжает…, – с тоской подумала она, – домой. Туда, на север…, Если бы я могла сказать кому-нибудь…, Не Виллему, – она почувствовала, как слезы наворачиваются ей на глаза, -Давиду, или на исповеди…, Но я не могу, не могу…, – Элиза прошла мимо рудничной больницы:

– Он там, на приеме. Нельзя…, – она взглянула на крыльцо школы и пообещала себе:

– В следующем году, когда малыш подрастет, вернешься сюда…, В следующем году…, – она достала из ридикюля платок и вытерла глаза:

– Это испытание твоей веры. Ты мать, ты должна спасти малыша. Он круглый сирота, у него нет никого, кроме тебя. Это все ради него…, – Элиза закусила губу.

Свекор сказал, что отдаст ребенка в приют, если она, Элиза, не будет делать того, что ей велено.

– Но это ваш внук, – попыталась возразить Элиза и схватилась за щеку. Барон хлестнул ее по лицу: «Молчи и слушай меня». Ее никогда не били. Покойный Жан и не мог подумать о том, чтобы ударить дочь. В монастыре девочек наказывали, оставляя их переписывать Библию, или запрещая передачи от родных. Когда свекор швырнул ее на персидский ковер в спальне, Элиза сжалась в комочек и задрожала. Из-за двери были слышны голоса кормилиц. Маленький проснулся и захныкал:

– Нельзя кричать, – велела себе Элиза, – нельзя звать на помощь. Он может навредить маленькому, ударить его…, Господи, нет! – замерла Элиза, вспомнив белокурую голову ребенка. Мальчик, сыто посапывая, засыпал у нее на руках: «Господи, только не это….».

Свекор наклонился над ней. От барона пахло сандалом и вином, что он пил за обедом. Он посмотрел в заплаканное лицо невестки. В свете газового рожка ее волосы казались золотистыми, большие, серые глаза взглянули на него:

– Дядя Виллем…, прошептала Элиза, – пожалуйста, не трогайте маленького…, Я сделаю все, все что угодно…, – она уткнулась лицом в ковер. Виллем шепнул в нежное ухо: «Если мой сын что-нибудь узнает, ты станешь вдовой, это я тебе обещаю». Он увидел, как оцепенела спина в темном шелке. Невестка начала появляться в трауре. Она только мелко закивала. «Вот и хорошо, – подытожил Виллем, – я тебя сегодня навещу».

Элиза медленно поднималась по дороге к замку. Серые стены уходили в яркое, синее небо. Она, обернувшись, посмотрела на черепичные крыши поселка:

– Это все ради них. Ради мальчика, ради Виллема…, Он ни перед чем не остановится…, – маленькие, детские пальцы задрожали.

Свекор приходил к ней, когда муж был на ночной смене.

– Это не со мной, – говорила себе Элиза, покорно делая все, что он ей приказывал, – потом…, потом я забуду обо всем этом. Он умрет, от удара. Он много пьет, курит, переедает…, Он умрет, и мы все будем свободны.

В первую ночь ей было больно, так больно, что муж потом, заметив ее побледневшее лицо, неловкие движения, озабоченно, спросил: «Что случилось, милая?». Элиза отмахнулась:

– Продуло. Сейчас сильные ветра. Надо следить за мальчиком, чтобы он не простудился.

Она ощутила, как муж пожимает ей руку и едва заставила себя не разрыдаться, не признаться ему во всем прямо в малой столовой, за куропатками, что настреляли егеря свекра, за бургундским вином. Она искоса взглянула на барона. Свекор улыбался. Тогда, у себя в спальне, свекор пригрозил Элизе, что расскажет сыну о бесплодии. «Он ездил в Лувен, – поняла Элиза, – следил за мной…». Она ответила, что Виллем все знает. «И тогда, – мрачно подумала Элиза, – тогда он меня ударил, а потом…»

Она переоделась у себя в гардеробной и спустилась вниз, в комнаты сына. Она ненавидела, когда барон брал малыша на руки. Элизе хотелось вырвать ребенка и закричать:

– Не смей! Не смей касаться его, грязный развратник, шантажист, человек, который угрожает убить собственного сына, чтобы…

Она замерла у двери детской:

– Он может. Может сделать так, что Виллем погибнет. Это шахта, там бывают несчастные случаи. А если и Маргарита…, Однако, она покончила с собой. В ту ночь, никого, кроме нас двоих, в доме не было…, – Элиза велела себе не думать об этом. Она открыла дверь, услышав детский лепет.

