Текст книги "Вельяминовы. Век открытий. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 89 страниц) [доступный отрывок для чтения: 36 страниц]

Часть шестая

Сибирь, лето 1858 годаСемипалатинск

По широкой, не замощенной улице пылили телеги, звонили колокола строящегося Воскресенского собора. На базарной площади блеяли овцы, били крыльями куры. Рынок разъезжался. Маленькая, хрупкая женщина в траурном платье из черной китайки и скромной шляпке, с плетеной корзинкой в руках, перекрестилась, пройдя мимо паперти церкви. Завернув за угол, миновав простую, с одним минаретом мечеть, она зашла во двор невидного домика.

Высокий, крепкий, рыжеволосый мальчик, в шароварах и рубашке, сидел на крыльце, играя с котенком.

– Мамочка! – обрадовался ребенок: «Мамочка пришла!»

Марта опустила корзинку. Устроившись рядом, взяв Петеньку на колени, она потерлась носом о рыжий, теплый затылок. «Пришла, – шепнула женщина, – сейчас пообедаем, помоемся, и будешь спать. Вечером Матрена Никитична с тобой посидит. Мамочке надо в гости сходить».

В Семипалатинске, Марта стала говорить на людях. Она занималась каждый день, во время долгого пути с казацким обозом, через степь, на восток, у себя в кибитке, когда Петенька спал.

– Повезло, – она согрела воду в печи, – что Петенька только здесь бойко болтать стал. Раньше-то лепетал, несколько слов всего.

Теперь говорить ей было не опасно, акцента у Марты уже не осталось.

Марта начала учить сына читать, по Пушкину. Раздев мальчика, моя его казанским мылом, Марта бросила взгляд на половицы в горнице. Петя смеялся и разбрызгивал воду. Тайник был сделан отменно. Она сама трудилась над ним, две ночи, при свечах, уложив Петеньку. Марта спрятала туда суму с американским паспортом, медальоном, тремя фунтами золота, и оружием. Блокнот Лавуазье был вложен в томик Достоевского. Марта вздохнула: «Автограф бы взять. Нет, слишком опасно. Жаль, где я еще Федора Михайловича увижу?»

Для всех она была Марфой Федоровной Вороновой, вдовой, купчихой из Астрахани. Зарегистрировавшись у местного урядника, она сказала, что в городе проездом, и направляется в Томск, к родственникам. Томс давно пришел ей в голову. Марта вспомнила, как Степушка рассказывал ей о городе, где он вырос. «И месье Менделеева – она завернула Петеньку в холщовое полотенце, и стала нежно вытирать, – тоже не встречу».

Марта лежала рядом с мальчиком на широкой лавке, напевая колыбельную о котике. Петенька заснул. Женщина, вздохнув, перекрестила его:

– Господи, милый мой, где нам теперь отца твоего искать? Ах, Степа, Степа..., – Марта подперла изящную голову рукой. Бронзовые волосы были заплетены в косы. Она села на лавке, поджав ноги, и оправила домашнее, фланелевое платье. Война в Крыму закончилась. Марта узнала об этом еще в Гурьеве. Она, сначала, думала отправить письмо в Лондон, и добраться до Санкт-Петербурга. Золота у нее было достаточно. Марта одернула себя: «Степушка говорил. Всю корреспонденцию за границу перлюстрируют. Нельзя рисковать, нельзя появляться в больших городах, там жандарм на жандарме. Это здесь ко мне никто не прислушивается, да и с кем я говорю? На базаре, – Марта улыбнулась, – да с Федором Михайловичем и женой его. А там я сразу вызову подозрения, – она посмотрела на закатное солнце в окошке избы. «Хоть и нет у меня акцента, а все равно начнут вопросы ненужные задавать».

Марта решила добраться до Кантона. В Бомбей, одной, с ребенком на руках, было отправляться опасно. Она прочитала в «Санкт-Петербургских ведомостях», что в Индии вспыхнуло восстание. Газета была трехмесячной давности. Почта сюда, на окраину империи, доставлялась медленно, а телеграфа и вовсе не было.

– Там еще Бухара, – Марта сидела, положив упрямый подбородок на острые коленки: «Нет, надо за Байкал пробираться, а оттуда в Китай. Хотя в Китае тоже война. Но там англичане, там легче. А Степа..., – она, внезапно, ощутила мгновенную, рвущую сердце боль и велела себе не плакать.

