Текст книги "Вельяминовы. Век открытий. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 89 страниц) [доступный отрывок для чтения: 36 страниц]

– Пойдем, милый. Вот, я тебя и дождался, – неслышно сказал старик.

Он сидел в келье, у стола, оглядывая простую лавку, икону Спаса Нерукотворного с масляной лампадкой. Все еще не сводя глаз со старика, Степан спросил: «Федор Кузьмич,…Что с моей женой, что с Петенькой? Здесь они, в Томске?»

Старик высыпал в деревянную миску черные сухари, долил воды, и стал медленно толочь их ложкой. «Уехали они, Степушка, – вздохнул Федор Кузьмич, добавляя в тюрю лук. Он подвинул к Степе ложку: «Ты ешь, милый. Уехали в Зерентуй, могилы твоих родителей призреть. Жена твоя церковь там построит, а потом в Китай отправится. Она будет тебя в Хайларе ждать, это за Аргунью город. Марфе Федоровне местный губернатор наш, – старик улыбнулся, – выписал бумагу, чтобы содействие ей оказывали».

– Почему? – спросил себя Степан, пережевывая сухари: «В Семипалатинске, Федор Михайлович мне не сказал, из-за чего Марта жандарма застрелила. Приказ пришел, об ее аресте…, Наверняка жандарм ее к себе вызвал, там она его и убила. А что там случилось? – Степан поморщился, такой мгновенной, острой была боль где-то внутри: «И губернатор здешний…, А если…, – он понял, что не может, совсем не может об этом думать.

Он так и сидел, с ложкой в руке. Федор Кузьмич, ворчливо сказал: «Дурак ты, Степушка. Жена твоя тебя больше жизни любит. Тебя и сыночка вашего. Петенька уже читать умеет, показывал мне. Ты помни, – он забрал сухари, ложку и вложил Степану в руку луковицу, – помни, пока вы вместе, смерти нет».

Степан покраснел. Федор Кузьмич поболтал ложкой в тюре: «Я тебе рясу монашескую отдам. Ты повыше меня будешь, – он окинул Степана взглядом, – и в плечах шире, но ничего, сойдет, – старик усмехнулся и деловито велел: «Форму твою солдатскую мы сожжем, бумаги тоже. Есть они у тебя?»

Степан кивнул. «Напишем письмо, – старик рылся под лавкой, – что ты инок монастыря здешнего, идешь за Байкал по обету».

– А вы писать умеете? – удивился Степан. Старик вытащил простую шкатулку и перебрал листы: «Умею, Степушка. Вот, – он показал на бумагу, – записываю кое-что».

– Это шифр, – понял Степан. Он помолчал: «Федор Кузьмич, я знаю, вы моего младшего брата крестили, там, на руднике…Вы мне только скажите, – лазоревые глаза мужчины закрылись, как от боли, – с Федей все хорошо? Может быть… – Степан замялся.

Старик вздохнул: «Хорошо, милый». Он посмотрел на мужчину и решил: «Не стану ему ничего говорить. Если увидятся они с братом, он и сам все поймет, а не увидятся, так тому и быть. Другой, совсем другой…, – Федор Кузьмич, незаметно, покачал головой: «Почему? Не узнаю я этого».

Ему хотелось рассказать своему крестнику, как тогда, в Санкт-Петербурге, летом, он увидел во сне черноволосую, высокую женщину, увидел ее мутные, серые глаза. Съежившись, закричав от животного, непреодолимого страха, он забился в угол опочивальни. Женщина сказала: «Выбирай. Либо ты выживешь, и умрешь в безвестности, и тогда за тебя погибнет твой родственник, либо погибнешь ты».

– И я выбрал, – Федор Кузьмич медленно, аккуратно писал: «Трус, какой я был трус. Если бы я остался -он взглянул на своего крестника, – ничего бы этого не было. Все бы выжили, все. И она…, – старик вдохнул запах роз, и представил себе огромные, черные, как ночь глаза: «Она бы тоже жила. Я их всех убил. Но я свою вину,– он подписался игуменом монастыря, – искуплю».

– Прямо сейчас и пойдешь, – Федор Кузьмич, передал ему бумагу: «В церкви той помолись, и уезжай отсюда, Степа. К жене своей, к ребенку. Уезжай и забудь, – старик повел рукой, – обо всем этом».

– Кто вы? – внезапно, спросил Степан: «Почему вы оказались там, в Зерентуе? И потом, в Томске, я вас помню. Вы все время здесь были, пока я учился».

