Текст книги "Вельяминовы. Век открытий. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 83 страниц) [доступный отрывок для чтения: 34 страниц]

Он проверил пульс, сердце билось размеренно, и погрузился в работу.

Виллем догнал экипаж с отцом и женой, когда коляска поднималась по вымощенной дороге на холм. Кованые ворота с гербом де ла Марков, головой вепря, открылись. Барон, услышав сзади ржание лошади, обернулся.

– Виллем, – ахнула Элиза, завидев мужа: «Все в порядке?»

Во дворе замка было тихо. Виллем, спешившись, кивнул: «Все хорошо, милая».

– Папа, – он посмотрел на отца. Барон де ла Марк был лишь немного выше сына. Виллем, оглядывая мальчишку, понял:

– Он еще растет, кажется. В плечах меня догнал. А если он был в больнице, если…, – барон заставил себя не думать об этом. Старший Виллем, нарочито весело, сказал:

– Я рассчитывал, что ты из шахты долго не поднимешься. Мы хотели пообедать, а потом…, – он не закончил, натолкнувшись на холодный, упрямый взгляд серо-голубых глаз. Виллем вспомнил голос покойной жены: «Я люблю Грегори, а он меня. Мы ждем ребенка. Поэтому я никуда не поеду, и останусь здесь, в Бомбее».

– Мало я их бил, – бессильно подумал старший Виллем, – это проклятая кровь Луизы. Что в той шлюхе, принесшей ублюдка в подоле, что в этом сосунке.

– Я понял, папа, что ты на это рассчитывал, – вежливо заметил Виллем, – однако я здесь. Пойдемте, – он взял жену под руку, – нам есть о чем поговорить, всем вместе.

Они зашли в парадные, высокие двери. Тускло блестел металл старинных доспехов. Виллем, обставляя замок, потратил немало денег у антикваров. Он даже нашел оружие времен Арденнского Вепря и первого адмирала де ла Марка. Кремневые пистолеты стреляли. Виллем любил с ними возиться. На светских охотах барон всегда показывал, как он владеет арбалетом и старинными ружьями. Переднюю устилали персидские ковры, каменная лестница, увешанная картинами в тяжелых, золоченых рамах, вела на второй этаж.

У входа в огромную гостиную, висел портрет самого барона, во фраке, со всеми орденами, а рядом, портреты всех де ла Марков. Виллем увез их из Бомбея. Картины, на которых были изображены первая и вторая жены его предка Уильяма, барон отправил в подвал. Ему не хотелось показывать гостям, что у де ла Марков есть туземная и японская крови.

– И этот кузен Пьетро…, – Виллем увидел серые, упрямые глаза священника, – на японке женился. Жаль, конечно, что Элиза бесплодна. У нее происхождение хорошее, хотя прабабка ее, эта Марта, из Америки была. Там они все перемешались. Вот в кого она такая упрямая, – барон раздул ноздри и велел себе успокоиться:

– Скажу, что я был потрясен, не знал, что говорю…, В конце концов, ни мальчишка, ни эта бесплодная стерва не будут возражать против монастыря. Маргариту просто некуда больше отправить. Разве что на тот свет, – хохотнул Виллем, проходя в свои комнаты.

Лакей помог ему переодеться. У двери столовой Виллем решил:

– Они не будут мне прекословить. В конце концов, если они такие набожные, пусть выполняют свой долг и приютят сироту. Элиза толстуха, никто ничего не заподозрит. Выдадим ублюдка за ее ребенка. Маргариту до родов запрем в надежном месте, а потом…, – Виллем усмехнулся: «Непонятно, что там за отец. Маргарита не скажет. Она и в детстве была упрямая, как осел. Посмотрим. В любом случае, дорогая невестка теперь у меня в руках, – сын и Элиза сидели в малой столовой, на крахмальной скатерти блестел хрусталь. Виллем, опускаясь на заботливо отодвинутый стул, кивнул дворецкому.

Завыл гонг, лакеи стали разливать летний, легкий суп, в бокалах золотилось бордо. Виллем, занимаясь рыбой, внезапно поднял голову. Он увидел в полукруглом окне, выходящем на равнину, красивого, большого сокола. Птица парила над крышами поселка.

– Я бы его подстрелил, здесь недалеко, – барон услышал хриплый крик птиц, над Башнями Молчания в Бомбее, и вспомнил багровый закат над океаном.

Лакеи ушли, в столовой повисло молчание. Сын, наконец, сказал: «Я был в больнице, папа. Я видел Маргариту».

Ей снился взрыв. Вокруг было темно, рушились крепления, грохотала порода. Маргарита успела подумать:

– Господи, что я делаю? Эта девушка, Розали, зачем я так поступила? Она без сознания. Надо ее спасти, вынести из штольни, – она ползла, таща Розали за руку. Сзади обвалилась стена шахты. Маргарита почувствовала острую, резкую, раздирающую боль в ногах, и потеряла сознание.

– Пить, – поняла девушка, – как хочется пить…, – она облизала губы и ощутила прикосновение чего-то влажного, холодного, сладкого. Маргарита жадно потянулась вперед и услышала ласковый голос: «Тише, тише, милая…, Пейте, пейте, пожалуйста».

Девушка была незнакомой. Маргарита подумала:

– Странно. Я слышала, в рудничной больнице нет сестер. А Волк? – она, внезапно, испугалась:

– Если он не дождался меня и вернулся в шахту? Если он погиб, или его арестовали? И что с Розали…, -она все не открывала глаз, припав губами к фаянсовому поильнику. Ребенок задвигался. Маргарита скрыла облегченный вздох:

– С маленьким все в порядке. Но Волк, что с ним? Как ноги болят…, – она попробовала пошевелить ступнями и едва не лишилась чувств. Ноги, поняла девушка, ниже колен были в лубках.

Маргарита набралась смелости и открыла глаза. Хорошо обставленная, затянутая гобеленами, комната выходила на сосновый, залитый солнцем лес. Где-то вдали перекликались птицы. Пахло травами, чем-то больничным, и, немного, ландышем.

– Это от нее пахнет, – рядом с кроватью, где была устроена больная, сидела невысокая, полная девушка, в простом, светлом платье, с уложенными на затылке белокурыми косами. Лицо у нее было доброе, озабоченное. Большие, серые, в темных ресницах глаза, смотрели прямо на Маргариту. Девушка взяла ее за руку, маленькой, ухоженной ручкой. Маргарита поняла: «Мы с ней ровесницы. Только она замужем, – на детском, коротком пальчике блестело обручальное кольцо.

– Господи, где я? А если меня нашли, если папа…, – Маргарита не хотела даже представлять себе такое, – если папа узнал…, Надо молчать. Нельзя выдавать Волка. Я выздоровею, маленький родится, и я его найду. Волк обрадуется, обязательно.

На пухлой шее девушки висел простой, золотой крестик.

– Слава Богу! – перекрестилась она:

– Слава Богу! Пожалуйста, ни о чем не волнуйтесь, милая. Лежите и выздоравливайте, я за вами буду ухаживать…, – Элиза смотрела на худое, усталое лицо невестки, перебирала ее длинные, мозолистые, загрубевшие пальцы.

Свекор объяснил, что он был вне себя от потрясения, поэтому и распорядился отправить Маргариту в Намюр, к монахиням.

– Я ему не верю, Виллем, – мрачно сказала Элиза, в спальне, сидя на кровати, расчесывая гребнем слоновой кости длинные, пышные волосы, – ни одному слову его не верю, – она увидела, как муж открыл рот. Девушка попросила:

– Подожди! Я была, в палате, когда он пришел. У него даже лицо не дрогнуло, не изменилось…, -Элиза вспомнила, как свекор, в столовой, отер глаза: «Я не понимал, что говорю, сыночек…. Я год не видел Маргариту. Я виноват, конечно…»

– Иисус учит нас хорошо думать о людях, – одернула себя девушка, – дядя Виллем плакал, я сама видела…, – она замолчала. Муж, устроившись сзади, забрал у нее гребень. Он вдохнул нежный запах ландыша и вспомнил сырой мрак шахты. После обеда Виллем, на рудничном дворе, выбросил остатки холста и веревок в колодец. Он решил ничего не говорить отцу. Хватило и того, что барон наотрез отказался видеть дочь.

– Если я ему скажу, – грустно подумал юноша, карабкаясь вниз, – он начнет допрашивать Маргариту, кричать на нее. Это плохо для ребенка. Он взрыв пережил и операцию, бедное дитя. Может быть потом, когда Маргарита оправится, я сам с ней посижу…, – Давид прислал из больницы записку, что операция прошла удачно.