Всю дорогу до Семипалатинска она смотрела на горизонт, ожидая увидеть конницу. Казаки говорили, что Ахмар-хан где-то рядом. Ночью обоз шел с факелами, ружья держались наизготовку.

– Он жив, – повторяла себе Марта, лежа в кибитке, слушая, как спокойно дышит Петенька, – Степа жив. Я знаю, я чувствую, пока мы вместе, смерти нет.

Она засыпала, натягивая на плечи грубое, шерстяное одеяло, целуя мальчика в теплую щеку: «Мы встретимся, и больше никогда, никогда не расстанемся».

Матрена Никитична, старушка-казачка, пришла, когда Марта переоделась в свое единственное парадное платье, сшитое портнихой в Гурьеве, из черного атласа. Она накинула на плечи драдедамовую шаль и вышла в летний, тихий вечер. С Иртыша тянуло прохладным ветром. Ночи в степи были еще зябкими.

Марта шла по пустынной набережной Иртыша, глядя на широкую, медленную реку. Женщина услышала сзади чьи-то легкие шаги. Он нагнал ее, и, сняв фуражку, поклонился: «Марфа Федоровна!»

– Добрый вечер, Федор Михайлович, – ласково ответила женщина. Достоевский был в форме прапорщика, рыжеватые волосы шевелил ветер. Они познакомились случайно, после Пасхи, когда Марта только приехала в Семипалатинск. Она стояла на базаре, рассчитываясь за яйца, тканый кошелек выпал на утоптанную землю, медь рассыпалась. Рядом с ней раздался робкий голос: «Позвольте мне, сударыня».

Он помог ей донести корзинку до дома и познакомился с Петенькой. Прощаясь, мужчина помялся: «Если вам скучно по вечерам, Марфа Федоровна, приходите к нам с женой. Общество здесь совсем простое, все больше в карты играют, однако у нас и фортепиано есть, и книги кое-какие».

Марта, сидя за чаем у Достоевских, улыбнулась: «Я ваш роман читала, Федор Михайлович, в Астрахани еще. «Бедные люди». Очень, очень хороший. Вы сейчас пишете что-нибудь?»

Достоевский вздохнул: «Пытаюсь, Марфа Федоровна. Я только с каторги вышел, как сами понимаете, мне надо, – карие глаза посмотрели куда-то вдаль, – надо подумать, обо всем этом...»

Он показал ей Евангелие, и погладил простую обложку: «Это мне жены декабристов подарили, в остроге еще, в Омске. Оно со мной все испытания прошло, Марфа Федоровна. Я никогда со словом Божьим не расстанусь». Марья Дмитриевна, жена Достоевского, была высокая, худая. Длинные, костлявые пальцы немного подрагивали. Женщина искоса, неприязненно, смотрела на Марту. Она поджала губы: «Вы, может быть, еще и пишете, Марфа Федоровна? Вы из семьи купеческой, как вышло так, что вы грамотная?»

Марта подняла прозрачные, зеленые глаза: «Я единственная дочь, Марья Дмитриевна. Батюшка мой овдовел. Мы с ним вдвоем жили, он мне учителей нанимал, из гимназии. Я даже на фортепиано, -Марта кивнула в сторону простого инструмента, – играть умею».

Она заметила, как Марья Дмитриевна смотрит на ее маленькие, хрупкие пальцы. Жена Достоевского внезапно потянулась и бесцеремонно схватила Марту за руку.

– Мозоли у вас, – хмыкнула та.

Марта улыбнулась тонкими губами: «Я, Марья Дмитриевна, прислуги не держу. Сама за сыном своим ухаживаю, сама и убираю. Конечно, – Марта убрала руку, – ладони у меня натруженные».

Достоевский остановился. Достав портсигар, он вопросительно посмотрел на Марту. Та кивнула. Мужчина чиркнул фосфорной спичкой и затянулся папироской: «Вы у меня спрашивали, Марфа Федоровна, пишу ли я? Знаете ли вы, – мужчина помолчал, – что такое на эшафоте стоять, с завязанными глазами, и ждать, пока выстрелы прогремят? Я через это прошел, Марфа Федоровна...-он осекся и отвернулся: «Дым в глаза попал, простите».

От нее пахло чем-то сладким, нежными, теплыми цветами, подумал Достоевский. Она была вся хрупкая, будто фарфоровые статуэтки, что он видел еще в Санкт-Петербурге, в витринах магазинов. Черная шаль укрывала стройные плечи.

– Платок у вас, – он заново раскурил папиросу, – платок, Марфа Федоровна, что это за ткань такая?

– Драдедамовый, Федор Михайлович, – Марта едва заметно улыбнулась: «Вы спрашивали уже».

– Драдедамовый, – пробормотал Достоевский и тряхнул головой: «Пойдемте. Я запомню, обещаю. Больше вам докучать не буду».

– Докучайте, – ее потрепанные туфли оставляли узкие следы в пыли: «Не стесняйтесь, Федор Михайлович, – Марта помолчала, – я уеду скоро, к родне своей, в Томск. Что вы насчет казни говорили, – Марта положила руку на обшлаг его мундира, и Достоевский вздрогнул, – я понимаю, все понимаю. Как мы в тот шторм попали, где муж мой утонул, – она перекрестилась, – у меня вся жизнь перед глазами прошла».

– Он Степушке ровесник, – вспомнила Марта, – ему тоже тридцать семь. Бедный, старше выглядит. Каторга никому здоровья не прибавляет.

У крыльца двухэтажного, деревянного дома, где жили Достоевские, он замедлил шаг: «Марья Дмитриевна к портнихе пошла. У нас сегодня гость, – мужчина развел руками, – новый начальник жандармский. Вызвал меня, как ссыльного, и в гости напросился. Не отказывать же ему. Тоже, -красивые губы дернулись, – книги мои читал. Достоевский отпер дверь и пропустил ее вперед, в неуютную, пахнущую табаком гостиную, с потертым ковром на полу, и простым столом:

– Знаете, Марфа Федоровна, я, как Петеньку вашего увидел, вспомнил, что мне рассказывали..., -Достоевский оглянулся. Марта, снимая шляпку, ласково попросила: «Вы сядьте, Федор Михайлович. Марья Дмитриевна, думаю, не в обиде будет, если я чай сделаю».

Она хлопотала за перегородкой. Достоевский сказал себе: «Словно птица. Птаха, перелетная, хрупкая, и голос этот...»

– Марфа Федоровна, – позвал он, – а вы никогда не пели? Не учили вас?

В Лондоне бабушка наняла Марте преподавателя из оперы. Тот прослушал ее и улыбнулся: «Отличное сопрано, мисс Бенджамин-Вулф. Вам на сцену прямая дорога».

– Нет, – донесся до него нежный голос. Достоевский, неслышно повторив: «Нет», размял в пальцах папиросу. Голос этот слышался ему по ночам, высокий, зовущий, с каким-то,– он не мог понять, каким, – незнакомым напевом, будто, – Достоевский просыпался и лежал, закинув руки за голову, смотря в деревянный потолок, – будто птица, запертая в клетке, тоскливо просила выпустить ее на волю.

– Драдедамовый, – вспомнил он и не выдержал, записал в блокнот. Она внесла простой, фаянсовый, со щербинками, чайник.

– Вы мне рассказать что-то хотели, – Марта подала ему стакан.

Он поднялся и походил по комнате, глядя на пыль, что лежала по углам. Она сидела на краешке обитого старым репсом, рассохшегося дивана, сложив руки на коленях.

– У меня был знакомый..., друг, – поправил себя Достоевский, – студент. Он по нашему делу проходил, но Бог миловал, отделался одним допросом. Он сын декабриста, в Сибири умершего. Вы и не слышали о таком, наверное. Воронцов-Вельяминов его фамилия.

Марта замерла и спокойно отозвалась: «Нет».

– Он тоже, Федор Петрович, рыжий был, как сынишка ваш, – вздохнул Достоевский.

– Федор Петрович говорил мне, его, после смерти родителей, в сиротский приют отправили. Он младенцем был. Я тогда подумал, как он мне рассказывал о слезах своих, – послушайте, Марфа Федоровна, – его рука, с папиросой, задрожала.

– Понимаете ли вы это, когда маленькое, существо, еще не умеющее даже осмыслить, что с ним делается, бьет себя в подлом месте, в темноте и в холоде, крошечным своим кулачком в надорванную грудку. Когда дитя плачет своими кровавыми, незлобивыми, кроткими слезками к боженьке, понимаете ли вы, – крикнул Достоевский, – что весь мир познания не стоит одной такой слезинки! – он кусал губы. Марта, поднявшись, коснулась его ладони: «Понимаю, Федор Михайлович, все понимаю».

В открытое окно был виден алый закат над степью.

– Вы никогда не играли, – Достоевский взглянул на фортепиано, – никогда, Марфа Федоровна. А говорили, что умеете.

Она стояла, откинув голову, отягощенную узлом бронзовых, блестящих в свете заката волос.

– Умею, – Марта отодвинула табурет и положила руки на клавиши. Карие, большие глаза мужчины неотрывно смотрели на нее. Марта вспомнила музыку, в Лондоне, жизнь назад, в гостиной на Ганновер-сквер, вспомнила кузена Питера, что сидел рядом с ней. Помедлив, она заиграла.

– Вот эта песня, – понял Достоевский, – вот она. Птица, что обрела свободу. Как у Пушкина, – в комнате ничего не осталось, кроме музыки. Слишком больно было смотреть на ее тонкий, сосредоточенный профиль. Он, закрыв глаза, вспомнил снег на Семеновском плацу и громкий голос генерала, что читал конфирмацию смертного приговора. Она касалась клавиш мягкими, ласковыми, движениями. Его охватило блаженное, прекрасное тепло, женщина будто излучала его. Достоевский вздохнул: «Она вся светится, словно ангел. Господи, да бывает ли такая красота в мире?»

Марта почувствовала слезы у себя на щеке и тихо повернулась к нему. Он сидел, побледнев: «Comment ça s'appelle?»

– Frédéric Chopin, Nocturne opus 9 nº 2 en mi bémol majeur, – почти неслышно, тоже по-французски, ответила Марта.

Дверь заскрипела, с порога раздались голоса. Марта взглянула на Достоевского, и увидела, как он, чуть заметно, кивнул.

Жандармский начальник оказался молодым, лишь немногим старше Марты, холеным офицером. За чаем, он не дал никому и слова сказать. Куря хорошие папиросы, распространяя запах сандала, он уверил их, что банда Ахмар-хана разбита и отброшена на юг. Марта только усмехнулась: «Вряд ли, сейчас лето. Даже если Степушка и был в Бухаре, то он сюда вернется, я знаю».

Жандарм рассуждал о политике, а потом заметил: «Надо сказать, Федор Михайлович, что я не ожидал встретить в такой глуши приличное общество. Думал, после Астрахани я заскучаю».

– Вы сюда из Астрахани приехали, Павел Григорьевич? – черные, расширенные глаза Марьи Дмитриевны остановились на лице Марты. Та размешала сахар в чае и аккуратно положила ложку на блюдечко.

– Два года там отслужил, после выпуска из Жандармского корпуса, – усмехнулся офицер. Он все смотрел на тоненькую фигурку Марты. «Вдова, – подумал мужчина, – и собой как хороша. Можно развлечься, на досуге. Подарить ей бусы какие-нибудь, безделушку...»

– Марфа Федоровна, – бледные губы госпожи Достоевской дернулись, – у нас тоже астраханская. Видите, вам и землячка нашлась. Не ожидали такого гостя, Марфа Федоровна? – сухие пальцы женщины забарабанили по скатерти.

– Отчего же, – тихо, улыбаясь, отозвалась Марфа: «Город у нас большой, людей много, всегда можно кого-то встретить. А вы где жили, Павел Григорьевич? – обратилась она к мужчине.

Марфа еще в Гурьеве одолжила, у местного учителя приходской школы растрепанный том Лексикона Плюшара на букву «А», и выучила статью об Астрахани наизусть. Они говорили об астраханском кремле. Достоевский, искоса глядя на бронзовый локон, спускавшийся на прикрытую черным атласом шею, повторял: «Когда хоть одному творенью я мог свободу даровать..., Ты все, все сделаешь, а поможешь ей вырваться отсюда».

– Пики козыри, – маленькие, белые руки стали тасовать карты. Над круглым столом горела керосиновая лампа. Пахло щами, жареным гусем, по скатерти, покрытой жирными пятнами, были расставлены тарелки с икрой и солеными огурцами.

Павел Григорьевич потянулся за бутылкой и наклонился к уху Марты: «Отменно играете, Марфа Федоровна, я и не ожидал».

Длинные ресницы задрожали, она отпила плохого, пахнущего пробкой вина: «Мой батюшка покойный меня учил, Павел Григорьевич. Я говорила вам».

По субботам у местного почтового начальника собиралось общество. Обычно кто-то из дам играл на расстроенном фортепиано, и все шумно восхищались. Марта ловила на себе взгляд Достоевского. С того вечера, когда она сидела у инструмента, у них это вошло в привычку. Когда Марьи Григорьевны не было в доме, Марта играла ему Моцарта, Бетховена или Шопена. Он всегда спрашивал, по-французски: «Что это?», и Марта отвечала, на том же языке.

Достоевский, завидел ее вечером на берегу Иртыша. Петенька бегал по траве, Марта сидела на расстеленной шали, перелистывая книгу. Он осторожно подошел и опустился рядом.

– Пушкин, – он посмотрел на обложку и Марта кивнула.

Над степью висели легкие, белые облака, пахло, тревожно, горько, ковылем и полынью.

– Я не знаю, кто вы, – одними губами, опять по-французски, проговорил Достоевский, – да и не надо мне это знать, мадемуазель.

– Мадам, – поправила его женщина и увидела, как дернулась гладко выбритая щека. Он молчал, глядя на рыжую голову ребенка, что пускал кораблики. Достоевский вздохнул: «Мадам, я хочу, чтобы вы были уверены, я сделаю все, что в моих силах, все. Если вам будет нужна какая-то помощь..., – он оборвал себя.

Марта отложила книгу.

– Я скоро уеду, – она помахала Петеньке, – на восток. Месье Достоевский, что у вас слышно, в армии, об Ахмар-хане? – Марта повернулась к нему: «Правда, то, что Павел Григорьевич говорил?»

Он оглянулась и взяла папироску из лежащего между ними портсигара Достоевского.

– Позавчера, – ответил мужчина, зажигая ей спичку, – казацкий разъезд с юга не вернулся. Вряд ли они потерялись. Люди местные, все вокруг знают. Если вам Ахмар-хан нужен, – он тоже закурил, – вам на юг дорога, мадам. Сюда два батальона пехоты приходит, на следующей неделе. Думаю, -Достоевский взглянул на Иртыш, – они тоже в степь отправятся. Хотят с ним покончить. И я больше у вас ничего спрашивать не буду, – добавил мужчина и усмехнулся.

– Вы и не спрашиваете, месье, – бронзовая бровь взлетела вверх: «Разве что только о музыке».

Она была и сама будто музыка, мучительно подумал Достоевский, провожая взглядом ее покачивающийся стан, в простом, черном платье. Ребенок шел рядом, женщина держала его за руку и говорила что-то, улыбаясь.

– Томск, – повторяла Марта, оглядывая из-под ресниц комнату. От дам удушливо пахло мускусом, по бумажным, засаленным обоям шныряли тараканы. Она играла в паре с Достоевским, даже не думая над ходами. Он оказался отменным картежником, общество здесь предпочитало вист. Для Марты, которую бабушка почти каждый вечер усаживала за карты, не составило бы труда обыграть всех за столом, однако она вела себя осторожно.

– Он понял, – Марта, едва повернув голову, глядела на жандармский мундир Павла Григорьевича, -понял, что я хорошо играю. А если он что-то подозревает? В доме ничего не найдут, как бы ни искали, но все равно это опасно. Надо уезжать, дальше. Кроме Федора Михайловича и жены его никто не знает, что я в Томск собираюсь. Федор Михайлович не донесет, никогда, а вот Марья Дмитриевна..., -Марта знала, что жена Достоевского его ревнует, об этом даже на базаре болтали.

– А Степушка? – она приняла выигрыш: «Если я в Томск отправлюсь, как он меня найдет? Ему нельзя появляться, в городе, это все равно, что на смерть пойти. Взять Петеньку и на юг уехать? Первый казацкий отряд меня арестует».

– Вам, господа, это будет интересно, – заметил толстый майор, пожевав усы, раскуривая сигару, -сегодня казаки двоих татар привезли, перебежчиков. Те говорят, что Ахмар-хан близко. Он за зиму силы собрал, в Бухаре, как бы ни две тысячи человек у него под знаменами.

Дамы ахнули и стали креститься.

– Не волнуйтесь, – майор помахал рукой с едко дымящей сигарой, – мы ему навстречу не только конницу с пехотой отправляем, но и артиллерию. Болтаться этой собаке в петле, прошу прощения, -майор привстал и развел руками, – за такую прямоту.

Марта сжала зубы и услышала рядом вкрадчивый голос Павла Григорьевича: «Я бы мог вас проводить домой, Марфа Федоровна, после чая».

– Спасибо, – она приняла карты, – я сама доберусь, Павел Григорьевич.

Жандарм ухаживал довольно навязчиво. Он даже, непрошеным, появился во дворе дома Марты. Оглядев сохнущее на веревке белье, мужчина предложил ей: «Хотите к реке прогуляться, Марфа Федоровна? Погода отменная стоит».

Марта разогнулась. Она стирала, Петенька спал на крыльце, угревшись на солнце, вместе с котенком. Женщина сухо ответила, стряхнув с рук серую, мыльную пену: «Спасибо, сударь, однако я по дому занята, сами видите».

Офицер только провел рукой по напомаженным волосам и щелкнул каблуками сапог.

– Я могу Федору Михайловичу весточку для Степы оставить, – поняла Марта, – он передаст, обязательно.

Она вспомнила, как на той неделе, сидела за чаем у Достоевских. Марья Дмитриевна сослалась на мигрень и ушла из гостиной. Федор Михайлович, подождав, пока Марта раскурит папироску, задумчиво сказал: «В Томске, куда вы собираетесь, старец есть, Федор Кузьмич его зовут. Непростой человек, говорят. Отшельник, затворник, всю Сибирь исходил. Хотел бы я с ним повидаться».

– Степушка мне рассказывал, – подумала Марта, – того нищего так звали, что его младшего брата крестил. И он в Томске жил, когда Степушка там учился. Утешал его, в церкви с ним молился.

Муж упоминал о том, что младший брат проходил по делу петрашевцев. Марта, невзначай, спросила у Достоевского: «А тот юноша, студент, Федор Петрович, где он сейчас, не знаете?»

– Откуда? – горько усмехнулся тот: «Меня с плаца Семеновского сразу в Сибирь отправили, одного, в закрытом возке. Федор Петрович, – Достоевский наморщил высокий лоб, – кажется, его после окончания университета в Пензу послали, по юридической части служить. Должно быть, он там и по сей день».

– Степа говорил, после допроса Федора в столице оставили, – сказала себе Марта: «Интересно». Больше она с Достоевским это не обсуждала.

Марьи Дмитриевны на вечере не было. У жены Достоевского опять разыгралась мигрень.

– Она у меня, – вздыхал Федор Михайлович, – нервная женщина, Марфа Федоровна. Счастья у нее в жизни мало было. Муж ее первый, покойный, пил, жили они в бедности..., Жалко ее, – Достоевский глядел куда-то вдаль и замолкал.

На улице была звездная, тихая, теплая ночь. Павел Григорьевич, посмотрев вслед тонкой фигурке в траурном платье, хмыкнул: «Очень молчаливая женщина. Странно, они обычно болтают, трещат..., А эта себе на уме, явно. Узнать бы, что на самом деле с ее мужем случилось. Может, и не тонул он. Может, она его отравила, и сбежала из своей Астрахани. Пока туда запрос пошлешь..., Но надо, -велел себе жандарм, – надо проверить, что там за Вороновы, – он вздохнул и посмотрел на свой хронометр: «Почти полночь, может, до завтра оставить?»

Он увидел Достоевского, что шел, засунув руки в карманы мундира, высоко вскинув голову: «Не стоит откладывать. Опять же, она со ссыльным бунтовщиком дружбу водит, с чего бы это? Паспорт у нее в порядке, я по книгам проверил..., На всякий случай, – решил Павел Григорьевич. Он широким шагом пошел к одноэтажному, каменному дому, где помещалось, областное, жандармское управление.

В приемной было тихо, караульный дремал, положив голову на стол. Услышав шаги, он вскочил и протер заспанные глаза: «Ваше превосходительство, вам письмо оставили!»

– Кто? – Павел Григорьевич повертел маленький, захватанный конверт и принюхался. Пахло духами.

– Не могу знать, – отрапортовал солдат, – дама. Сказала, вам лично в руки.

Конверт был не подписан.

– Чаю мне принеси, – велел Павел Григорьевич и прошел к себе в кабинет. Он едва не застонал, оглядывая горы потрепанных папок, что громоздились на стульях. Офицер с отвращением вдохнул запах пыли. Его предшественник был человеком семейным, отсиживал на службе часы. Бумажные дела в канцелярии велись кое-как, а в последний год, и вовсе никак не велись. Кто же, перед выходом в отставку, о таком заботится?

Он отхлебнул скверного чая. Бюджет был скудным, а Павел Григорьевич откладывал деньги и не хотел тратиться на тот, что привозили из Китая. Распечатав письмо, закурив, жандарм присел на широкий подоконник.

Неизвестная дама, она не соизволила представиться, но почерк был женским, сообщала, что, на месте областной жандармерии она, дама, обратила бы пристальное внимание на купчиху Воронову. Та притворяется набожной вдовой, а на самом деле, дама даже поставила кляксу, от избытка чувств, сбивает с пути истинного верных мужей и отцов семейств. Ошибок в письме почти не было.

– С образованием, – жандарм потер крепкий подбородок и скомкал листок. «Ревнивица, – усмехнулся он, – впрочем, на эту Марфу Федоровну все дамы косо смотрят. Я сам видел. Уж больно она красивая, – Павел Григорьевич не выдержал и облизал губы.

– Надо запрос в Астрахань послать, – напомнил он себе, а потом жандарм замер. Опрокинув стакан с недопитым чаем, он ринулся к горе папок, что лежала на одном из стульев.

– Я видел это, видел, – Павел Григорьевич чихнул, пыль поднялась в воздух столбом, и заплясала в свете чадящей керосиновой лампы.

– Видел, – он, торжествующе, вытащил бумагу. Посмотрев на входящий штамп, офицер выругался: «Той осенью приказ получили! И никто, никто внимания не обратил».

Изысканным почерком столичного писаря в приказе говорилось о некоей американской подданной, мисс Марте Бенджамин, ростом чуть меньше трех вершков, телосложения хрупкого, рыжеволосой, зеленоглазой.

– В случае подозрения немедленно арестовать означенную особу, и препроводить под конвоем в Санкт-Петербург, как подозреваемую в шпионаже, в пользу иностранных держав, – заканчивалась бумага.

Распоряжение об аресте подписал исполняющий обязанности начальника Третьей Экспедиции Третьего Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, коллежский советник Федор Петрович Воронцов-Вельяминов. Павел Григорьевич вытер слезящиеся от пыли глаза платком и отпер железный шкап. Он справился в последнем, присланном перед Пасхой, циркуляре по Жандармскому Корпусу. Воронцов-Вельяминов из исполняющего обязанности стал действительным начальником, и получил звание статского советника.

– Они иностранцами занимаются, – вспомнил офицер, – революционерами..., Господи, какая удача. Меня орден ждет, повышение по службе...

Его смущало, что, судя по приказу, эта самая Бенджамин русского языка не знала. И о сыне там ничего сказано не было.

– Разберемся, – Павел Григорьевич бросил косой взгляд на заваленный папками диван.

– Надо освободить, – решил он, раздув ноздри: «Освободить, а потом пригласить сюда Марфу Федоровну. Тайно, конечно, вечером. Караульного услать куда-нибудь. Такое, вообще-то, запрещено, однако она на все пойдет, чтобы я этот приказ разорвал. А потом надену на нее наручники. Что, Марфа Федоровна, – жандарм закурил, – попались?»

– Попалась, – удовлетворенно ответил он сам себе и начал сгребать папки в кучу, сбрасывая их с засаленного, вытертого репса.

Письмо из жандармского управления было официальным, с исходящим, лиловым штампом, и датой. Марта, повертев его, оглянулась на Петеньку. Сын спокойно спал, уткнувшись лицом в холщовую наволочку, сжимая в ручке деревянную свистульку. Достоевский всегда приносил мальчику игрушки. Он прислонился к косяку двери: «Уезжайте, Марфа Федоровна. Прямо сейчас. Прошу вас».

– Федор Михайлович, – она поправила шаль на плечах, – подождите меня во дворе, пожалуйста.

Он кивнул. Марта, опустившись на колени, поддела ножом половицу. «В мужском наряде нельзя уходить – спокойно подумала женщина, – Петенька маленький еще, ему не объяснишь. Назовет меня «мамочка», и все». Она закрыла глаза и на мгновение, всем телом, вспомнила пещеру, в Крыму.

Она сидела, обнаженная, влажные, бронзовые волосы были распущены по спине, на белых, узких ступнях блестели капельки воды. Степан целовал их, а потом поднял голову: «Когда я тебя увидел в первый раз, на Малаховом кургане, я спустился на берег..., Пушкин когда-то написал, любовь моя:

– Я помню море пред грозою: Как я завидовал волнам, Бегущим бурной чередою С любовью лечь к ее ногам! Как я желал тогда с волнами Коснуться милых ног устами!

Он улыбнулся: «Сбылось все это, Марта. Я всегда, всегда буду с тобой». Она задрожала. Прижав его к себе ближе, опустившись на расстеленное одеяло, плача, смеясь, Марта тихо сказала ему на ухо: «Господи, Степушка, как я люблю тебя, как люблю...»

Женщина сжала зубы, и высыпала в кошелек несколько золотых монет. Марта взяла «Бедных людей», и написала карандашом на первой странице ряд цифр. «Шифр Цезаря,– Марта покусала карандаш, – Степа его поймет. Мы с ним говорили о таком».

Она вышла на крыльцо, держа в руках суму. Достоевский стоял на крыльце. Послеполуденное солнце было теплым, и Марта поняла: «Загорел. Он военный инженер, одно училище со Степушкой заканчивал».

Марта присела и расправила на коленях фланелевое, прикрытое холщовым передником платье. Когда солдат принес извещение от Павла Григорьевича, она варила щи.

– Федор Михайлович, – женщина вздохнула, – можно у вас папиросу попросить?

Марта глубоко затянулась: «Я не могу туда, – она мотнула острым подбородком в сторону улицы, – не ходить. Это будет подозрительно, меня сразу арестуют. Догонят, если я уеду сейчас. Здесь степь, -Марта горько усмехнулась, – не спрячешься».

Она почувствовала ногой дуло пистолета. Достав суму, Марта засунула его за чулок.

– Я вас прошу, Федор Михайлович, – она передала Достоевскому деньги, – купите мне какую-нибудь одноколку простую, с лошадью. Править я умею.

Мужчина вернул ей золото и хмуро закусил папиросу: «Уберите, пожалуйста. Я сам обо всем позабочусь, Марфа Федоровна. Это, – он скосил глаза на суму, – положить в одноколку? И с Петенькой побыть, пока вы не вернетесь?»

Марта кивнула: «Вы меня здесь ждите, – она прищурилась и выпустила клуб серого дыма: «Не ходите в жандармерию, не надо. Опасно это для вас, Федор Михайлович».

– А если вы не вернетесь? – он посмотрел на упрямый очерк подбородка: «Что тогда, Марфа Федоровна?»

– Не было такого, чтобы я не возвращалась, – просто ответила женщина: «Федор Михайлович, – она потушила папироску, – вы говорили, вы тоже на юг уходите, с теми батальонами, что навстречу Ахмар-хану отправляются?»

– Послезавтра, – он помолчал: «Я все-таки инженер, там окопы рыть надо, пушками заниматься...-Достоевский вздрогнул. В его ладонь легла книга. «Это моя, – он, внезапно, улыбнулся, – я не знал, что у вас она есть, Марфа Федоровна».

– Это мужа моего, – Марта помолчала: «Федор Михайлович, если вам удастся..., Передайте это, – она погладила простую, истрепанную обложку, – Ахмар-хану».

Марта смотрела куда-то вдаль, на яркое, синее, с белыми облаками небо:

– Вы его узнаете. Он рыжий, как Петенька мой, глаза у него, – на лице женщины играла нежная, мимолетная улыбка, – глаза лазоревые, и он высокий, – Марта замерла. Она увидела, на мгновение, как Степушка, в Дербенте, звездной ночью, когда они ушли на берег моря, поднимал ее на руки и заносил в теплую, ласковую воду.

– Я слышу, как твое сердце бьется, – Марта прижималась головой к его груди и застывала, ловя глухие, размеренные удары.

– Он высокий, – будто очнувшись, продолжила она, – почти пятнадцать вершков. Помогите ему, – Марта сглотнула, – пожалуйста. Если сможете.

Над деревянной крышей дома вилась, щебетала птица, с минарета был слышен крик муэдзина -звали к молитве. «Кто он? – спросил Достоевский, перелистывая тонкие страницы, – Ахмар-хан?»

– Мой муж, – Марта заправила за маленькое ухо прядь бронзовых волос и показала ему на ряды цифр. «Здесь написано, что я поехала в Томск, Федор Михайлович. Это, чтобы вы знали, – добавила женщина: «Ваша жена..., – она осеклась и увидела усмешку на красивых, обветренных губах.