Текст книги "Вельяминовы. Век открытий. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 89 страниц) [доступный отрывок для чтения: 36 страниц]

Томск

Старик проснулся, как всегда, рано утром. Единственное окно в его келейке, пристроенной к флигелю дома купца Хромова, было закрыто, но сквозь щель в ставнях уже слышалось щебетание птиц. Он поднялся. Летом старик носил одну рубашку из деревенского холста и такие же шаровары. Распахнув ставни, он увидел голубей, что вились над зеленой травой лужайки.

– Всякое дыхание да славит Господа, – улыбнулся старик и бросил им зерен из берестяного туеска, что стоял на грубом столе.

Он присел на лавку, грубые доски были прикрыты одним холстом, и сжал большие, в мозолях, натруженные руки. Остатки волос на голове давно поседели. Голубые, большие, обрамленные глубокими морщинами глаза, смотрели мягко и ласково.

Старик почти каждую ночь видел ее во сне. Она стояла на Дворцовой набережной, высокая, черноволосая. Дымные, серые глаза были устремлены на шпиль Петропавловской крепости. Старик покачал головой:

– Если бы я тогда не испугался..., Ничего бы не было, ничего. А так..., – он провел жесткой ладонью по лицу и почувствовал влагу на впалых щеках. Он знал, что жена его умерла почти сразу за ним, знал, что умер младший брат, и сейчас на престоле его племянник.

– Ничего нельзя сделать – вздохнул старик, – она не остановится, до тех пор, пока не отомстит. Ах, Господь, Господь, – он посмотрел на простую икону Спаса Нерукотворного, что висела в красном углу, – ты ведь тоже накажешь ее. Не сейчас, конечно, – старик сжал губы и задумался.

Последние дни он спал неспокойно.

– Крестники, – он открывал глаза и смотрел в низкий потолок кельи, – оба крестники, и какие разные. Господи, о младшем и не позаботиться теперь. Другой он, и навсегда другим останется. Если только...– но тут перед ним опять вставали серые, холодные глаза и он, невольно, ежился. Он вспоминал слабый, тихий крик младенца, занесенную снегом деревенскую церквушку на погосте и два простых, деревянных креста.

Старик встал на колени и начал молиться. Он шептал что-то морщинистыми губами, а потом, внезапно, улыбнулся: «Как же я не увидел. Все хорошо, все будет хорошо. Она туда поедет, и все сделает. И Степушка здесь появится.Я его вслед за ней отправлю».

Он вспомнил рояль палисандрового дерева, пахнущую сандалом гостиную, нежный, золотистый закат над Невой. Рыженький мальчик поднял лазоревые глаза и серьезно сказал: «Матушка меня «Сурка» научила играть, ваше величество. Месье Бетховен мне ноты прислал. Хотите послушать?»

– Степа...– Евгения Петровна покраснела. Александр ласково ответил: «Что вы, конечно. Пусть мой крестник играет».

– Ich komme schon durch manches Land avec que la marmotte, – пробормотал старик. В Томске, он всегда стоял в церкви рядом со своим крестником и незаметно касался его руки. Сердце болело. Он видел, как плачет мальчик, видел его наголо остриженную голову, и повторял: «Все из-за меня, только из-за меня...»

Та, женщина из его снов, показала ему темную воду Ладожского озера. Старик, рыдая, встал на колени: «За что?»

– Если бы ты не струсил, – прошелестела она, – ничего бы этого не было. Впрочем, – бледные губы улыбнулись, – за них тоже отомстят. За всех отомстят. А ты, – она посмотрела на старика, и тот заставил себя не отводить глаз, – ты сделай так, чтобы могилы, – женщина мотнула растрепанной головой на восток, – могилы их призрели.

Он, сначала, обрадовался, но серые глаза похолодели и она усмехнулась: «Все равно, что должно было сбыться, то сбудется. Но не сейчас, не сейчас».

Старик поднялся. Присев к столу, он стал, медленно, есть. Он жевал черные сухари, размоченные в воде, немного лука, огурец, посыпанный солью. Утро было ярким, тихим. Старик, выйдя за ограду дома Хромова, услышав звон колоколов Казанской церкви, главного храма Богородице-Алексеевского монастыря, перекрестился.