Лакей ее внес в столовую вместе с кофе. Барон оборвал себя. Он только, что доказывал сыну и невестке, что их христианский долг, взять на воспитание несчастного сироту, племянника. Виллем имел неосторожность заметить, что с фигурой Элизы можно не бояться разоблачения. Невестка и так выглядела беременной.

– Толстой, – поправил себя барон, – а я таких женщин не люблю. Но в ней есть что-то особенное. Да и потом, у нее только зад и бедра круглые. Грудь все равно маленькая. Когда ребенок родится, она сделает все, что я захочу. Эта клуша будет трястись над бедным сиротой.

Глаза сына похолодели. Он, предостерегающе, заметил: «Папа, на твоем месте, я бы воздержался…»

– Я просто хотел сказать, – торопливо поправил себя Виллем, – что так было бы для всех удобнее. Кузен Давид семья…,

– Ах, вот как, – ядовито заметила Элиза, – вы, кажется, сменили гнев на милость, дядя Виллем, когда кузен Давид вам понадобился.

Виллем не любил евреев. Он всегда замалчивал, что у него в семье были Кардозо и Горовицы. Однако, когда это требовалось, среди его деловых партнеров в Германии, он не упускал случая ввернуть имя покойного Натана Горовица или рава Исаака Судакова. Раввина знала вся Европа.

Когда он встречался со старшим графом фон Рабе, в Берлине, они, как следует, выпили, и завели разговор о временах, когда евреи знали свое место. Мужчины сошлись во мнении, что российский император, ограничив им свободу передвижения, совершенно прав.

У графа фон Рабе имелась содержанка, еврейка. Он, весело, сказал:

– В постели они, конечно, лучше немок, герр Виллем. Однако, – он поднял поросший рыжими волосами палец, – нельзя на них жениться, даже на крещеных. Нельзя портить чистоту крови. Я знаю, что все эти Ротшильды и так далее, – он открыл еще одну бутылку вина, – нарочно крестят своих дочерей. Знаете, почему? – граф икнул и разлил бордо, немного плеснув на крахмальную скатерть.

Виллем кивнул: «Потому что по еврейским законам, они все равно не покидают своего народа».

– Именно! – пьяно обрадовался фон Рабе и зашептал: «Они хотят покорить весь мир, добиться, чтобы мы все плясали под их дудку…, Подсовывают своих девок немецким юношам. Молодые люди теряют голову, женятся…, – фон Рабе стукнул кулаком по столу: «Я своему сыну сказал, что такую невестку и на порог не пущу. Однако он у меня разумный юноша, и обвенчается с девушкой, на которую я укажу».

– Вот бы и у меня так было, – угрюмо подумал Виллем, читая записку от доктора Кардозо.

– Нет, надо было ему жениться на бесплодной бабе, да еще и с дурным характером. Вроде и добрая, вроде корова коровой, а как рот откроет…, – Виллем вспомнил холодный голос невестки: «Хорошо. Я понимаю, – Элиза встала и прошлась по столовой, – понимаю, дядя Виллем. Вам не хочется огласки».

Широкие бедра покачивались. Виллем, искоса увидел, что сын, не отрываясь, смотрит на Элизу.

– Совсем голову потерял, – рассердился барон. Он заставил себя сдержаться:

– При нашем положении в обществе…, – начал он. Невестка его прервала:

– Дядя Виллем, у ребенка есть мать. Ваша дочь, Маргарита де ла Марк. Мы никогда не позволим себе забрать у нее дитя. Только если она согласится…, – Элиза повернулась. Барон решил: «Не буду сейчас говорить, что она бесплодна. Потом, когда ребенок родится. Она не из железа сделана. Она, как любая женщина, хочет детей. Она растает, потеряет голову…, Тем более, ей самой никогда не стать матерью. Вот и хорошо, – порадовался Виллем: «Можно с ней жить без хлопот. Ради ребенка она пойдет на все».

Он съездил в больницу, вместе с младшим Виллемом и Элизой. Барон, скрепя сердце, все рассказал доктору Кардозо. Они решили сделать вид, что отправляют Маргариту в Намюр, к монахиням. Ночью Давид открыл палату. Мужчины, с его помощью, погрузили Маргариту в экипаж, и отвезли в охотничий дом де ла Марков. Здание стояло в самой глуши гор, за пять миль от замка. Виллем, обычно, во время светских охот, встречался здесь с кем-то из жен гостей.