Свекор сидел в большом кресле, держа на коленях ребенка.

– Тяжелый, – одобрительно сказал Виллем, окинув Элизу оценивающим взглядом, – он хорошо ест. И высокий будет, в меня…, – он поцеловал укрытую кружевным чепчиком голову младенца. Элиза, до боли, сжала пальцы: «Давайте его мне, дядя Виллем. Накрывают на стол».

Свекор поднялся:

– Поужинаем вместе. Твой муж сегодня в ночь работает. Проведем тихий, семейный вечер…, – Элиза увидела, как барон ей подмигивает. Девушка едва справилась с тошнотой.

Виллем шел в столовую, думая, что он понимает мальчишку. Невестка оказалась неумелой. Он предполагал, что сын женился девственником, и мало что знает, даже после года брака. Однако это было неважно. Барон обучил невестку кое-чему, но главным было другое. Она была вся мягкая, нежная, покорная, она молчала, как это и было положено женщине. Когда Виллем уходил, он видел, что невестка, одевшись, взяв в руки четки, опускается на колени. «Монашка, – усмехался барон, – их у меня еще не было. Все равно, – он оглядел накрытый к ужину стол, – все равно, в ней что-то есть. Хотя все ее упрямство, это игра. Хватило пары пощечин, чтобы она поняла, кто здесь хозяин. Я хозяин, – он расставил ноги и взглянул на хрусталь и серебро: «Она никогда не признается мальчишке. Я ей сказал, что жизнь мужа и ребенка, у нее в руках. Да и не поверит ей Виллем».

За ужином муж и свекор говорили, что добыча угля на «Луизе» вернулась к обычным объемам. Доктор Кардозо через три дня уезжал. Свекор, на Рождество, собирался устроить торжественный обед. Элиза ковыряла мясо, не в силах поднять глаза, и посмотреть на торжествующее, довольное лицо свекра.

Она проводила мужа в переднюю и перекрестила его:

– Будь осторожней, пожалуйста.

Виллем обнял ее: «Я тебя люблю, милая…, Я говорил с Давидом. Он летом семью в Остенде везет. Маленькому тоже надо побыть на море. Я возьму отпуск, поедем все вместе, хорошо?»

Элиза кивнула, потянувшись, поцеловав его в щеку. Муж был в рабочей куртке и штанах. Она вдохнула запах угля. «Я тебя люблю, – ласково повторил Виллем, – ложись сегодня спать пораньше. У тебя усталое лицо». Элиза проследила, как муж идет через двор замка в конюшни. Она села на каменный подоконник, вспомнив темные глаза Давида и его голос: «Я всегда буду рядом с вами, всегда…»

– Знал бы он, – горько подумала Элиза, – знал бы, что я…, Господи, – она перекрестилась, – я не могу закончить свою жизнь, как Маргарита. Это грех, страшный грех, и у меня муж, сын…, Я им нужна, – она еще посидела немного, успокаиваясь, и пошла в детскую. Элиза долго качала Виллема, слушая его младенческое дыхание, напевая песню о снах, падающих с дерева.

У нее в спальне горел камин, пахло ландышем. Элиза, расчесав волосы, заплетя косы, увидела, как поворачивается бронзовая ручка двери. Он стоял на пороге, с бутылкой вина. Барон коротко усмехнулся: «Я пришел». Элиза посмотрела в окно. Тонкая, бледная луна вставала над лесистыми холмами. Снизу, с равнины, доносились звуки колокола. Закончилась вторая смена. Под землю шли инженеры, штейгеры и дежурная бригада шахтеров. Ночью, чтобы не замедлять добычи угля, ремонтировались подъемники и вентиляторы, прокладывались новые штольни и менялись крепления.

Он подошел ближе, отхлебнув вина из горлышка. Элиза, почувствовав его руку на своей груди, попросила: «Господи, сделай что-нибудь. Ты ведь можешь».

В эту ночь на «Луизе» закончили работы рано. Им надо было ставить новые крепления в разрушенной взрывом, и восстановленной штольне. Главный инженер развернул при свете лампы Дэви чертежи. Он покачал головой:

– Дерево пока не вылежалось. Перенесем это на следующую неделю. Идите, месье де ла Марк, – он шутливо подтолкнул Виллема в плечо, – вы у нас молодой отец. Не высыпаетесь, должно быть.

Виллем высыпался. У сына была своя комната, вокруг ребенка хлопотали кормилицы, и няньки. Он въехал во двор замка через боковую калитку. Ее всегда оставляли открытой, когда он уходил на смену. Юноша улыбнулся: