Текст книги "Вельяминовы. Век открытий. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 89 страниц) [доступный отрывок для чтения: 36 страниц]

– Я сделаю так, что она о вас и не вспомнит, – ответил Достоевский. Марта, невольно покраснела: «Щи поспели, Федор Михайлович. И я пирогов напекла, с капустой. Пойдемте, покормлю вас».

– Придется его убить, – Марта, держа на коленях Петеньку, ласково улыбаясь, смотрела, как сын ловко орудует ложкой: «Из его же пистолета. Наверняка, у него в кабинете оружие есть. Напишу записку, его почерком, растрата казенных денег, нет другого выхода. Открою шкап, заберу золото, и все. Не просто так он меня вызывает. Должно быть, заподозрил что-то».

– Я все сделаю, – Достоевский простился с ней у ворот: «Можете на меня положиться, Марфа Федоровна. Петенька ко мне привык, не боится. Я с ним посижу. Идите себе спокойно, – он взглянул в прозрачные, зеленые глаза: «Как будто лед на реке. Только все равно, приходит весна, и он тает. Ломается, тает, исчезает в том тепле, что я видел, когда она играла. Господи, – попросил он, – пошли ей весну, пожалуйста. Ей и всем, кого она дарит любовью своей».

– Спасибо вам, Федор Михайлович, – Марта подала ему маленькую, крепкую руку. Она долго смотрела, прислонившись к забору, как мужчина уходит вдаль, к городской площади, невысокий, легкий. Рыжеватые волосы блестели на солнце, и Марта перекрестила его прямую спину.

Она вернулась в избу и поцеловала Петеньку: «Федор Михайлович с тобой сегодня вечером побудет, милый. Почитает тебе, поиграет. Потом уедем, – Марта оглядела избу: «Только самое нужное. В Томске увижусь с этим Федором Кузьмичом. Может быть, Степушка там был. Он любил этого старца, всегда о нем вспоминал...»

– А папа? – грустно спросил Петенька, зарывшись, рыжей головой в подол ее платья.

– Папа к нам вернется, – уверенно отозвалась Марта. Посадив мальчика на лавку, дав ему пряник, она начала собираться.

Кофе у Павла Григорьевича был скверным, пережженным. Марта оглянулась: «Караульного не было. Услал его куда-то». Горы папок громоздились вдоль стен, на расшатанных, деревянных стульях, однако старый диван, заметила Марта, блистал чистотой. Пахло пылью, деревянные ставни были распахнуты в теплую, звездную ночь. Здесь, на юге, темнело быстро. Над Семипалатинском уже поднималась неровная, бледная, большая луна.

Двор жандармерии был пуст. Когда Марта постучала в крепкую дверь, Павел Григорьевич сам ей открыл. Трещала, чадила керосиновая лампа под закопченным абажуром, по комнате вилась большая, белая ночная бабочка.

– Мотылек, Марфа Федоровна, – Павел Григорьевич подкрутил усики и закурил папироску, – мотылек, он стремится к огню, хотя обжигает крылья. Это влечение, – жандарм пощелкал пальцами, – оно природное, естественное, как влечение мужчины к женщине...– его голубые, немного навыкате глаза остановились на прикрытой глухим, траурным платьем, почти незаметной груди.

– Где еще такую изящную даму найдешь? – вздохнул Павел Григорьевич: «Жена этого Достоевского тоже худая, конечно, но ведь она больше на скелет похожа, и морщин у нее не сосчитать. А все остальные женщины здесь, словно квашни. Развлекусь с Марфой Федоровной, а потом, – он, незаметно, посмотрел на немного выдвинутый ящик стола, – потом надену на нее наручники. Пистолет у меня под рукой, если она упрямиться начнет. Мальчишку ее надо в воспитательный дом сдать. Хотя, наверное, столица потребует, чтобы его тоже туда отправили. Разберемся, – повторил он себе и взглянул на узкую, маленькую ступню в потрепанной туфле. Он опустил руку вниз и заставил себя не расстегивать форменные брюки, однако это было тяжело.

Она отпила кофе из щербатой чашки. Бронзовые волосы были прикрыты черной, суконной, простой шляпкой.

– Мотыльки летят на огонь, – задумчиво сказала Марта, – потому, что изначально любое насекомое следует по такой прямой, которая составляла бы постоянный угол с направлениями лучей источника света, Павел Григорьевич. Об этом написано у Керби и Спенса, в «Общей и естественной истории насекомых». Очень интересный труд, советую почитать.

Павел Григорьевич открыл рот. Жандарм немного посидел, молча, глядя на Марту. Зеленые глаза женщины были холодными и он, отчего-то поежился. Марта встала: «Если у вас нет ко мне больше вопросов, милостивый государь, то позвольте откланяться. Ночь на дворе».

Жандарм тоже поднялся, отодвинув стул. Павел Григорьевич схватил ее за руку. «Марфа Федоровна, -свистящим шепотом сказал он, – у меня к вам есть разговор, обоюдно нам интересный». От него пахло сандалом и табаком. Марта почувствовала, как он подталкивает ее к дивану.

– О мотыльках? – поинтересовалась женщина, и тяжело, прерывисто задышала.

– Она тоже не железная, – обрадовался Павел Григорьевич, одной рукой расстегиваясь: «Вдова, как говорится, человек мирской».

Марта почувствовала, как его рука шарит у нее под юбками. Раздвинув ноги, женщина опустилась на диван, увлекая его за собой. Она легким, быстрым движением потянулась за своим пистолетом: «У него оружие, наверняка, в ящике стола. Он туда косился все время. Вот и хорошо». Павел Григорьевич что-то шептал, дергая ногами, пытаясь скинуть свои брюки, и Марфа услышала холодный голос: «Оставь в покое женщину, мерзавец!»

Жандарм застыл и медленно поднял руки. Марта увидела дуло пистолета, приставленное к его виску, и яростные глаза Достоевского.

– Спасибо, Федор Михайлович, – она достала свое оружие. Марта заметила, как Достоевский покраснел и отвел глаза.

– Мне это теперь до конца дней моих будет сниться, – он, краем глаза, заметил белый, будто неземной свет. Марта одернула платье. Оттолкнув жандарма, женщина поднялась.

– Возьмите, – она протянула Достоевскому свой пистолет: «Подождите меня там, Федор Михайлович, -Марта кивнула на улицу, и велела жандарму: «Приведите себя в порядок и садитесь за стол». Достоевский, не оборачиваясь, вышел. Марта, так и держа Павла Григорьевича на прицеле, проследила за тем, как он натягивает форменные брюки. Он попросил, дрожащим голосом: «Только не убивайте, я все расскажу, все...»

– Расскажете, – согласилась Марта. Заставив его опуститься в кресло, взяв из ящика стола казенный револьвер, она спрятала тот, что ей отдал Достоевский, обратно за чулок.

– Я жду, – женщина присела на край стола и прикурила от свечи, – Павел Григорьевич.

Бледное лицо жандарма было залито слезами. Когда он закончил говорить, Марта задумчиво повертела ключи от шкапа. Поднявшись, наклонившись, она задрала платье. На диване не было ни одной подушки, да и если бы были, подумала женщина, непременно бы заметили их пропажу. Она оторвала кусок ткани от своей нижней юбки. Павел Григорьевич, испуганно спросил: «Зачем это вам? Я вам во всем признался, забирайте золото, приказ о вашем аресте...»

– Руки – велела Марта. Она защелкнула на его запястьях наручники. Скомкав тряпку, женщина спокойно выстрелила из казенного пистолета ему в висок. Голова жандарма дернулась. Марта отступила, чтобы не забрызгаться. Она уложила наручники обратно в ящик, и бросила пистолет на пол, рядом с рукой Павла Григорьевича, испачкав его ладонь порохом.

– Тряпку потом выкину, – Марта взглянула на вызов, написанный его рукой. Потянувшись за пером, она быстро набросала строки: «Ухожу из жизни, не в силах пережить свой бесчестный поступок, растрату казенных денег. Уповаю на милосердие Иисуса... И так далее, – Марта поставила его подпись. Она окунула кончик записки в лужу крови, что собралась на столе, и капала на половицы. Марта устроила бумагу под левой рукой жандарма.

Приказ лежал на средней полке шкапа. Марта замерла, увидев подпись, и пробормотала: «Вот оно как. Это потом, все потом, – велела она себе, сунув бумагу за чулок. Забрав золото, оставив дверцу открытой, она выскользнула в тихую, безветренную ночь. Бросив тряпку в какой-то костер по дороге, Марта зашла во двор своего дома и увидела запряженную лошадью одноколку.

Достоевский поднялся со ступенек крыльца:

– Все уже там, – он указал на экипаж, – а Петенька спит. Я его укрыл, как следует, не простудится. У вас, – он помолчал, – красивый пистолет, Марфа Федоровна. «Та, что всегда неизменна» – это был девиз английской королевы, Елизаветы. А «всегда верная», – в темноте она увидела в его глазах отражение звезд, – это кто?»

Они обменялись оружием.

– Мой предок, ее тоже, – Марта отчего-то усмехнулась, – Марфа Федоровна звали. Она русская была. Я, Федор Михайлович, забрала у него приказ о моем аресте, и пришлось..., – она не закончила и взобралась на козлы.

– Подвиньтесь, – велел Достоевский, – я вас до околицы провожу. Я вам папирос принес – он сунул Марте в руку портсигар и коробочку спичек. От нее пахло порохом, и цветами, тонко, едва уловимо. «Жасмин, – наконец, понял Достоевский, – это жасмин».

Город был пустым, безлюдным, у заборов взлаивали собаки.

– Я все сделаю, не волнуйтесь, – сказал Достоевский, когда они миновали последние избы, и выехали на северную дорогу: «А вы берегите себя, – он помолчал, – и Петеньку, пожалуйста».

Ее глаза мерцали, переливались, как у рыси, подумал Достоевский. Марта приняла поводья. Повернувшись к нему, она вздохнула:

– Был такой человек, ученый, Джордано Бруно. Он когда-то написал, – женщина дрогнула ресницами: «Каждая лодка в море, будто звезда в небе. Они идут своим курсом, повинуясь воле человека, а нам, тем, кто стоит на берегу, остается только следить за ними». Он был прав, конечно».

– Я вас..., – он справился с собой и махнул рукой: «Неважно, Марфа Федоровна. Я хотел сказать, что я вас всегда буду помнить, хоть мы более и не свидимся».

– А этого, – она сняла шляпку, бронзовые волосы играли искрами в свете луны, – ни вы, ни я знать не можете, Федор Михайлович.

Он поднес к губам маленькую руку. Марта, перекрестив его, подождав, пока он спрыгнет с козел, тронула лошадь. Достоевский стоял, глядя на темные очертания одноколки. Он пробормотал: «Будто звезда в небе». Повернувшись, он пошел обратно в город, видя перед собой ее тонкие пальцы, что касались клавиш, слыша медленную, ласковую, музыку. Остановившись, закурив, Достоевский вытер глаза: «Вроде и ветра никакого не было». Он поднял голову и полюбовался огромным, наполненным созвездиями, степным небом.

Марта прочла приказ при свете луны, дымя папироской. Лошадь бежала резво. Она вспомнила карту: «Переберусь через Иртыш и на восток поверну. После Оби дорога прямая. Степушка меня найдет, не может не найти. Господи, убереги его от всякого зла, – Марта перекрестилась и бросила взгляд на бумагу: «Исполняющий обязанности начальника Третьей Экспедиции Третьего Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, коллежский советник Федор Петрович Воронцов-Вельяминов, – она дернула губами.

– От всякого зла, – повторила Марта, убирая приказ, подстегивая лошадь.

Горы Дегелен

Он проснулся рано утром, и, как всегда, почувствовал рядом ее нежное, родное тепло. Степан лежал с закрытыми глазами, в шатре еще было тихо. Снаружи, из предрассветного холодка доносилось ржание лошадей. Она пошевелилась под его рукой. Приподнявшись, устроив голову у него на плече, Марта стала целовать его, медленно, едва касаясь. Он вытянул пальцы и нащупал острые грани сапфиров на эфесе шашки. Так было каждую ночь, с той поры, как его, раненого ружейным огнем, выловили из холодной, штормовой воды Каспия туркменские пираты. Пуля прошла по касательной, однако он потерял сознание

Он поднял руку и коснулся шрама на шее, там, где его зацепила пуля. Степан положил ладонь на свой крестик: «Помоги нам Бог». Как только он пришел в себя, Степан показал капитану лодки охранную грамоту от Шамиля. Бумага была зашита в подол его халата, завернутая в тонкую кожу. Туркмен приказал идти на север, но все было тщетно. Они не нашли ни следа лодки, где остались Марта с Петенькой.

Степан приказал себе не вспоминать лепет мальчика: «Папа...». Полежав еще немного, он поднялся. «Два года, – он, оделся и вышел в еще серый, густой сумрак, – два года я их не видел. Господи, живы ли они, любимые мои».

Оказавшись на суше, он сколотил отряд всадников и отправился на север, к Гурьеву. Вспомнив карту, Степан подумал, что лодку могло отнести туда. Его называли Ахмаром, как у Шамиля. Ханом он стал позже, в следующем году. Бухарский эмир Насрулла наградил его золотом за то, что Степан построил ему целый оружейный завод. Насрулла воевал с Кокандом и собирался опять отправлять войска на юг, к афганской границе, однако Степан отказался туда пойти.

– Я должен отыскать свою жену и ребенка, ваше величество, – сказал он эмиру. Русских солдат его отряд не убивал. Допросив, их отпускали. Сам Степан никогда не показывался на глаза пленникам. Если бы на севере, узнали, что Ахмар-хан говорит по-русски, дорога домой была бы ему навсегда закрыта.

– Мне надо их найти, – повторил себе Степан, умываясь у коновязи. «И вообще, за два года, мы едва ли с десяток русских захватили. Непонятно, – смешливо заметил Степан, – чего они так боятся». Он, оглядел воинов. Казахи спали на земле, завернувшись в кошмы,

Он вернулся к шатру и подождал, пока Нур-Мухамед, его второй командир, закончит намаз. Они были вместе больше года, встретившись в Бухаре, куда Нур-Мухамед вернулся из-за Амударьи. Узбек ходил туда с отрядами эмира. Сейчас они, как шутил Нур-Мухамед, воевали на стороне англичан в том, что Степан про себя называл Большой Игрой.

Эмир Насрулла, оглаживая седоватую бороду, блестя бриллиантовым перстнем, усмехнулся:

– Я пятнадцать лет назад казнил двух английских офицеров, за шпионаж, головы им отрубил, -Насрулла поднялся и прошелся по драгоценному ковру.

– Но был неправ, – он взглянул на Степана, – англичане выигрывают в Индии, и скоро вернутся на север, к Амударье. Я им помогу, – эмир покрутил рукой, – лучше они, чем русские, – недовольно заметил Насрулла.

Всю весну, вернувшись из Бухары с двумя тысячами всадников, они объезжали казахские кланы, переманивая их на сторону эмира. Степан еще год назад, у Гурьева, взяв со своим отрядом несколько казаков, услышал от Нур-Мухамеда, что их допрашивал: «Видели в городе твою жену, Ахмар. И сына тоже. Может, – узбек испытующе посмотрел на него, – может, тебе туда сходить стоит?»

– Меня первый разъезд казацкий в тюрьму отправит – хмуро заметил Степан, – у них к пленникам, – он вздохнул, – сам слышал, как относятся. Да и вообще, – он горько усмехнулся,– ко всем.

К ним часто бежали солдаты из расположений русских войск, особенно магометане, однако Нур-Мухамед не хотел рисковать и отправлял их дальше на юг.

– Они вас не пожалеют, если в плен попадете, – говорил перебежчикам узбек.

Той неделей, захватив казаков из Семипалатинска, он, наконец, узнал, что Марта в городе. Степан предполагал, что она отправится на восток. Больше ей просто некуда было идти. Тем более, – думал он сейчас, глядя на медленно всходящее солнце, как раз на востоке, – что в Индии бушевало восстание.

– Остается Кантон, – невольно улыбнулся мужчина и услышал веселый голос Нур-Мухамеда: «Пушки поедешь проверять?»

Узбек провел рукой по гладко выбритой голове: «Мы в хорошей позиции, Ахмар-хан. Быстро уйдем».

Позиция была отличной, на вершине холмов, долина лежала перед ними, как на ладони. Степан взял свой бинокль и свистом подозвал коня. Весь прошлый месяц они намеренно подбирались как можно ближе к Семипалатинску. От горной цепи до города было не больше двадцати верст.

Узнав от казаков о двух батальонах пехоты и артиллерии, что выдвигались им навстречу, Нур-Мухамед, удовлетворенно сказал: «Как ты и хотел. А мы исчезнем, – он повел рукой, – Ахмар, растворимся среди холмов. Как будто нас и не было, – узбек облизал пальцы и потянулся еще за одним куском жареной баранины.

Степан соскочил со своего гнедого и посмотрел на отрытые окопы. Он поднес к глазам бинокль: «Вот и русский лагерь. Надо двигаться, – Степан взглянул на небо.

План был простым. Замаскированные в окопах пушки должны были начать артиллерийскую подготовку. Они были на таком расстоянии от русских, что не нанесли бы никакого ущерба. Потом в дело вступала конница, всего две сотни человек. Остальной отряд был далеко на юге, в степи. Сюда они его не приводили.

– Как только русские, – наставительно сказал Степан Нур-Мухамеду, – пойдут в ответную атаку, сразу бегите. Незачем людьми рисковать. Здесь столько закоулков, в горах, что вас никто не найдет. А меня – он усмехнулся, – отыщут.

Степана должны были оставить, связанным, избитым, в одном из шатров на месте, где стоял казахский лагерь. Он еще раз посмотрел на позиции русских. Повертев шашку, Степан одним легким движением разломал ее на две части.

Бухарский оружейник, старик, еще зимой, благоговейно погладил эфес и, пожевал морщинистыми губами:

– Я тебе, Ахмар, сделаю для него, – темные, узкие глаза улыбнулись, – обманку. Так всегда поступали с дорогим оружием. И клинок новый выкую. Когда он тебе будет не нужен…, – старик поднялся и снял с ковра на стене саблю. Оружейник нажал на незаметный выступ у самого эфеса: « Просто избавишься от него».

Он надел обманку на эфес, выходя из шатра. Она была выкована из простой, потемневшей стали. На траве лежала роса. Степан отбросил подальше, лезвие шашки и сел в седло. Лицо болело. Вчера Нур-Мухамед, долго извиняясь, как следует, его избил. Свежие следы от плети на спине были делом рук самого Степана.

Степан сунул эфес в карман шаровар и придержал коня. Солнце всходило из-за вершин гор, дул легкий ветер. Он оглядел темные скалы, зеленую, свежую листву деревьев: «Потерпите еще немного, любимые мои. Скоро мы встретимся, и больше никогда не расстанемся, обещаю». Бумаг у Степана никаких не было, это бы вызвало подозрение. Однако придуманную им историю о взятии в плен, как раз на западе, у Гурьева, он заучил наизусть. «Здесь тысяча верст, – усмехнулся Степан, подъезжая к своему лагерю, – пусть туда запросы посылают. Иванов Степан, рядовой. Как только я окажусь в Семипалатинске, возьму Марту, Петеньку и через Алтай уйдем на юг, к китайцам. Доберемся до Кантона, ничего страшного».

Нур-Мухамед ждал его с веревкой в руках, полотнища шатров были разбросаны по земле, всадники сидели в седле. Степан спешился и потрепал по холке своего гнедого: «Десяток человек отправь к пушкам. Из тех людей, что я учил. Пусть сделают несколько залпов и сразу снимают орудия. Телегу туда подгоните, – велел Степан, – пушки хорошие, они вам еще пригодятся. А потом, – он махнул в сторону долины, – потом все просто».

– Храни тебя Аллах, Ахмар-хан, – они с Нур-Мухамедом обнялись. Узбек связал его и прикрыл кошмой. Степан лежал, слушая отдаленные залпы пушек, топот копыт, крики, выстрелы. Он вздрогнул, почувствовав, как гудит земля.

– Конница близко, – понял Степан и попросил: «Господи, пожалуйста, дай мне их увидеть – Марту, Петеньку. Правильно моя любовь говорила, пока мы вместе, смерти нет».

– Никого, ваше превосходительство! – раздался крик сверху: «Мы их разгромили, полная победа. Сами видели, как они бежали!»

– Не преследовать, – приказал властный голос, – мы этих гор не знаем, еще голову сложим. Разбили банду, а больше нам ничего и не надо.

Степан болезненно, протяжно застонал и слабо позвал: «Православные! Братики! Помогите кто-нибудь!»

Кошму сдернули, его перевернули. Он увидел какого-то солдата, что склонился над ним. Тот, распрямившись, изумленно сказал: «Русский, ваше благородие. Господи, вот звери, на нем живого места не оставили».

– Больно...– шепнул Степан сквозь зубы и облегченно, устало закрыл глаза.

Его держали в отдельном флигеле местного войскового госпиталя, под круглосуточной охраной. Степан, лежа на деревянной койке, смотрел на яркое, голубое, летнее небо. За три года, подумал он, закинув руки за голову, он забыл, какими изматывающими и дотошными могут быть допросы. В горах, его посадили на телегу, солдаты дали ему кислого, ржаного хлеба и отсыпали махорки. Он сказал майору, что командовал батальонами: «Рядовой Семьдесят Шестого Кубанского Пехотного полка, Иванов Степан».

Об этом полке Степан знал все. В ауле Ведено он спал в одном сарае с пленным унтер-офицером из первого батальона кубанцев, и выучил наизусть весь их командный состав. Под Гурьевым, по словам Степана, он оказался, возвращаясь в расположение своей части, на Северный Кавказ, из отпуска. Родной деревней Степана стало село под Оренбургом. Оттуда был унтер, с которым он познакомился в плену.

Больше его ни о чем не спрашивали, но руки не развязали. На эфес не обратили внимания. Здесь, в Семипалатинске, худой, с недовольным лицом, жандарм, что допрашивал Степана, повертел его в руках: «Подобрал, что ли, где-то?». Степан угодливо кивнул и эфес вернули.

Еще в горах Дегелен, Степан заметил пристальный взгляд какого-то прапорщика, невысокого, легкого, с рыжеватыми, коротко подстриженными волосами и большими, карими глазами. Обветренное, загорелое лицо было упрямым. Степан, лежа на телеге, начал вспоминать: «Нет, я его никогда не видел, – наконец, решил он: «Да и откуда мне, полковнику, было его знать? – он, невольно, улыбнулся.

Ему выдали потрепанный солдатский мундир без нашивок, и растоптанные сапоги. Жандарм кисло сказал: «Посидишь здесь, пока придут ответы на запросы из Оренбурга и с Кавказа, из твоего полка. Считай это отпуском».

Ворота госпиталя тоже охранялись. Сначала Степан надеялся, что его будут водить в церковь, но жандарм это запретил: «Часовня есть, при больнице, целителя Пантелеймона. Батюшка сам приходит».

Сложнее всего было притворяться неграмотным. Жандарм громко зачитал Степану его показания, и сунул бумагу: «Крестик поставь».

Степан заставил себя не смотреть на документ и взял перо.

– Не хочется убивать невинных людей, – он услышал, как в узком, пахнущем хлорной известью коридоре, меняется охрана: «Это солдаты, их вины ни в чем нет. А как я иначе Марту с Петенькой найду?»

Марта снилась ему каждую ночь. Тяжелее всего было знать, что она здесь, рядом. Степан открывал глаза: «Подожди еще немного, любовь моя». Он ждал, пока пройдет боль, уткнувшись лицом в плоскую, засаленную подушку. По деревянным стенам шуршали тараканы. «Икона у нее, – говорил себе Степан, видя упрямые, зеленые глаза Богородицы, – Матерь Божья, сохрани мою жену, сыночка нашего, прошу тебя».

Он представлял себе Петеньку. Мальчик утыкался рыжей головой ему в плечо, тяжеленький, сонный. Он сладко лепетал: «Котик, котик, папа...». Степан сжимал руку в кулак: «Скоро».

Дверь скрипнула, и он обернулся. На пороге стоял давешний прапорщик. В руках у него была книга в простой обложке. Мужчина кашлянул: «Как вы себя чувствуете?»

Достоевский еще в горах, понял, кто перед ним. Он был точно таким, каким его описывала Марфа Федоровна, огромный, словно медведь, мужик, рыжий, с угрюмыми, подбитыми, заплывшими лазоревыми глазами. Всю дорогу до Семипалатинска он молчал, сидя на телеге. Достоевский проследил за тем, как конвой заезжает в ворота госпиталя: «Бесстрашный человек. Если узнают, кто он такой на самом деле, расстреляют, без суда и следствия. А как узнают, – он поскреб обросший щетиной подбородок, – я не выдам». Достоевский вспомнил ее большие, зеленые глаза и грустно подумал: «Пусть будут счастливы».

Прапорщик присел на табуретку. Степан заметил, что он держит Евангелие. «Почитать вам пришел, -мужчина оглянулся на дверь, – мне батюшка сказал, что вы неграмотный».

– Я солдат, ваше благородие, – развел руками Степан, – откуда мне грамоте быть обученным?

– Конечно, – в карих глазах прапорщика заметался смех. Он открыл Евангелие и задумался: «Мне кажется, вам это надо услышать».

У него был красивый, глубокий баритон. Мужчина, отчего-то вздохнул, и начал:

– Марфа, услышав, что идет Иисус, пошла навстречу Ему; Мария же сидела дома. Тогда Марфа сказала Иисусу: Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой. Но и теперь знаю, что чего Ты попросишь у Бога, даст Тебе Бог. Иисус говорит ей: воскреснет брат твой. Марфа сказала Ему: знаю, что воскреснет в воскресение, в последний день. Иисус сказал ей: Я есть воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек. Веришь ли, сему? Она говорит Ему: так, Господи! я верую, что Ты Христос, Сын Божий, грядущий в мир..., – он замолчал и внимательно посмотрел в лазоревые, хмурые глаза.

– Где они? – едва слышно спросил Степан. Прапорщик расстегнул мундир и вытащил еще одну книгу. Степан замер и положил на нее ладонь.

– Ваша жена, – мужчина помолчал, – уехала, в Томск. Вместе с сынишкой вашим. Вы не беспокойтесь, -он подал Степану «Бедных людей», – она вам послание оставила.

Степан быстро пробежал глазами ряд цифр. «Квадрат Цезаря, – он мимолетно улыбнулся, – Марта мне рассказывала, как ее бабушка учила шифровать».

– Степушка, любовь моя, – он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, – милый мой, пришел приказ о моем аресте, мне надо было бежать. Я поеду в Томск, к старцу Федору Кузьмичу. Пожалуйста, береги себя, найди меня и Петеньку. Человеку, что передаст тебе книгу, можно доверять во всем. Помни, любимый, пока мы вместе, смерти нет.

Степан вскинул глаза: «Как вас...»

– Неважно, – прапорщик поднял крепкую ладонь. Он подвинул табурет поближе и зашептал: «Вашей жене пришлось застрелить местного начальника жандармского. Он ее арестовать хотел. В книгу -офицер кивнул на «Бедных людей», – вложено отпускное свидетельство. Один из солдат моей роты как раз домой собирался, да не успел, бедняга. От горячки умер. Его похоронили, а бумагу я пока, -прапорщик подмигнул ему, – в канцелярию отдавать не стал. Вот еще, – он вынул из кармана брюк несколько серебряных монет, – немного...»

– Нет, нет, – Степан покачал головой, – руки у меня на месте, я себе на жизнь заработаю. Спасибо вам, -Степан добавил: «Как они?»

– Они хорошо, – прапорщик улыбнулся, – Ахмар-хан. Берите их и уезжайте отсюда, пожалуйста. Теперь вот что, – он оглянулся, – вас в уборную один солдат водит?

Степан кивнул. Уборная, деревянный сарай со зловонными дырами, была пристроена к забору на задах госпиталя.

– Я выну гвозди на задней стене, – пообещал прапорщик, – к полуночи все будет готово. Только солдат..., – он замялся.

– Я его оглушу, – мрачно ответил Степан, – я знаю, как это делать. Винтовку забирать не буду, иначе переполох поднимется. Вы не волнуйтесь, – он взглянул на прапорщика, – я к утру за Иртышом буду, а там, – он усмехнулся, – Сибирь большая. Есть, где затеряться.

Офицер взглянул на «Бедных людей»: «Мне Марфа Федоровна сказала, это ваша книга».

– Марфа Федоровна, – улыбнулся про себя Степан.

– Да, – он вздохнул, – она у меня давно. Видите, это первое издание. Я над ней, – мужчина помедлил, -плакал, когда-то. А вы? Читали ее? – он увидел, как прапорщик ласково смотрит на книгу. Степан потрясенно шепнул, поднимаясь: «Господи, я не верю..., Вы на каторге были...»

– Меня выпустили, – Достоевский тоже встал и протянул ему руку: «Я рад, Ахмар-хан, что вам она понравилась. Не надо мне говорить, как вас зовут..., – Достоевский, внезапно, понял: «Он похож на Федора Петровича. Только тот изящный, лощеный, а этот мужик мужиком. Федор Петрович тогда студентом был, в каморке жил, у Сенной площади. Я у него чай пил. Откуда у студента такие холеные руки взялись? Он мне говорил, у него старший брат был, инженер».

– Не надо, – решительно повторил Достоевский, – так безопасней. Удачи вам, – он перекрестил мужчину и вышел.

Степан так и стоял, с книгой в руках. Опомнившись, он спрятал ее под тонкий матрац: «И автографа не взять, опасно это. Господи, я с Достоевским разговаривал, поверить не могу. Мама мне рассказывала о Пушкине, я помню. Они дружили. Я видел Достоевского, – Степан покачал головой. Подойдя к окну, он проследил за прямой спиной офицера.

Ночью все было просто. Степан, у самой уборной, обернулся. Во дворе было темно, ночь оказалась безлунной, неожиданно ветреной и зябкой. Он вышел в уборную в своей потрепанной форме. Солдат даже не обратил внимания на то, что Степан взял с собой гимнастерку. Эфес лежал у него в кармане, там же был и томик Достоевского. Степан одним быстрым, мгновенным движением ударил солдата по темени, руки у него были сильные. Мужчина сполз по стенке сарая на утоптанную землю. Степан постоял, прислушиваясь. У ворот было тихо, караульные ничего не заметили.

Он устроил солдата удобнее. Шагнув в уборную, Степан толкнул заднюю стенку. Та легко поддалась. Степан, не выходя на главные улицы, добрался до околицы. Вспомнив карту, он повернул на север. «Там брод через Иртыш, – подумал он, – переправа. Марта к Федору Кузьмичу поехала. Увижу его, наконец-то. И любимых моих увезу отсюда. Я никогда больше об этой стране не вспомню, – яростно пообещал себе Степан: «Эмир, в Бухаре, мне говорил, Абдул-Меджид начал канал строить, Суэцкий. Хорошие инженеры всегда нужны. Будем жить с Мартой спокойно, детей воспитывать. Феде я напишу. Из Китая не получится, там тоже война идет. Из Лондона весточку отправлю».

Степан шел по краю наезженной дороги и вдруг остановился: «Кто этот приказ прислал, об аресте Марты? И почему?»

Иртыш, огромный, медленный, тек по его правую руку. Степан поежился от холодного ветерка. Буркнув: «Это все потом», он направился дальше. На востоке, за рекой, разгорался тусклый, ранний рассвет.