Давид обещал приехать, через два месяца, и провести роды. Он оставил подробные распоряжения по уходу за Маргаритой. Элиза и младший Виллем собирались переселиться в горы. Они хотели пустить слух, что девушка беременна, и врачи порекомендовали ей чистый воздух.

Невестка и сын проводили доктора Кардозо на вокзал. Вернувшись, Элиза замялась: «Может быть, дядя Виллем, вы придете к Маргарите…, Давид…, доктор Кардозо, сказал, что она должна скоро очнуться. Вы отец, она ваша дочь».

Барон, ничего не ответив, вышел из гостиной. Юноша взял руку жены: «Потом. Когда родится маленький, папа изменится. Я в этом уверен».

Предыдущей ночью, барон тихо поднялся на этаж выше, остановившись у двери комнаты сына. Он прислушался. Оттуда доносился ласковый шепот, потом раздался низкий стон. Виллем сжал зубы: «Недолго потерпеть осталось. Мальчишке она ничего не скажет, никогда». Имя соблазнителя дочери Виллема не интересовало. Понятно было, что Маргарита все равно не признается, кто увез ее из Брюсселя.

Виллем вернулся в опочивальню и заставил себя не думать о невестке: «Может быть, ублюдок еще сдохнет. Пусть тогда Элиза и эта дрянь вместе обеты принимают. Они мне больше не понадобятся. Две калеки, – он выкурил папиросу и отчего– то подумал: «Евреи. Прав был фон Рабе, они везде. Его светлость еврей, этот священник, отец Корвино, тоже. Не удивлюсь, если и кузен Питер, с его любовью совать нос в дела, его не касающиеся». Виллем погладил рукой шелковую простыню: «Скоро дорогая невестка будет здесь лежать».

Наверху, Элиза приподнялась на локте: «Думаешь, твой отец ни о чем не догадается?»

Виллем покачал головой: «Мы будем очень осторожны».

Они обо всем договорились на вокзале, стоя на перроне, под газовыми фонарями. Элиза помолчала:

– Нельзя отрывать ребенка от матери, ни в коем случае. Виллем повезет Маргариту в Намюр, якобы, -Элиза коротко улыбнулась, – а я позабочусь о малыше. Все будут думать, что это его отец похитил Маргариту и младенца.

Доктор Кардозо должен был ждать их на маленькой станции между Мон-Сен-Мартеном и Намюром. Он собирался отправиться, вместе с Маргаритой и ребенком, в Амстердам и дать телеграмму кузине Марте.

– Она приедет, сразу, – уверил муж Элизу: «Она очень добрая женщина, и мы семья. Заберет Маргариту, маленького, и они спокойно будут жить в Лондоне. Может быть, – Виллем вздохнул, -когда-нибудь, Маргарита сможет обходиться без костылей…, – Давид пожал ему руку: «Посмотрим. Она молодая девушка. В ее возрасте переломы обычно хорошо срастаются. А с вашим ребенком, -Давид поднял бровь, – выдам справку, что вы его не доносили».

Раскачивался газовый фонарь. Элиза была в темном платье и такой же накидке, из-под капора выбивались белокурые волосы.

– Через два месяца я ее увижу, – понял Давид, – Господи, какое счастье. Просто видеть ее и все, мне больше ничего не надо…, – она ласково, нежно, поблагодарила его . Сидя в вагоне, Давид увидел, как она берет мужа под руку. Доктор Кардозо заставил себя улыбнуться и помахал им. Они стояли вдвоем, на пустом, маленьком перроне, поезд, набирая скорость, уходил на север.

Они вырвались на равнину, последние домики Мон-Сен-Мартена исчезли в сумерках, Давид закурил папиросу и стер слезы с глаз. «Ты ничего ей не скажешь, – велел себе доктор Кардозо, – никогда».

Элиза держала невестку за руку. С тех пор, как уехал Давид, они с мужем переселились сюда, в горы. Девушка каждую ночь просыпалась, думая о его темных глазах. Муж уходил рано и поздно возвращался, иногда ночуя на «Луизе». По расчетам инженеров, работы на ней должны были закончиться через два месяца. Барон, довольно, заметил: «Как раз к началу сезона».

Девушка лежала, слушая дыхание мужа: «Не смей! Он просто друг, он семья. Он помог нам, потому, что это его долг».

Маргарита первые несколько дней спала. Давид объяснил Элизе, что так лучше. Тело девушки восстанавливало силы.

Она очнулась только сейчас. Элиза, отставив поильник, улыбнулась: «Я ваша невестка, в девичестве маркиза де Монтреваль. Виллем вам писал обо мне, давно еще. Вас ранило, в шахте, но все обошлось, – она поправила одеяло на ногах Маргариты, – и с ребенком вашим все в порядке».

Элиза увидела слезу, упавшую из серого глаза и ахнула:

– Милая, не надо! Вы оправитесь, у вас родится мальчик, или девочка, все будет хорошо, – она наклонилась и обняла худые плечи: «Это был взрыв газа. Ваша товарка, Розали, погибла, и шахтер, что был в штольне, тоже.

Элиза твердо сказала мужу: «Не след спрашивать Маргариту, как она в шахте оказалась, зачем в Мон-Сен-Мартен приехала….»

– Понятно, зачем, – горько сказал Виллем, отпивая кофе. Они сидели на первом этаже дома, в маленькой кухоньке, завтракая: «Она знала, что ждет ребенка, хотела попросить у меня помощи…, В замок приходить было опасно, из-за папы, – он помолчал, – она услышала, что я инженер, и нанялась на шахту. Бедная моя сестричка…., – он опустил голову. Элиза стерла слезы с его лица: «Все будет хорошо, милый».

Невестка говорила, что лубки через месяц надо будет снять, и она, Маргарита, научится ходить с костылями. Она сказала, что Виллем тоже здесь, и они увидятся, вечером. Элиза рассказывала, что кузен Давид приедет на роды, что все они позаботятся о Маргарите, о ребенке, и переправят их в Лондон. Маргарита слушала и не слышала.

– Это не я виновата, – твердо сказала себе она.

– Розали была жива, когда я ее вытаскивала. Это был несчастный случай. Волк жив, я верю. Я выздоровею, появится на свет маленький, и я найду его, обязательно. Мы всегда будем вместе. Я его люблю, и он меня тоже, – за окном пели птицы, пахло соснами, в комнате было тепло. Элиза увидела улыбку на бледных губах золовки.

– Мы с вами, милая – она поцеловала Маргариту в щеку, – мы вас не оставим, обещаю.

Элиза замолчала, глядя на утомленное, счастливое лицо девушки. Она, робко, спросила:

– Кузина, а можно…, – Элиза указала глазами на ее живот.

Маргарита кивнула. Элиза приложила маленькую ладонь к одеялу. Сначала ничего не случилось, а потом она ахнула. Дитя заворочалось. Элиза велела себе не плакать. Она сидела, не дыша, чувствуя, как медленно, нежно двигается ребенок. Девушка заставила себя встать. «Сейчас мы с вами поедим, -весело сказала Элиза, – и начнем шить приданое!»

Она смогла добраться до заднего крыльца. Элиза села на деревянные ступени, опустив белокурую голову в руки, ощущая горячие слезы, капавшие ей на лицо, заливавшие щеки. Она подышала и поднялась. Пора было кормить Маргариту.

Интерлюдия. Осень 1867 года, Мон-Сен-Мартен

Барон де ла Марк стоял на пороге кладовой, оглядывая ящики, доставленные из Брюсселя вчерашним поездом. Он решил пока не готовить детскую. Старший Виллем был суеверен и хотел дождаться рождения ребенка.

Он читал список заказанных вещей: «Тем более, что этот…, может еще и умереть. Виллем все эти два месяца заставлял себя думать о младенце, как о внуке. У него это почти получалось. Доктор Кардозо приехал из Амстердама неделю назад. Давид остановился в своей старой комнате, у мадам Леклерк, в поселке. Виллем и Элиза жили в горах, невестка в замке не появлялась. Сын, вчера, за ужином, коротко сказал:

– Кузен Давид осматривал Маргариту, по его словам, скоро…, Папа, – Виллем покрутил серебряную вилку, – может быть, ты…

Лицо у мальчишки было усталым. Барон вспомнил: «Луиза» почти готова к открытию. Он два месяца из-под земли не вылезал. Вот и хорошо. Он будет занят. Надо восстановить добычу угля в прежних размерах. Он будет занят, а мы…, – в эти два месяца Виллем часто думал о невестке.

Он поехал в Брюссель, заказать вещи для ребенка, и дал отставку своей содержанке. Девушка, после окончания театральной школы, танцевала в кордебалете, в опере. Она надеялась, что Виллем поможет ей с карьерой. «Ни к чему больше деньги тратить, – довольно подумал барон, – теперь у меня дома будет все, что мне надо. Элиза ради ребенка на все, что угодно пойдет».

Он даже не стал ничего дарить девушке на прощанье. Барон, в последний раз, переночевал у нее. Утром девушка принесла кофе ему в постель. Виллем коротко сказал: «Со следующей недели я прекращаю платить за квартиру. Собирайся».

Она стояла, опустив изящно причесанную голову. Барон не любил, когда женщина с утра появлялась неприбранной. Когда он поселил девушку, ее звали Аделиной, на этой квартире, он быстро, парой пощечин, научил ее вести себя, как положено. Когда Виллем приезжал в Брюссель, Аделина хлопотала вокруг него. Он разглядывал ее шелковый пеньюар:

– Двадцать лет ей. А Элизе двадцать два. Лет десять с ней поживу, а потом найду кого-нибудь моложе. Мне еще пятидесяти не исполнилоьс, я в самом расцвете сил.

– Но я не могу ехать в Мон-Сен-Мартен, ваша светлость, – Аделина сглотнула, – у меня театр…

– А кто сказал, что ты едешь в Мон-Сен-Мартен? – удивился барон, допивая кофе: «В Мон-Сен-Мартен возвращаюсь я, а ты, – Виллем повел рукой за окно, – убираешься на все четыре стороны».

Аделина рыдала, цеплялась за его ноги, просила не оставлять ее. Виллем ненавидел женские слезы и крики. Как следует, встряхнув девушку, барон хлестнул ее по лицу:

– Чтобы я больше тебя не видел, и не слышал, понятно? Иначе я пойду в полицию. Городской комиссар, мой хороший знакомый. Тебя вышлют из Брюсселя. Отправишься обратно в свою провинцию, коров доить, – ядовито прибавил Виллем.

Аделина была дочерью мелкого чиновника. Девушка закончила школу. О коровах Виллем упомянул просто из желания поиздеваться над ней.

– Найдет себе нового покровителя, – он, сидя в салоне-вагоне, глядел на равнину, усеянную фермами, на вспаханные поля, – у них это быстро. Мне она отдалась в первый вечер, когда я ее в ресторан повел. Зато теперь можно не тратить деньги, никуда не ездить…

За ужином, Виллем коротко ответил:

– Не говори мне о ней. Я ничего слышать не хочу. Ребенок будет расти здесь, а она отправится в Намюр, в монастырь. Она теперь калека. Пусть раскаивается и замаливает свои грехи, – барон отпил вина: «Ребенок должен считать, что вы с Элизой его родители, понятно?»

Он увидел мрачный огонек в глазах сына. Юноша кивнул. Он проводил почти все время с Элизой и Маргаритой. Девушки шили, Элиза готовила. Виллем терпеливо, ласково учил сестру ходить на костылях и делать упражнения для ног. Месяц назад, Элиза сняла лубки. Кузен Давид прислал подробное письмо из Амстердама, даже с рисунками. Маргарита теперь могла стоять, опираясь на костыли и с ними же, делала несколько шагов от кровати до окна. Когда она стала выздоравливать, Элиза перевела золовку в большую спальню. Девушка весело сказала:

– Здесь вам будет удобнее, вместе с маленьким. Какое-то время придется в горах остаться, пока вы в Намюр не поедете, – Элиза подмигнула Маргарите.

Окно выходило на обрыв. Дом стоял на высоком берегу реки Амель. Внизу шумела вода, бурля у серых камней. Во времена адмирала де ла Марка Мон-Сен-Мартен был совсем маленьким. В деревне была церковь, ее разрушили во время наполеоновских войн, таверна, несколько домов и мост через реку. Когда туман наползал с гор на равнину, в таверне, звонили в колокол, призывая сбившихся с дороги.

Элиза посмотрела на острые скалы, на темные стволы сосен, на белую дымку, что висела над рекой, и отчего-то поежилась. Виллем сказал сестре, что они выйдут из поезда на маленькой станции, не доезжая Намюра. Их должен был ждать Давид. Туда же Элиза собиралась привезти ребенка.

– Вы с ним ненадолго расстанетесь, – ободрил Виллем Маргариту, – а потом тетя Марта устроит вас в Лондоне. Будешь выздоравливать, у нее под крылом…, Там наш Грегори живет, у тети Марты сынишка, дочка, у кузины Эми сын, у тети Полины дети, у дяди Аарона внучка…, Маленький в семье вырастет…, – Виллем ласково улыбнулся.

Маргарита за эти два месяца расцвела. Элиза отлично готовила, Виллем привозил девушкам свежее мясо, молоко и рыбу, забирал в замке овощи и фрукты. Элиза пекла хлеб и пирожные. Виллем, поцеловал белую, нежную щеку сестры:

– Мы с Элизой в Лондон приедем, обязательно. Встретимся с Грегори, посмотрим на нашего племянника, или племянницу. А папа…., – юноша помолчал, – думаю, надо дать ему время, вот и все. Ты не волнуйся, – он пожал руку сестры.

Они говорили о Грегори. Виллем читал сестре его письма, они сидели, вспоминая Бомбей и свою мать. О бароне они упоминать не хотели. Виллем, просто, сказал: «Мы бы никогда не позволили себе забрать малыша, Маргарита. Ты его мать».

Никто не спрашивал у Маргариты об отце ребенка. Девушка, облегченно, подумала:

– В Лондоне я узнаю, где Волк, обязательно. Когда я смогу ходить без костылей, я возьму ребенка и поеду к нему. Мы любим друг друга, у нас дитя…, Мы должны быть рядом.

Барон стоял, рассматривая ящики. Он заказал колыбельку из беленого дуба, с гербами де ла Марков, с кружевным пологом, шелковые пеленки, крестильный наряд, деревянные погремушки. «Надо вызвать кормилицу из Брюсселя, – решил Виллем, – и не одну, а несколько. Мальчик будет наследником титула». Виллем не хотел думать, что может родиться девочка.

– Придется ее растить, – мрачно сказал он себе, убирая список в карман домашней, бархатной куртки, -кормить, тратить деньги…, Или отправить ее в Намюр, вместе с этой шлюхой? Девка, наверняка, такая же родится. Кровь проклятой Луизы.

Виллем запер дверь своими ключами и поднялся вверх, по узкой, каменной лестнице. В передней было тихо, слуги накрывали обед. Он взглянул на хронометр: «Вчера вечером все началось. Мальчишка к ужину явился. Сказал, что все идет хорошо».

Виллем погладил стальные доспехи, на стене. Снизу красовались скрещенные мечи времен Арденнского Вепря, рядом висела алебарда.

– Ребенка, конечно, я буду воспитывать, – подумал барон о внуке, – этого слюнтяя, моего сына, и на милю к нему не подпущу. Его я не бил, и зря. Розги, самое лучшее средство для мальчика. Строгость, и еще раз строгость. А если невестка попробует рот раскрыть, то и она кулака отведает. Скоро…, – он раздул ноздри и представил себе ее волосы, белокурые, пышные, широкие бедра, нежную, мерцающую в свете луны кожу.

– Словно туман, – вспомнил барон, – как в горах. В горах…, – он хлопнул себя по лбу: «Господи, какой я был дурак. Никто, ничего не докажет. Дождусь, рождения ребенка, и все устрою. Надо только подумать, как…, – он зашел в кабинет. Виллем опустился в кресло и достал из ящика стола расписание работы инженеров компании на ближайшие две недели. Он взял календарь и усмехнулся: «Я говорил, все просто».

Когда завыл гонг, и подали обед, барон понял, что ему делать, и когда.

Он пошел в столовую: «Я ему сказал, чтобы он Маргариту в Намюр через две недели после родов отвез. Они все будут в охотничьем доме. Кроме мальчишки и этого Давида. Он в горах не станет ночевать. Мальчишка пойдет на смену, а я навещу дочь, – Виллем легко улыбнулся, – и невестку тоже».

Он оглядел накрытый кружевной скатертью стол. Устрицы привозили из Остенде, в ящиках со льдом, русскую икру Виллем заказывал в Брюсселе, трюфеля, в Италии. Виллем попробовал вино и кивнул дворецкому: «Так и сделаю».

Давид вышел на крыльцо охотничьего дома и чиркнул спичкой. Внизу, в предрассветных сумерках, шумела река. Он увидел силуэт какой-то птицы над вершинами сосен. Было зябко, он стоял в одной рубашке, не сняв докторский фартук. Доктор Кардозо курил и улыбался. Из окна спальни над его головой донесся плач ребенка.

– Отличный мальчишка, просто отличный, – весело подумал доктор Кардозо, – а этот ван Кампф болтал, что дитя может оказаться больным. Младенцы, они крепкие создания. И Элиза, конечно, за два месяца просто чудо сотворила, Маргариту не узнать. Элиза…, – он поморщился, вдыхая ароматный дым.

Девушка помогала ему при родах. Когда начались схватки, Давид сказал Виллему:

– Ты отправляйся спать, ты устаешь на шахте. Мы сами справимся. Утром увидишь своего племянника, или племянницу. Иди, иди…, – Виллем поцеловал высокий, белый лоб сестры:

– Все будет хорошо, милая. Кузен Давид отличный врач, и Элиза здесь…, – он, ласково, взглянул на жену. Давид отвернулся, так больно было видеть большие, серые глаза Элизы.

Маргарита пока не могла долго ходить, всего лишь несколько шагов, и то на костылях. Давид уложил ее в постель: «Придется потерпеть, кузина».

Элиза грела воду, держала золовку за руку, вытирала пот с ее лба. Давид, осматривая Маргариту, украдкой глядел на маленькие, нежные ладони Элизы, на белокурые косы. Девушка была в простом, домашнем платье. На шее Давид заметил блеск золотой цепочки ее крестика. Она утешала Маргариту, просила ее постараться. Давид, сглотнул: «Надеюсь, они меня не пригласят на роды Элизы. Я бы не смог, никогда не смог…»

Мальчик весил больше восьми фунтов. Давид, вытирая его, весело сказал:

– Высоким будет, кузина Маргарита. Как вы, как ваш брат…, – он передал ребенка Элизе. Доктору Кардозо, на мгновение, показалось, что девушка сдерживает слезы. Однако потом она улыбнулась. Присев на постель, Элиза обняла Маргариту:

– Слава Богу! Он такой хорошенький…, – Элиза полюбовалась белокурыми волосами, серо-голубыми, туманными глазами. Ресницы у мальчика были длинные, темные. Он сразу, жадно, припал к груди. Маргарита всхлипнула. Ребенок напоминал отца, высоким лбом, упрямым, решительным подбородком.

– Маленький Волк, – сказала она, одними губами, – мы с тобой обязательно найдем нашего папу, обещаю.

Она вспомнила, что отца и деда Волка звали Мишель:

– В Лондоне надо окрестить маленького. Он незаконнорожденный будет, но ничего страшного. Виллем говорил, что дядя Аарон священник. Он и окрестит, – мальчик зевнул. Маргарита услышала тихий голос невестки:

– Колыбельки здесь нет, но кузен Давид сказал, что вы вместе полежать можете. Вы спите, пожалуйста, вы устали. Мальчик спит, и вы с ним. Виллем придет, когда поднимется…, – Элиза обернулась и ахнула: «Милый!». Он держал в руках поднос, от кофейника вкусно пахло. Виллем, передав его Элизе, наклонился над сестрой. «Мальчик, – гордо сказала Маргарита, – у тебя племянник, Виллем. Посмотри, какой красавец».

Юноша ласково коснулся белокурой головы ребенка. Он, украдкой, посмотрел на жену. Элиза прикрыла глаза.

– Скоро и у нас такой будет, – улыбнулся Виллем, – следующим летом. Маргарита оправится, обязательно. Тетя Марта за ней присмотрит. Следующим летом этот мальчишка ходить начнет, наверное, – они выпили кофе. Виллем укрыл сестру и мальчика одеялом: «Кузену Давиду нельзя шампанское, но в Лондоне мы обязательно откроем бутылку».

Элиза пошла, готовить мужу завтрак. Давид быстро выписал справку о том, что ребенок де ла Марков родился нежизнеспособным.

– Суеверие, конечно, – он склонился над бумагой, – все у них будет хорошо. Появятся дети, они оба молодые…, Этот документ они выбросят, когда Элиза в замок вернется.

Младший Виллем сказал Давиду, что отец велел ему через две недели отвезти Маргариту в Намюр, в монастырь. «Хорошо, – кивнул доктор Кардозо, – я чуть раньше уеду, буду вас ждать. Потом Элиза к нам присоединится. Здесь сорок минут пути, ребенок не проголодается».