Старик взял в руки грубую, черную рясу: «Сапоги свои оставь. Они хоть у тебя и солдатские, но присматриваться никто не будет. Борода, – он наклонился и быстро, нежно, провел рукой по щеке Степана, – скоро отрастет. Все будет хорошо».

– Кто вы? – повторил Степан, поднимаясь. Они стояли друг напротив друга, оба высокие, широкоплечие. Степан подумал: «Какая выправка у него хорошая. И глаза, эти глаза…Господи, я все забыл, но ведь было что-то, было… «Сурок», Бетховена, я играл «Сурка»…, Мне еще пяти лет тогда не исполнилось».

Старик, поцеловав его в лоб, перекрестил: «Иди, сыночек, – попросил он, – иди, милый. Помни, твоя земля там, где они, любимые твои. Иди за ними, и больше никогда не расставайтесь».

Степан взял его за руку: «Пожалуйста. Как тогда, как тогда…., – он сглотнул и ощутил большую ладонь, что гладила его по голове. Он расплакался, уткнувшись лицом в крепкое плечо старика. Тот все стоял, обнимая Степана, покачивая его: «Не надо, сыночек, не надо, милый. Все пройдет, все будет хорошо».

– Ты только не говори никому, – услышал он голос старика: «Даже Марфе Федоровне своей, сыночек».

– Все равно никто не поверит, – подумал Степан и взял у него рясу. Когда он переоделся, и закинул на плечо суму, он, было, открыл рот.

– Ты, наверное, хочешь спросить, почему?– голубые, немного поблекшие глаза старика, подернулись грустью.

– Нет, – Степан все смотрел на него, не отрываясь, – нет, ваше…Федор Кузьмич, не хочу. Мы с Марфой просто, – мужчина помолчал, – всегда будем вас помнить, сколь мы живы. И дети наши тоже.

Он склонил рыжую голову и поцеловал натруженную, в мозолях руку.

Степан уходил на восток, по мосту через Ушайку. Оглядываясь, он все видел старика. Тот стоял у калитки флигеля и махал ему. Степан свернул на большую дорогу и перекрестился, глядя прямо перед собой: «Осталось совсем немного». Черная точка удалялась, а потом и вовсе пропала на бескрайней равнине, освещенной закатным, низким солнцем.

Горный Зерентуй

На утоптанной земле церковного двора были сложены распиленные доски. Кирпичные стены поднимались вверх. Батюшка Никифор, маленький, крепкий, с густой бородой, весело сказал: «Остались бы и после освящения, Марфа Федоровна. Медовый Спас скоро, пост начинается…, Куда от праздника Божьего ехать?»

Марта стояла, смотря, как строители копошатся на крыше. Полы в церкви были уже настелены. Батюшка перекрестился: «Господи, как нам благодарить ее? Истинно, душа христианская. И погост в порядок привели. Теперь не стыдно любому начальству такой храм показать».

Женщина увидела два красивых, гранитных креста, сразу за церковью. Они лежали рядом, Петр Федорович и Евгения Петровна. Марта заказала медные таблички и ограды. Она вздохнула, сидя за чаем у батюшки: «Теперь, отец Никифор, у вас в церковь весь поселок поместится». Поселка было, сотня каторжан, их держали в отдельно стоящем, каменном здании тюрьмы, и несколько сотен приписных крестьян, с женами, бурятками и монголками. Кроме лавки, чайной, где пили водку, и крохотного почтового отделения, в одном домике с жандармерией, здесь больше ничего и не было. Все вокруг покрывал налет серой, свинцовой пыли. Марта ходила по грязным улицам, и вспоминала тихий голос бабушки:

– Юджиния у Бетховена училась, милая, при королевских дворах играла. А потом…., – бабушка махнула рукой. Поднявшись, она подошла к окну. Женщина затягивалась папиросой, глядя на осенний, тихий сад, на пышные, увядающие розы. «Я на ее могиле, – голос женщины был сухим, – прощения просила. Надо было мне дочь свою увезти из России, и внука тоже. И Теодора с Тео».

– Они бы не уехали, – робко заметила Марта: «Вы сами говорили…»

– Говорила, – согласилась старая женщина. Она помолчала: «Не уехали бы. И все равно, каждый день, с тех пор, как я дочь мою за Байкал проводила, я об этом вспоминаю. Надо было мне самой умереть, а их спасти, милая. Ничего, – Марта вернулась в кресло и взяла карту Сибири и северного Китая, -ничего, – тонкие губы улыбнулись, – ты все сделаешь».

– Сделаю, – повторяла себе Марта, сидя в приемной у начальника каторжной тюрьмы. Толстый капитан расплылся в улыбке, увидев письмо томского губернатора. «В Чите мне сказали, – Марта посмотрела на него искренними, зелеными глазами, – ваше благородие, что на рудниках, церквей не хватает…»

Капитан откашлялся и покраснел. Церковке в Зерентуе было полвека, и она именно что дышала на ладан. «Конечно, Марфа Федоровна, – уважительно заметил жандарм, – если вы обет дали, то дело богоугодное. Мужиков у нас много, они быстро церковь возведут».

– Нет, отец Никифор, – Марта поправила черную шляпку, – мне в Томск отправляться надо. Дождусь проводника и поеду.

Проводника ей порекомендовал сам батюшка. Марта, озабоченно, заметила: «Мне возвращаться надо, отец Никифор, на запад, как бы это сделать?». Священник поднял бровь: «У нас юноша есть, лучше него Забайкалье никто не знает. Он приказчик, с караванами все здесь исходил. И отец его покойный, – батюшка, отчего-то замялся, – он природой интересовался. У него даже обсерватория своя была. Господин Старцев до Байкала вас довезет, не волнуйтесь».

– Мама! – Петенька выбежал на крыльцо церкви: «Мама, мне рубанок дали! Я строгаю!»

Они жили у батюшки Никифора. Жена у него была из крещеных бурятов. Матушка Аграфена все хлопотала над Мартой и Петенькой. Своих детей у священника не было. Матушка, краснея, как-то раз призналась Марте: «Три года, как повенчались. Может, – женщина вздохнула и подперла ладонью смуглую щеку, – может, как церковь построим…»

– Обязательно, – уверенно ответила Марта: «Все получится, Аграфена Ивановна. Я помолюсь за вас, -она взяла ладонь женщины и погладила ее.

Внутри пахло свежими стружками. Петенька, в кафтанчике и шароварах, потянул мать за руку: «Посмотри!»

Марта наклонилась и провела пальцами по кусочку дерева. «Хорошие руки у вашего сынишки, барыня, – почтительно заметил кто-то из плотников, – аккуратный он».

Церковь была пятиглавая, святителя Федора Стратилата.

– Небесный покровитель отца моего, – объяснила Марта батюшке, и написала что-то на листочке: «Эти приделы устройте, пожалуйста, – попросила женщина, – в память родственников моих». Она ласково погладила Петеньку по рыжей голове и зашла в придел апостола Петра. Перекрестившись, Марта опустилась на колени. Иконы перенесли из старой церкви. Их было немного, но Марта оставила батюшке Никифору деньги: «Вы закажите, пожалуйста, все, что надо. Иконы, книги богослужебные, купель…»

– Здесь Федора крестили, – Марта вспомнила приказ, что был зашит в подкладку сумы: «Господи, как же это? – вздохнула женщина: «Как мне Степе о таком сказать? А скрывать нельзя, брат его. Степа и не знал, чем он занимался. И с Достоевским его брат знаком был…, – Марта отогнала эти мысли. Обойдя оставшиеся приделы, Феодосии Тирской и Евгении Римской, она спустилась во двор.

Было жарко, в синем небе плыли белые, пушистые облака. Когда они шли по Ангаре и переправлялись через Байкал, Петенька смотрел вокруг удивленными глазами.

– Море! – радостно хлопал в ладони мальчик, – большое море, мама!

– Ты еще океан увидишь, милый, – думала Марта. Батюшка о чем-то говорил с плотниками, из церкви слышался смех Петеньки. Она присела на бревно, вытянув ноги в запыленных ботинках.

– А если нельзя этому Старцеву доверять? – спросила себя Марта: «Если продаст он? Я с ним, конечно, золотом расплачусь, но вдруг он жандармам донесет? Здесь граница, все охраняется. Аргунь в двух милях от завода».

Она сходила с Петенькой на берег и ахнула. Бабушка и дядя Мартин рассказывали ей о реке, но, поняла Марта, стоя на высоком, поросшем травой берегу, не стоило и думать, чтобы самой через нее перебраться, тем более, с ребенком на руках.

Марта, прищурившись, посмотрела на дальний, китайский берег в миле от нее, на темную, быструю воду. Она сказала Петеньке: «Такая же большая, как Ангара, милый. Ничего, мы справимся».

– Я ведь не знаю, кто он такой, – Марта почесала нос и услышала над собой веселый голос: «Сударыня, меня Аграфена Ивановна сюда послала. Это вам надо к Байкалу добраться? Я Старцев, Алексей Дмитриевич».

Марта поднялась. Он был лишь немного выше ее, легкий, совсем еще юноша, темноволосый, с чуть раскосыми глазами. Марта окинула взглядом синий, бурятский халат и крепкие сапоги и подала руку: «Воронова, Марфа Федоровна. Рада знакомству, Алексей Дмитриевич».

Старцеву, решила Марта, было лет двадцать. Он, внезапно, посмотрел на гранитные кресты над могилами Воронцовых-Вельяминовых: «Вы кладбище обустроили».

Марта улыбнулась: «Я обет дала, Алексей Дмитриевич, церковь здесь возвести. Что я за христианка, если могилы людей, пусть и чужих мне, заброшенными останутся?»

Порывшись в кармане халата, он достал вышитый мешочек. Юноша свернул самокрутку: «Вы знаете, кто там похоронен? – он указал на кресты.

Марта пожала стройными плечами и осторожно ответила: «Нет. Воронцовы-Вельяминовы их фамилия, батюшка по книгам посмотрел. Исправник говорит, – она понизила голос, – он бунтовщик был, по делу о возмущении против его величества императора Николая, покойного. Каторжанин, -Марта замолчала.

– Каторжанин, – повторил Старцев и его темные, спокойные глаза остановились на лице Марты. «Пойдемте, – он кивнул на улицу, – Марфа Федоровна, расскажете мне, куда вам на Байкале добраться надо».

Они медленно шли вдоль пустынной улицы. Собаки лежали у заборов, разнежившись на солнце. Оказавшись за околицей завода, Марта, решительно, повернулась: «Мне не надо на Байкал, Алексей Дмитриевич. Мне надо за Аргунь, в Хайлар. В Китай, – отчего-то добавила она.

Этому ее тоже учила бабушка.

– Доверяй своему чутью, – говорила она, – больше, чем документам. Документ, дорогая моя, всегда подделать можно. А если речь идет о человеке – Марта вздыхала, – то учись читать по его лицу.

Марта заметила, как дрогнули губы юноши, когда она сказала: «Каторжанин», как он смотрел на гранитные кресты над могилами Воронцовых-Вельяминовых. Она вспомнила гостиную на Ганновер-сквер и голос Герцена: «Декабристов очень мало в живых осталось. Но некоторых в Сибири, перевели на вечное поселение, жениться разрешили…»

Марта коснулась его руки: «Алексей Дмитриевич, вы знали их? Воронцовых-Вельяминовых?»

– Нет, конечно, – юноша покачал головой: «Мой отец, знал, покойный. Он три года назад умер, в Селенгинске. Он мне рассказывал о Петре Федоровиче. Мой отец, – он повернулся к Марте, – тоже проходил по делу декабристов, Марфа Федоровна. Его звали Николай Бестужев».

– Он вывел на Сенатскую площадь Гвардейский морской экипаж, – Марта все смотрела в его раскосые, красивые глаза. Старцев, внезапно, улыбнулся: «Вы не волнуйтесь. Через Аргунь дорога известная. Сами не заметите, как на той стороне окажетесь. Я вам помогу».

Марта достала из своего ридикюля коробочку дешевых папирос, купленных еще в Чите:

– Вы сядьте, Алексей Дмитриевич, – она указала на придорожный, нагретый солнцем камень: «Мне вам кое-что, – Марта подождала, пока он зажжет спичку, – надо рассказать».

Она устроилась рядом. Выдохнув дым, женщина начала говорить.

Марта, лежала, прижав к себе Петеньку, глядя на крупные звезды в окне. Церковь освятили утром. Днем, у начальника каторжной тюрьмы, был торжественный обед, а вечером она начала складываться. Старцев должен был заехать за ней еще до рассвета. Матушка Аграфена помогала ей. Оглянувшись на дверь, зардевшись, женщина шепнула: «Помогли ваши молитвы, Марфа Федоровна. Спасибо вам, спасибо большое. Коли Бог девочку даст, Марфой ее назовем, обещаю». Марта поцеловала ее в смуглую щеку: «Что вы, Аграфена Ивановна. Дай вам Господь счастья и деток полный дом».

Она вытянулась на спине, слыша спокойное дыхание сына. Старцев, весело, сказал ей: «Экипаж и лошадей мы через Аргунь не потащим. Они, Марфа Федоровна, – юноша подмигнул ей, – для виду». Марта осторожно поднялась. Дом спал. Встав на колени, приподняв половицы, она вытащила суму.

– Я вас довезу до Хайлара, – пообещал Старцев, – устрою там, а потом в Зерентуй вернусь, и дождусь Степана Петровича. Надо же, – он вздохнул, – отец мне говорил, что у Петра Федоровича двое сыновей было, но ведь никто не знал, что с ними случилось? А где второй ребенок их? – он посмотрел на Марту.

Та только покачала головой: «Неведомо, Алексей Дмитриевич».

Револьвер лег в руку знакомой, надежной тяжестью. Марта взглянула на золотую пластинку: «Где Юджиния сейчас? Как я в Крым уезжала, спрашивала, но бабушка только плечами пожала: «Работает, милая». И что там с моими кузенами американскими? – Марта убрала пистолет: «Помолвлены, наверное, если не женились. И кузен Питер, скорее всего, женат. Доберемся до Лондона, все узнаем. А бабушка, – Марта села на пол и обхватила колени руками, – бабушка умерла, конечно. И дедушка тоже, ему за сто лет было. Хоть письмо они получили, порадовались перед смертью».

Она в последний раз проверила суму и потянулась за ножницами. Марта велела батюшке Никифору и Аграфене Ивановне не провожать их.

– Мы рано уедем, – сказала она, допивая вечером чай, – зачем вам с петухами подниматься? Устали вы, отец Никифор, с этой стройкой, отдохните. И вам, Аграфена Ивановна, – Марта со значением посмотрела на женщину, – сейчас полезно спать.

Матушка густо покраснела и что-то пробормотала.

Марта встала на колени. Она была в одной простой, холщовой рубашке. Наклонив голову, женщина стала стричь волосы.

– Правильно Старцев сказал, – Марта вернулась в комнату, чувствуя холодок на голове, – на меня в Китае и так будут внимание обращать. Бабушка мне рассказывала, она тоже стриглась, когда в Маньчжурии жила. Степушка удивится, – усмехнулась Марта: «Но так безопасней. С глазами, конечно, ничего не сделаешь».

Старцев передал ей и Петеньке китайскую одежду. Марта натянула штаны и кофту из темного шелка-сырца и сунула ноги в мягкие, кожаные туфли на плоской подошве.

– Вы, Марфа Федоровна, – юноша затянулся самокруткой, – напоминаете китаянку. Они все тоже маленькие, хрупкие. И ноги у вас, – Старцев покраснел, – крохотные.

Марта вспомнила, что ей рассказывала бабушка: «Алексей Дмитриевич, а там, – она махнула рукой на юг, – до сих пор девочкам ноги бинтуют?»

– Крестьяне этого не делают, – хмуро отозвался Старцев, – такие женщины еле ходят, Марфа Федоровна, что из них за работницы? А кто богаче, купцы, чиновники, те мучают дочерей своих.

Они сидели на берегу Аргуни, Петенька запускал большого, раскрашенного воздушного змея, что ему подарил Старцев.

Марта искоса посмотрела на юношу. Она еще в день их встречи рассказала ему все. Марта добавила: «Я вижу, Алексей Дмитриевич, что вам можно доверять». Старцев кивнул: «Конечно, как же я сыну декабриста не помогу? Я ведь и сам, – красивое, смуглое лицо юноши отчего-то помрачнело, – сам такой».

Марта помолчала: «Алексей Дмитриевич, а почему вы не Бестужев, по отцу вашему?»

– Я незаконнорожденный, – просто ответил Старцев: «Мать моя бурятка, отец с ней без венчания жил. У нас, в Селенгинске, купец есть, Старцев. Он мне свою фамилию дал, и отчество. Он отца моего очень уважал, – юноша улыбнулся, – папа в Селенгинске музей устроил, обсерваторию. Сад у нас был, огород…, Папа считал, что в Забайкалье, – Старцев обвел рукой равнину над Аргунью, – можно и овощи выращивать, и фрукты. Китайцы это делают, а чем мы хуже?»

Старцев сказал ей, что и сам хочет уйти в Китай.

– Здесь жизни не будет, Марфа Федоровна, – вздохнул юноша, – здесь я всегда останусь сыном бунтовщика, без рода, без племени. Язык я знаю отменно, – он легко вскочил на ноги, – даже иероглифы читаю. Не пропаду, – Старцев подал ей руку, женщина поднялась и заметила, как он, смутившись, отвел глаза. Марта убрала под шляпку бронзовый локон, что упал ей на шею, и рассмеялась: «Не только не пропадете, Алексей Дмитриевич, но и преуспеете. Вы в Кантоне были?»

Он помотал головой: «Только на севере. В Тяньцзине, это ближайший порт здесь. А вы океан видели, Марфа Федоровна? – зачарованно спросил Старцев: «Отец мне рассказывал, он во флоте служил, но я, когда на берегу оказался, все никак поверить не мог. Стоял и смотрел на море, – юноша улыбнулся.

– Я через океан плавала, Алексей Дмитриевич, – ласково ответила Марта: «Когда вы с мужем моим в Хайлар приедете, мы в Кантон отправимся. Я представлю вас английским торговцам. «К и К», слышали о такой компании?»

Старцев кивнул: «Кто не слышал? Очень богатые люди, они на юге известны».

– Вот и познакомитесь – пообещала Марта.

Она присела на постель и потормошила Петеньку: «Пора, милый». Мальчик зевнул и открыл синие глазки. Ночная мгла начала рассеиваться. Петенька, оглядев мать, одобрительно сказал: «Очень красиво. Как мальчик, – он положил ладонь на свои рыжие волосы.

Марта одела сына в шелковые шаровары и халатик. Все остальные вещи были в экипаже, Старцев еще вечером заехал на двор в крепкой двуколке. Подхватив суму, Марта вышла на крыльцо. В серой, предутренней мгле поблескивали купола церкви. «Будьте счастливы, – тихо сказала Марта, глядя на окна горницы, – отец Никифор, Аграфена Ивановна». Она предлагала священнику денег за постой, но батюшка нахмурился: «Что вы, Марфа Федоровна! Странника привечать надо, тем более, вы по обету приехали, благое дело творить. Нет, нет, – отец Никифор отодвинул ассигнации. Марта, мягко, попросила: «Не для вас. На сирот, – она отчего-то вздохнула, – возьмите».

Письмо от губернатора Озерского она сожгла. Русский паспорт женщина зашила в подкладку сумы, туда же, где лежал американский.

– На всякий случай, – Марта стояла у ворот. Старцев спешился. Запрягая лошадей в экипаж, он шепнул: «Буряты его заберут, Марфа Федоровна, я договорился. Над Аргунью туман, это нам очень на руку».

Они доехали в экипаже до неприметного распадка, где стоял старый, покосившийся каменный сарай. «Давайте Петеньку мне, – велел Старцев, когда они оставили лошадей и бричку внутри, и шли по узкой, едва заметной тропинке к берегу Аргуни, – у вас сума еще».

Марта поправила на плече крепкую ручку и передала мальчику Старцеву. Петенька дремал, убаюканный мерным ходом экипажа. Китайского берега не было видно. Над рекой висела серая, непроницаемая пелена. Марта посмотрела на темную воду и отчего-то поежилась. «Течение нас отнесет, – Старцев взялся за весла, – верст на пять ниже. Ничего, – он прислушался, – там я лошадей достану. Хайлар тоже на Аргуни стоит, только выше по реке. Здесь двести верст, недалеко».

Когда лодка была на середине реки, Марта обернулась. Русский берег исчез в плотном тумане. Она перекрестилась и решительно велела: «Я тоже на весла сяду, Алексей Дмитриевич, помогу вам».

Петенька спал на дне лодки, обняв суму, они гребли. Марта, наконец, увидела, едва заметные, очертания берега. «Вот и все, – облегченно подумала женщина, – вот и все». Дно заскрипело по камням. Она, шагнув в холодную воду, взяла сына на руки. Марта, не оглядываясь, ступила на влажный песок.

Инок, высокий, мощный, в черной, старой рясе и растоптанных сапогах, с густой, рыжей бородой, пришел в Зерентуй после Орехового Спаса, когда по ночам дули холодные, злые ветра, и на редких деревьях желтели листья. Он остановился у околицы завода и оглянулся.

– Тюрьма деревянная была, – Степан заставил себя не смотреть в сторону ограды. Он сжал руки в кулаки: «Там все это и случилось. Я помню, кровь на снегу, и как отец кричал. Я потом, в Томске, ночью, просыпался и слышал его крик. Я плакал, звал мать, унтер приходил и бил меня. Стаскивал с койки и бил. Мне тогда шесть лет исполнилось».

Он зашел в Зерентуй по той же дороге, что вела на рудник с запада. Степана увозили по ней в санях, больше тридцати лет назад. Он рыдал и пытался вырваться: «Я не хочу! Я хочу быть со своим братом! Пустите!». Офицер наотмашь ударил его по лицу, разбив губу: «Тихо, щенок! Иначе я тебя пристрелю и в снег выброшу!»

Мальчик скорчился на дне саней, тихо, отчаянно плача, вспоминая две ямы в мерзлой земле, наскоро сколоченные гробы, и жалобный, слабый крик младенца.

Степан поднял голову и замер, увидев золотой блеск наверху, в утреннем, нежном небе.

– Пятиглавая церковь, – подумал он, – и стоит на том же месте, что и старая. Я помню, мы с мамой ходили к заутрене. А потом шли к тюрьме. Каторжников как раз на рудник гнали. Стояли у обочины и смотрели на папу. Мама ему махала, ей не запрещали. Папа был в кандалах, он только и мог, что нам улыбаться.

Он вытер глаза и пошел на кладбище. Два гранитных креста были окружены кованой оградой. Степан опустился на колени и прочел медные таблички.

– Петр Федорович и Евгения Петровна Воронцовы-Вельяминовы, – шепнул он. Наклонившись, Степан взял в большую ладонь легкую, сухую, сероватую землю. Он прижался к ней губами, а потом порыв ветра развеял вокруг крупинки:

– Мамочка, папочка, вот, я и пришел. С Федей все хорошо, и у вас внук есть, Петенька. Милые мои…, -он заплакал, сгорбившись, сжав кулаки, все еще чувствуя на ладонях прикосновение этой земли.

– Я их одних оставляю, – вздохнул Степан, – совсем одних. Но я Феде напишу, обязательно. Может быть, он приедет сюда. Марта, любовь моя, как мне тебе благодарить…, – он еще постоял немного и пошел в церковь.

Храм был в память Федора Стратилата. Степан вспомнил веселый голос деда: «Мой святой покровитель, Степушка. А твой, – он потрепал мальчика по рыжей голове, – Стефан Первомученик, его камнями побили, за проповедь христианства».

Степан отстоял заутреню, поставил свечи у икон апостола Петра и мучениц Феодосии с Евгенией, а потом подошел к старичку дьякону:

– За здравие рабы Божьей Марфы, раба Божьего Федора, и младенца Петра. И за упокой, – он вздохнул и перечислил имена. Старичок был незнакомый. Степан сказал себе, выходя из церкви на паперть: «Меня не узнает никто. Три десятка лет прошло. Марта должна была мне весточку оставить, непременно. Конечно, до Хайлара этого я и сам доберусь, через Аргунь, но все равно…, – он услышал ласковый голос рядом: «Ищете что-нибудь, святый отче?»

Степан покраснел. Всю дорогу сюда он чувствовал себя неловко, ночуя в монастырях, или у священников. Степан настаивал на том, чтобы отработать ночлег. Он мастерил что-нибудь по дому, поправлял упряжь, менял подковы лошадям. Монастырей было мало, а за Байкалом и вовсе пока их не построили.

– Я по обету иду, – Степан взглянул на священника и вытащил из своей холщовой сумы бумагу, – вот, батюшка, почитайте…

Тот отмахнулся:

– Что мне бумага, я вижу, вы устали, и есть хотите. Пост закончился, – священник усмехнулся в бороду, – матушка моя щи мясные сварила. У нас не как на западе, – он вздохнул, – овощи плохо приживаются, но капуста есть, и лук тоже. Пойдемте, – батюшка подтолкнул его к ладной, чистой избе.

За щами и пирогами с рыбой батюшка Никифор и матушка Аграфена рассказали Степану о благодетельнице, Марфе Федоровне, на чьи деньги была возведена церковь и обустроено кладбище.

– Сыночек у нее славный, – улыбнулась Аграфена Ивановна, – Петенька, уже и читать умеет. У нас тоже, с Божьей помощью…, – она оборвала себя и покраснела: «Еще чай и пряники, сладкие, с мукой черемуховой».

Степан услышал и о том, что Марфа Федоровна вернулась обратно к Байкалу, наняв в проводники местного приказчика, Старцева.

– Приехал Алексей Дмитриевич, – матушка Аграфена внесла самовар. Священник, встав, сразу забрал его у жены. «Приехал, – повторила женщина, наливая Степану чай, – здесь он, в Зерентуе».

– Надо его найти, – сказал себе Степан. Он посмотрел на простую горницу и, порывшись в суме, положил на стол холщовую тряпицу с золотым песком. «Не откажите, отец Никифор, – тихо попросил мужчина, – примите, на церковь, на кладбище ваше, на сирот…Спасибо за хлеб-соль, пойду я, – инок поклонился.

Священник проводил его глазами и осторожно коснулся пальцем тусклых крупинок. «Даже не сказал, как зовут его, – Аграфена Ивановна подперла ладонью щеку: «Глаза у него грустные, Никиша. Видать, горе, какое у человека случилось…»

– Грунечка, – отец Никифор ласково взял жену за маленькую, теплую ладонь, – я вот что подумал. Как нам дитя Господь Бог дал, – священник улыбнулся, – как Марфа Федоровна денег оставила, и святый отче тоже, – он все держал жену за руку, – так, может, и вправду сирот призревать будем, милая? Все же много их…

Аграфена Ивановна пожала его пальцы: «Конечно, батюшка, что ты спрашиваешь? Надо избу срубить, рядом с нами. Возьмем мальчиков, девочек, то дело благое, – темные глаза заблестели, и отец Никифор подумал: «Господи, что бы я без нее делал, без Груни моей? Истинно сказано: «Сотворим помощника, под стать ему».

Он наклонился и поцеловал смуглые, крепкие пальцы. «Ты мне, Грунюшка, рассказывала, – смешливо сказал отец Никифор, – что предки твои из Китая сюда пришли. Князем твоего прадеда звали? Или прапрадеда?»

– То дело давнее, – отмахнулась жена, – забытое давно, Никиша. Может, – женщина задумалась, – и вправду, князь он был, и мы по нему Князевыми стали. Ты у нас тоже Князев, смеялся еще, что мы родня. Кто же теперь разберет. Давай-ка, – она подогнала мужа, – бери бумагу, карандаш. Надо прошение в епархию писать, чтобы нам разрешили сиротский дом открыть, при церкви.

Степан быстро нашел Старцева. Он жил не в доме, а в юрте, что стояла в одном из распадков, за рудником, по дороге к Аргуни. Степан увидел невысокого юношу, что возился с упряжью, сидя у догорающего костра. Тот поднялся и оправил синий, бурятский халат.

– Это он, – понял Старцев, – Марфа Федоровна мне его описывала. Надо книгу попросить, она говорила. «Бедные люди», Достоевского. Господи, – Старцев почувствовал, что бледнеет, – как это ему сказать?

Мужчина остановился и посмотрел на Старцева сверху вниз.

– Медведь, – невольно, подумал юноша, – до пятнадцати вершков чуть ни дотягивает. Я его на две головы ниже, а то и больше.

Старцев протянул руку: «Здравствуйте. Мне Марфа Федоровна о вас рассказывала, Степан Петрович. Я Старцев, Алексей Дмитриевич. Я ее в Хайлар отвозил, ее и Петеньку. Я тоже, – прибавил Старцев, -сын декабриста. Бестужева, Николая. У вас книга должна быть. Меня Марфа Федоровна предупреждала».

Лазоревые, как небо, глаза усмехнулись. Мужик достал из своей сумы потрепанный том.

– Мне надо туда, – Степан присел на расстеленную кошму, – в Хайлар. Спасибо, – он помолчал, – что моей семье помогли, Алексей Дмитриевич.

Степан увидел, как юноша покраснел и зло велел себе: «Прекрати. Марта тебя любит, тебя одного, как ты можешь о ней так думать? Она говорила, пока мы вместе, смерти нет. Я в это верю. Не смей, ты ее скоро увидишь. Вы больше никогда не расстанетесь».

Они пили припахивающий дымком чай, из медного котелка, на западе, над сопками, заходило солнце. Старцев помялся: «Степан Петрович…Я Марфу Федоровну и Петеньку в Хайларе оставил и уехал, по делам торговым. Когда вернулся, – юноша замолчал и тряхнул темноволосой головой, – их не было уже. Соседи ничего не видели. Исчезли они, как сквозь землю провалились. Я, конечно…, – он не закончил. Степан, схватив его за плечи, встряхнул: «Что ты с ними сделал, мерзавец? Да я тебя…»