Старик привык молчать. Он долго жил отшельником, работал на золотых приисках, когда его сослали, как бродягу. Говорил он только на исповеди и то немного. Ночами, лежа у себя в келье, он иногда шептал что-то по-французски, улыбаясь. Старик повторял себе: «Когда будут устроены души их, тогда и можешь умирать».

В церквях он молился он всегда в стороне, ближе к двери. В последние несколько лет он стал совсем затворником. Еще давно, когда он говорил с людьми, его многие расспрашивали о прошлом. Старик знал, что, несмотря на следы от кнута на спине, несмотря на мозолистые, натруженные руки в нем еще осталось что-то от него прежнего. Он обычно отвечал: «Мне нечего терять, кроме того, что всегда останется при мне, кроме слова Бога моего и любви к Спасителю и ближним. Вы не понимаете, какое счастье в этой свободе духа».

Он посмотрел на белокаменные ворота монастыря. Старик нахмурился: «С чего бы это толпа такая собралась? Престольного праздника нет, а ко мне все привыкли». Обитель стояла на горке, над узкой речушкой Ушайкой, что впадала в Томь.

День собирался быть теплым, жужжали пчелы, с лугов, с того берега реки доносилось мычание коров. Старик увидел у монастыря несколько роскошных карет: «Должно быть, начальство какое-то».

– Вот Федор Кузьмич, старец святой, – проникновенно сказала Марте толстая купчиха и перекрестилась.

Марта с Петенькой приехали в Томск третьего дня, в почтовой карете из Барнаула. Там Марта продала одноколку и лошадь. Она, немного, передохнула. Остановившись в недорогих номерах, Марта сходила к портнихе и сшила себе еще несколько траурных платьев. Одели и Петеньку. Он стоял рядом с матерью, держась за ее руку, в хорошем суконном кафтанчике и шароварах, в сафьяновых сапожках. Марта сводила сына в музей. Петенька ходил по залам, раскрыв рот, любуясь алтайскими минералами и чучелами животных. В книжной лавке Марта купила себе новые номера «Современника», а Петеньке «Сказки» Пушкина. Он уже сам читал, медленно, по складам. В Барнауле, заметила Марта, сын с восхищением смотрел на модели шахт и мостов в музее. «Инженером станешь, – шептала она, укладывая мальчика спать, – как папа твой, как дедушка, как прадедушка».

В Томске Марта поселилась в комнатах, что сдавала вдова-купчиха. Ей посоветовали этот адрес еще в почтовой карете. Она сходила зарегистрироваться в жандармерию, взяв, на всякий случай, пистолет, спрятав его за чулок.

Однако местный исправник, только бегло просмотрел паспорт Марты. Она почтительно сказала: «В Иркутск, ваше благородие, еду, к родне своей. Здесь помолиться с вашим старцем хочу, я о святом отце слышала».

Жандарм зевнул и выдал ей бумагу с лиловым штампом. Вечером, по приезду, Марта, дождавшись пока Петенька, заснет, устроила под половицами своей комнаты тайник. Она опустила голову в руки: «Степушка обязательно приедет, я верю. Приедет, и мы всегда будем вместе, до конца наших дней. Федор Михайлович его найдет, поможет ему».

О приказе, что был спрятан в суму, Марта старалась не думать. В Барнауле она пошла в читальный зал городской библиотеки. Посидев немного над томами официальных приказов, женщина поняла, чем занимается третья экспедиция Третьего Отделения. Бабушка рассказывала ей о Бенкендорфе. Марта, сдав книги, вышла на городскую площадь: «Может быть, это ошибка..., Однофамилец..., Но Степушка говорил, что его младший брат, юрист. Может быть, выбросить эту бумагу и не показывать ему..., – однако Марта избавляться от приказа не стала.

Марта посмотрела на высокого, почти лысого старика в белой рубахе: «Какая у него выправка хорошая, – невольно, подумала женщина, – и эти глаза...». Она повернулась к соседке: «Сударыня, а отчего карет много? Здесь всегда так?»

Женщина стерла пот со лба маленьким, отделанным кружевами платочком: «Прошла совсем немного, и задыхаюсь. Вам хорошо, Марфа Федоровна, вы молоденькая и худенькая какая. Хотя родите пятерых, как я, – мстительно добавила женщина, – вас тоже разнесет, вот увидите».

Губы цвета спелой черешни только улыбнулись. «Кареты, – купчиха оценивающе посмотрела на лошадей, – это, наверное, новый губернатор приехал. Только назначили его. Слава о старце нашем по всей России идет, – женщина опять перекрестилась.

Старик увидел бронзовую прядь, что выбилась из-под простой, черной шляпки. «Одно лицо, – он вспомнил маленькую женщину с прямой, жесткой спиной, что сидела у него в кабинете, – и глаза тоже зеленые. Слава Богу, слава Богу».

Толпа расступилась. Он присел рядом с рыженьким, высоким, крепким мальчиком. «Храни тебя Господь, милый, – одними губами прошептал старик, – тебя, и матушку твою, и отца твоего. Тебя Петенька зовут? – мальчик несмело улыбнулся и кивнул.

– Конечно, – порадовался Федор Кузьмич. Поднявшись, старик увидел ее упрямые, твердые глаза. Женщина неотрывно смотрела на него. Он легонько кивнул в сторону церкви и пошел к паперти. Купчиха завистливо заметила: «Видите, Марфа Федоровна, какое вам счастье выпало. Как пришли сюда, так Федор Кузьмич сыночка вашего и благословил».

Люди, крестясь, направились к открытым дверям Казанской церкви. Холеный, с золотистой, ухоженной бородкой мужчина, что сидел в карете, щелкнул пальцами и велел человечку в сюртуке: «Узнайте, что это за дама, с ребенком. Чтобы сегодня вечером у меня были сведения. Пойдемте».

Губернатор Александр Дмитриевич Озерский подождал, пока жандармы спрыгнут с козел, и откроют ему дверцу. Поднимаясь к церкви, он зевнул, не разжимая губ: «Старец, как старец. Простолюдины склонны к такому. В крови русского народа искать себе духовных пастырей. Однако она..., – Озерский вспомнил ее скромное, купеческого покроя, платье, запыленные ботинки и улыбнулся: «Как это, в «Песни Песней»? Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами. Она, конечно, не девица, вдова, но с ними и проще. Да, – он постоял, слушая пение хора, – словно лилия».

Озерский сбил пылинку с рукава своего генеральского мундира. Перекрестившись, губернатор шагнул внутрь, в тусклое золото окладов и запах ладана.

Марта оглядела почти пустую келью и присела на лавку. В церкви, когда старик, незаметно оказавшись рядом с ней, шепнул по-французски: «Запоминайте, как меня найти», она только кивнула. Петенька остался в саду дома Хромова. Дверь кельи была открыта. Марта слышала смех мальчика, он играл с кошкой.

Во время заутрени она поймала на себе пристальный взгляд высокого, холеного человека в генеральском мундире. Марта хорошо разбиралась в форме. Степа еще в Гунибе ей все объяснил и нарисовал. Она сидела, склонившись над альбомом. Степан улыбнулся: «Жалко, что портрет бабушки Марты пропал, во Франции. Ничего, когда до Лондона доберемся, я тебя напишу, на камне, над ручьем. Как там, – он стал целовать бронзовые пряди волос, – в Крыму».

– Не жандарм, – поняла Марта, – у них голубые мундиры. Она опустила голову. Перекрестившись, женщина искоса посмотрела на генерала. У него была золотистая бородка и внимательные, серые глаза. Когда люди спускались на монастырский двор, Марта услышала чей-то голос: «Новый губернатор приезжал. Озерский его фамилия, он Горный Институт заканчивал, профессор. Начальник Алтайских заводов».

– Горный инженер, – Марта посмотрела вслед каретам: «Это очень хорошо».

У старца был изысканный, немного старомодный французский язык. Так, вспомнила Марта, говорили бабушка и дедушка Питер.

Он присел на грубый табурет у стола: «Не след вам здесь оставаться, милая. Берите сына и дальше уезжайте. А Степушке, – испещренное морщинами лицо внезапно, ласково улыбнулось, – Степушке я скажу, где вы, как увижу его».

Марта посмотрела на почти лысую голову: «Месье…, Месье Федор Кузьмич, – она помолчала, – кто вы? Вы знали Степу раньше, – женщина повела рукой, – до того, как…, Он мне говорил, вы брата его младшего крестили. Там, в Зерентуе».

Старик хотел сказать ей, что знал и родителей ее мужа, и бабушку с дедушкой, но, вместо этого отозвался: «Какая разница, мадам? Вы сделайте то, что надо сделать, и покиньте эту страну, – старик поднялся и пошарил по стене. Не оборачиваясь, он добавил: «Навсегда».

Он протянул Марте кожаный мешок. Женщина, раздернув горловину, отпрянула. Слитки золота мерцали, переливались. Марта помотала головой: «У меня есть…не надо…».

– Что у вас есть, – старец наклонился над ней, – то ваше. А это я давно хранил, – он положил руку на мешок: «Вы отправляйтесь в Зерентуй, там могилы родителей Степушки, – он опять улыбнулся, -церковь постройте, в их память, в память его бабушки с дедушкой, – голубые глаза старика, внезапно, подернулись болью.

– И за них тоже отомстят, – вспомнил он слова той, высокой, черноволосой: «Она не страдала, – сказал себе старик, – она без сознания была. И умерли они вместе. Господи, хотел бы я на могиле ее помолиться. Хоть так, хоть так. Потом доберусь за Байкал, приду в эту церковь…, Она все сделает, Марфа Федоровна, – старик взглянул на икону, что лежала на узкой, нежной ладони женщины.

– Он прав, – Марта все сидела, ощущая тяжесть мешка с золотом: «Томск большой город, жандармов много…Хорошо, конечно, что в Сибирь телеграф пока не проложили, но все равно, если в Семипалатинске тот приказ был, значит, и здесь он есть. Нельзя рисковать. А что Озерский начальник заводов, это мне очень на руку».

Она вспомнила восхищенный взгляд губернатора и, невольно, улыбнулась. «Берегите ее, – старик, благоговейно, прикоснулся к простому, медному окладу, – берегите, Марфа Федоровна. Она, – Федор Кузьмич помолчал, любуясь упрямыми глазами Богородицы, – она похожа на вас».

Март кивнула. Поднявшись, она подошла под благословение. «Федор Кузьмич, – попросила женщина, – можно у вас Петеньку оставить? Присмотрите вы за ним? Я вернусь, к вечеру, – добавила Марта.

– Конечно, – старик увидел в раскрытую дверь рыжую голову мальчика, услышал его ласковый голос: «Котик! Дедушка, идите сюда, с котиком поиграем».

– Я ему из Евангелия расскажу что-нибудь, – Федор Кузьмич, внезапно, наклонился и поцеловал маленькую, сильную руку Марты: «Не беспокойтесь, Марфа Федоровна, идите себе по делам».

Она спрятала мешок с золотом в свой простой, скромный ридикюль. У калитки Марта обернулась. Федор Кузьмич и Петенька сидели рядом, на зеленой траве. Сын чесал за ушами белую кошку и, улыбаясь, слушал старика.

Вернувшись в номера, Марта уложила слитки в тайник, тщательно вымылась и надела свое лучшее платье, черного атласа. Она почистила ботинки. Натягивая чулки, она повертела пистолет. Усмехнувшись, женщина все-таки сунула его за бархатную ленту. Марта прикоснулась к шее пробкой от флакона с ароматической эссенцией. В Барнауле оказалась на редкость хорошая парфюмерная лавка, там были даже парижские духи. Марта прикрыла волосы шляпкой. Она положила в ридикюль свой паспорт и быстрым шагом дошла до Почтамтской улицы. Миновав строящийся на главной площади собор, она увидела красивое, каменное здание с портиком и колоннами. Марта прочла медную табличку. Удовлетворенно улыбнувшись, она потянула на себя тяжелую дверь.

Жандарм привстал из-за конторки: «Сударыня…»

Марта подала свой паспорт: «К его высокоблагородию, губернатору Александру Дмитриевичу Озерскому, – сказала она, – по личному делу».

– Его превосходительство принимает просителей по записи, – развел руками жандарм, – вам надо пройти в канцелярию, я покажу…

Марта взяла с конторки бумагу и карандаш. Набросав несколько слов, она передала жандарму записку. «Вы лучше покажите ему это, – посоветовала Марта, – и мой паспорт тоже».

Жандарм что-то пробормотал и поднялся на второй этаж, по каменной, украшенной статуями муз, лестнице. Марта опустилась на дубовую скамью и стала ждать.

Губернатор Озерский читал «Санкт-Петербургские ведомости». Газеты сюда, в Сибирь, доходили с трехмесячным опозданием. Он, отпив кофе из фарфоровой, тонкой чашки, вздохнул: «Дмитрий Иванович Менделеев утверждён в звании приват-доцента Императорского Санкт-Петербургского университета по кафедре химии, и выезжает в научную командировку, в университет Гейдельберга. А ведь Дмитрий Иванович отсюда, из Тобольска. Ни одного университета на всю Сибирь, гимназии по пальцам одной руки пересчитать можно, – генерал взял папиросу из малахитовой шкатулки.

Он поднялся и прошелся по дубовым половицам. В открытое, большое окно были видны стены строящегося собора, над городом несся колокольный звон. «Старцы, – Озерский усмехнулся, – ладан, иконы…, Нет, чтобы училище горное основать». На покрытом зеленым сукном столе лежала стопка бумаги. До назначения в Томск, он начал работать над русским переводом «Аналитической химии» Берцелиуса. Озерский посмотрел на карту губернии и едва не зажмурился. Она простиралась от Полярного круга до границы с Китаем. «Какие переводы, – кисло подумал генерал, – года через два-три крестьянская реформа начнется. Надо будет людей, приписанных к заводам, освобождать…Руки бы до всего дошли, – он выдохнул дым и вернулся за стол. Оглянувшись на закрытую дверь, Озерский снял с цепочки для часов ключ и открыл ящик.

Эти книги он нашел еще юношей, в библиотеке Горного Института. Они были засунуты на самую пыльную, самую дальнюю полку. Озерский, стоя с ними в руках, услышал тихий голос старика библиотекаря: «Забирай. Я их спрятал, – библиотекарь закашлялся, – как после бунта декабристов жандармы сюда явились. Не знаю, – он погладил рукой переплеты, – есть ли еще в империи экземпляры. Сожгли все, кажется».

Озерский посмотрел на фамилию авторов: «А кто такой, – он поднял серые глаза, – Федор Петрович Воронцов-Вельяминов? Это отец его? – он указал на сборник статей в бумажной обложке, – отец Петра Федоровича? Он тоже ученый был?»

Бледные губы библиотекаря искривились в усмешке: «Лучший геолог российский прошлого века. Военный инженер, с генералиссимусом Суворовым в Альпах сражался. Чертов мост, его рук дело. На войну с Бонапартом добровольцем пошел, хотя ему седьмой десяток был, в то время. Под Бородино ранили его. Он здесь, – старик повел рукой, – преподавал».

– А почему его на доске нет? – Озерский вспомнил мраморные таблички в парадном вестибюле института.

Библиотекарь оценивающе посмотрел на него: «Ты той осенью поступил, в двадцать шестом году. Летом, когда институт закрыт был, приехали, табличку сняли и увезли. Вернули без его имени. И книги все сожгли, и его, и сына».

Старик зашаркал к выходу. Озерский, прижимая книги к груди, спросил: «А что с ним стало, с Федором Петровичем? И с Петром Федоровичем, сыном его, что случилось?»

– Сын сгинул за Байкалом, – услышал он удаляющийся голос, – а Федор Петрович пропал, с женой своей. И все, и ничего я тебе не говорил, а ты ничего не слышал.

– Не слышал – Озерский достал «Размышления об истории Земли».

– В прошлом веке была написана, – он полистал истрепанные страницы, – а читается, как новая. И Петр Федорович об электрическом телеграфе говорит, а ведь больше тридцати лет назад это было. Озерский знал, что декабрист Воронцов-Вельяминов похоронен в Зерентуе.

– Могилу бы в порядок привести, – он открыл блокнот, – сейчас разрешают тем, кто выжил, вернуться в Россию. А кто выжил? – он посмотрел на свои записи и горько подытожил: «По пальцам пересчитать можно». Он, внезапно, закрыл глаза и увидел перед собой ту женщину, маленькую, хрупкую, в траурном платье.

– Как лилия между тернами, – пробормотал он: «Господи, да что это со мной, я женатый человек, у меня дети…, Зачем я все это затеял…, – он вспомнил зеленые, прозрачные глаза: «Когда доставят сведения о ней, просто напишу письмо, – решил Озерский, – не стану навязываться, это недостойно человека чести…, – он вздрогнул и услышал стук в дверь.

Прочитав записку, пролистав ее паспорт, он велел жандарму: «Зови!» и подошел к большому зеркалу. «Неужели, – растерянно пробормотал Озерский, – неужели, я ей понравился? Я ее на двадцать лет старше. Господи, как неудобно, она заметила, что я на нее смотрел? Или не заметила? Но ведь она написала, что видела меня в церкви…»

Марта поднималась вслед за жандармом по лестнице и вспоминала смешливый голос бабушки: «Учись наносить упреждающие удары. Ты всегда должна быть на шаг впереди. Так Наполеон поступал, – бабушка положила сухую ладонь на раскрытый военный атлас: «Но Кутузов его переиграл. Сдал Москву и Наполеон растерялся, не знал, что ему дальше делать. Так же и ты, – она погладила Марту по бронзовой голове, – если твой противник растеряется, тебе легче будет».

– Я ему понравилась, – улыбнулась Марта, оказавшись у двери кабинета: «Сразу видно было. Вот и хорошо. Этим тоже надо уметь пользоваться».

Потом все было просто. Она сидела, держа в руках чашку с отменным кофе, от губернатора пахло лавандой и хорошим табаком, он не сводил глаз с ее взволнованного, бледного лица. Марта, проникновенно, говорила о том, как ее покойный отец, хоть и был купцом, но ценил образование. Она вспомнила музей в Барнауле, и вытерла слезу простым платком: «Мой сыночек, ваше высокоблагородие, хоть ему и три года всего, радовался тому, что может богатства нашей земли увидеть. Я бы так хотела, – страстно сказала Марта, – так хотела, чтобы в Сибири, если я решила здесь обосноваться ….

– Обосноваться, Марфа Федоровна? – с надеждой спросил Озерский.

Она подняла тонкую руку: «Подождите, прошу вас. Я путаюсь, я не привыкла говорить перед таким высокопоставленным лицом….»

Губернатор, послушно, закрыл рот.

– Я бы хотела пожертвовать, – зеленые глаза посмотрели на него, – пожертвовать, ваше высокоблагородие, на развитие образования в Сибири. И я дала обет, там, в церкви – Марта перекрестилась, – построить храм, в самом глухом, самом отдаленном месте. Я хочу, чтобы все, каторжники, инородцы, могли слышать слово Божье, ваше высокоблагородие. Я поговорила, после заутрени, мне сказали, что за Байкалом такие места. Туда я и поеду, а потом вернусь, – решительно заключила Марта, – сюда, в Томск.

Лицо губернатора осветилось таким счастьем, что Марте даже стало его жалко. Она вынула из ридикюля пачку кредитных билетов и положила их на стол: «Это на гимназию, на музей…, И, пожалуйста, – она всхлипнула, – пожалуйста, не надо упоминать моего имени. Мой отец всегда творил благие дела тайно, ваше высокоблагородие, так нас учит Иисус. А я вернусь, – ласково сказала Марта, – возведу церковь, и вернусь».

– Она вернется, – радостно подумал Озерский, подписывая распоряжение о беспрепятственном проезде купчихи Вороновой Марфы Федоровны, и ее сына Петра на все алтайские и забайкальские заводы. «Прошу оказывать подательнице сего, – закончил Озерский, – всемерное содействие. Госпожа Воронова и ее сын находятся под покровительством томского губернатора».

Марта, убрала бумагу в ридикюль: «Любой исправник, увидев это, даже не посмеет мой паспорт попросить».

Жандарм принес еще кофе. Озерский, вдыхая запах жасмина, исподволь любовался ее изящной, в простом, высоком ботинке ногой:

– Нет, нет, ты слышал. Она религиозная женщина, она дала обет…Ты образованный человек, так не поступают. Потом, когда она вернется в Томск, ты за ней и начнешь ухаживать, как положено, – велел он себе: «Но какая она все-таки красавица». Марта заметила взгляд Озерского. Опустив ресницы, женщина призналась: «В Барнауле, в музее, ваше высокоблагородие, я поняла, что так мало знаю! Вы все эти книги прочитали? – восторженно добавила женщина, обводя глазами кабинет.

Озерский покраснел. Она, робко, попросила: «Расскажите мне, ваше высокоблагородие, что-нибудь…, Только я боюсь, что не пойму, у меня совсем нет образования, – женщина скромно опустила глаза.

Он говорил и думал: «Господи, неужели? Как это, у Тютчева: «О, как на склоне наших лет, нежней мы любим, и суеверней…, Продлись, продлись, очарованье…Я буду ее ждать. Она непременно вернется и станет моей, я уверен».

Женщина ушла, а Озерский еще долго сидел, блаженно улыбаясь, вспоминая ее тихий, ласковый голос, ее легкую улыбку, всю ее, будто светящуюся, излучающую спокойное тепло.

Марта уехала из Томска в крепкой, наемной карете, запряженной четверкой хороших лошадей. «Дороги сухие, барыня, – сказал возница, – через месяц в Иркутске будем, а там по Ангаре, по Байкалу, прямой путь. Доставим вас до Зерентуя, не волнуйтесь».

– Байкал увидишь, милый, – шепнула Марта Петеньке. Она купила надежный саквояж, сложив туда одежду и немного книг.

– Заниматься с тобой буду, по дороге, – весело сказала Марта, сажая сына в экипаж. Американский паспорт и приказ из Третьего Отделения она зашила в подкладку сумы. В ней было золото, ее и Федора Кузьмича, вместе с медальоном и книгой Пушкина. Марта полистала блокнот Лавуазье и улыбнулась. Она прочла в «Санкт-Петербургских ведомостях», что Менделеев будет работать в Германии.

– Может, и увидимся с месье Дмитрием, – она уложила икону в суму и спрятала ее под сиденьем экипажа. Русский паспорт и письмо от губернатора она держала в своем ридикюле.

Выезжая из города, они завернули на Ушайку. Федор Кузьмич перекрестил ее: «Ни о чем не беспокойтесь, мадам. Степушке я скажу, куда ему идти».

Марта помолчала: «Спасибо вам, большое, большое. Я оттуда сразу в Китай. Буду его ждать за рекой Аргунь, – она вспомнила наставления дяди Мартина, – в Хайларе». «Он там отлеживался, – подумала Марта, – после ранения. Это город, устроюсь как-нибудь. Тем более, язык я знаю, немного».

– Все будет хорошо, – Федор Кузьмич поцеловал рыжую голову Петеньки. Экипаж тронулся, а старик все стоял, глядя им вслед. «Дождусь крестника своего, – вздохнул он, подставив лицо летнему солнцу, – а потом схожу за Байкал. Помолюсь на могилах их. И умирать можно, – он вернулся в келью. Присев к столу, старик открыл Евангелие, медленно шевеля губами.

В избе пахло чем-то кислым, люди спали вповалку на грязных половицах, прикрывшись армяками. Степан открыл глаза: «Дальше я по этому, отпускному билету не доберусь, будет подозрительно». Умерший солдат был из алтайской деревни. Степан, осторожно поднялся: «Ничего. Найдем здесь какую-нибудь телегу и вернемся на юг. В горах местные помогут, переведут через границу. Господи, скорей бы, – он ощутил прикосновение ее нежных губ.

До Томска оставалось пять верст. Умываясь у колодца, Степан увидел вдали купола Казанской церкви, главного храма Богородице-Алексеевского монастыря. Забрав свою суму, он оставил на столе медные монеты. Степан шел по обочине дороги, пережевывая краюху черного, грубого хлеба. Утро было свежим, тихим. Он наклонился и ласково погладил какой-то полевой цветок.

В подкладку сумы была зашита холщовая тряпица. На Алтае он намыл золотого песка.

– Еще то, золото, что у Марты, – вспомнил Степан, – хватит, чтобы до Кантона добраться. В Китае, конечно, война идет, – мужчина поморщился, – но ничего, я смогу и Марту, и Петеньку защитить. В Кантоне, она говорила, представительство «К и К».

«Бедные люди» были надежно спрятаны. Степан открывал книгу только тогда, когда ночевал один. Лето было теплым, он часто спал на лесных полянах, или в стогах, под светом звезд. Он перелистывал страницы, вспоминая упрямое лицо Достоевского: «Господи, сделай так, чтобы Федор Михайлович еще что-нибудь написал. Он ведь гений, как Пушкин». Пушкина Степан читал про себя, наизусть, идя сначала на восток, а потом, на Алтае, повернув на север. Здесь, в Томской губернии, ему сказали, что старец Федор Кузьмич живет у купца Хромова и молится в Богородице-Алексеевском монастыре.

Степан вспомнил его добрые, голубые глаза, его тихий голос: «Не плачь, милый, не надо, Господь сирот призревает, а я всегда о тебе позабочусь». Когда Степан жил в Томске, в воспитательном доме и кадетском училище, старик все время был рядом с ним. В церкви, незаметно, он пробирался ближе и держал мальчика за руку.

– Меня не узнают, – Степан, увидел избы городской окраины: «Я отсюда два десятка лет назад уехал. То есть, увезли меня, – мрачно поправил себя мужчина.

По отпускному билету ему полагалось брить бороду. Степан, провел рукой по изрезанным щекам: «Брадобреи у нас в деревнях, конечно, криворукие. Ничего, пока никто не придирался». Его останавливали всего несколько раз. Степан избегал больших городов и заводов с военной охраной, шел проселочными дорогами, ночевал в деревнях. Часто его подвозили на телегах. Лето было сухим, только иногда шли проливные, быстрые дожди. Работы было много. Степан стелил крыши, рубил избы, копал огороды, занимался кузнечным делом. Он видел, как, иногда, на него посматривают женщины.

На Алтае, у староверов, его даже в избу не стали пускать, велели ночевать в сарае. Жаркой, звездной ночью, он услышал шорох на пороге. «Один разочек только, – раздался рядом с ним тихий, умоляющий голос, – один разочек, миленький, приласкай меня…». Это была хозяйка. Степан днем увидел ее только мельком. Миску со щами во двор вынес хозяин избы, угрюмый, заросший бородой мужик. Поев, Степан заметил, что дерево расколото.

– Все равно выбрасывать, – сочно заметил старовер, забирая у Степана посуду. Тогда, ночью, он разомкнул ее теплые руки, что обхватили его шею. Поднявшись, выйдя из сарая, Степан подождал, пока женщина вернется в дом. Он собрался и ушел из деревни еще до рассвета.

– Пока мы вместе, смерти нет, – вспоминал он. Степан остановился и насыпал в бумагу махорки. Он присел на траву и закурил. По дороге пастухи гнали коров, звонили колокола церквей. Степан, закрыв глаза, видел перед собой жену. Она сидела, поджав ноги, кормя Петеньку, еще грудного, там в Гунибе. Степан возвращался из кузницы. Марта, улыбаясь, встречала его во дворе. Закатное солнце играло в ее волосах, от нее пахло свежими лепешками, и была она вся мягкая, нежная.

– Скоро увижу вас, любимые мои, – пообещал Степан и оглядел себя. Форма была чистой. Степан стирал ее несколько раз в неделю, разжившись в одной из деревень куском грубого мыла. Он и сам мылся. Иногда его пускали в хозяйскую баню, а чаще по дороге встречалась река или озеро.

– Даже вшей не подхватил, – смешливо подумал он, поскребя в рыжей голове. Когда он подошел к монастырю, заутреня уже началась.

– Я помню его, – Степан оглядел толпу в церкви, – помню. Он высокий был, с волосами седыми, впрочем, и тогда, лысый почти.

– Вырос мальчик, – старик незаметно, быстро утер глаза, – как вырос. Петенька на него похож, конечно, одно лицо.

Степан увидел его. Старик стоял в углу, почти у самых дверей. Он был в деревенских шароварах и холщовой рубахе. На Степана вдруг, почему-то, повеяло запахом роз. Он вспомнил рояль палисандрового дерева, ласковые руки мамы, что лежали поверх его детских ладошек.

– Молодец, Степушка – говорила мама, держа его на коленях, – так и играй. Как пригласят нас во дворец, сможешь сыграть крестному отцу твоему, его величеству императору.

– Ich komme schon durch manches Land avec que la marmotte, – услышал Степан свой детский голос. Руки нажимали на клавиши. Он почувствовал, как слезы наворачиваются ему на глаза. Старик смотрел на него. Степан, пробравшись через толпу, ощутил, как тот касается его ладони.