Текст книги "Переселение. Том 2"

Автор книги: Милош Црнянский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 33 страниц)

И Павел принялся объяснять ему, что ничего он украдкой не делал. Писали они, Исаковичи, и в имперскую комиссию, и придворному советнику при дворе Малеру, только все без толку. И вся их партия, что переселяется в Россию, ничего тайком не делала и несколько раз подавала из Варадина и Темишвара письменные челобитные. Такие же прошения посылали и его родичи в Карловацком округе. Писали, что собираются в Россию, и другие – из Лики и Бании. Писали венскому двору (Исакович сказал: «am Hof»), писали, что жалуются открыто. От имени и больших и малых! Пусть знают все! Вена хочет отобрать у них добытое саблей («mit dem Säbel!»)! Хочет превратить их в горемычных паоров. (Исакович сказал: «Vertauschen zu arme Bauern!») В Темишварском Банате в дни католических праздников им не позволяют заниматься ремеслами, торговать, работать. Трудиться в поле! А из Сербии их выманили обманом!

Тут Божич вдруг насупился, выругался и закричал, что только в Австрии на границе Сербии, на турецкой границе, будущее их народа, а не в снегу где-то далеко на севере!

Божич проводил Исаковича до двери дома.

До калитки он не пошел.

Не предложил остаться переночевать на одном из диванов-гробов, которые вечером превращаются в постели для нечаянных гостей. Впрочем, Исаковичу отвратительна была даже мысль провести ночь в доме, где его жена перед богом спит с Божичем, своим мужем перед людьми.

И, словно спасаясь бегством, он быстро распрощался с Божичем.

Гусары проводили Исаковича до калитки.

На дворе все еще гремел гром, сверкали молнии и шел дождь.

Время приближалось к полуночи.

Исакович при свете фонарей тщетно искал взглядом у подъезда карету Агагиянияна.

Кареты нигде не было.

Гусары Божича утверждали, что Агагияниян приезжал и снова уехал и что карета ждет его у школы верховой езды, фонари которой горели в темноте в четырехстах шагах от дома. В аллее было темно, освещали ее только молнии.

Никогда ничего подобного с Агагиянияном и его каретой не случалось. Исакович удивился и рассердился. Оставалось либо вернуться назад к Божичу и просить у него экипаж, либо идти пешком до лошадиного храма Палладио. Подумав, что его, наверно, ждут там, он выругался, попросил фонарь и решил идти до школы пешком.

У подъезда школы обычно стояла целая вереница экипажей, и Павел рассчитывал, что кто-нибудь подвезет его до трактира.

После ухода Исаковича Евдокия сразу переменилась. Она уже не брала Божича под руку и бесстыдно не прижималась к ветеринару, а заявила, что идет спать.

Поднялась на второй этаж в свою спальню.

На постели ее уже поджидала просторная французская ночная рубашка, совсем такая, какую она видела у г-жи Монтенуово, а рядом над зеркалом горели два венецианских фонаря, которые де Ронкали привез из своего дома в Граце.

В окна спальни вливался запах мокрого сада, веяло приятной прохладой. Ветви лип и каштанов заглядывали в комнату. Молнии освещали ее постель, словно кто-то с облаков задался целью подсмотреть, как она раздевается.

На широком серебряном большом подносе в шандале горела большая свеча из белого воска в форме лилии – продукция фабрики ее отца, воскобоя Деспотовича.

Госпожа Евдокия тщательно задвинула французский засов с висячим замком и улеглась. Потом приподнялась и, сидя в постели, задумалась.

Лицо и грудь ее были смуглыми от загара. Тело же напоминало белую восковую лилию. Только волосы падали на плечи черной гривой. Обхватив колени руками, разукрашенными перстнями, она опустила на них голову и заплакала. В эту минуту она была такой, какой ее не знал ни Божич, ни Исакович. Такой ее знала лишь дочь, Текла.

Бывают женщины, которые остаются неразгаданными даже самыми близкими людьми.

Та женщина, что плакала теперь под сверкание молний и удары грома одна в своей постели, тринадцать лет назад ничуть не отличалась от своих соплеменниц. Босоногая девчонка с синими от шелковицы губами. И тетка Ракич из Вуковара все еще рассказывала ей на сон грядущий о Ходже Насреддине и другие детские сказки. Евдокия, которую тетка звала Евджо, обычно засыпала под сказку про медведя и лису, где речь шла о гостеприимном добром медведе и лукавой продувной лисе. «Возьми, лиса, ложку меда!» – под эту фразу девочка чаще всего закрывала глаза и погружалась в сон.

То была беззаботная пора.

Грянула война, прокатилась огнем по селам, перешла через Саву, чтобы опустошить и Сербию. Но Срем в то время пребывал в полном покое. Воскобой Деспотович, уже потерявший тогда жену, внезапно разбогател, торгуя свечами, сделанными по венскому образцу, и продавал их тысячами вдоль всего Дуная. Потом вместе с Георгием Трандафилом принялся скупать волов и лошадей у прасолов, те пригоняли скотину в Пешт, а оттуда ее отправляли вверх по реке в Вену. Со своим побратимом, коммерсантом из Буды, неким Георгием Ракосавлевичем, он вел честную торговлю волами, а со своим компаньоном Георгием Трандафилом потом занялся ростовщичеством. И умножив таким образом свой капитал в три, четыре, пять и десять раз, начал скупать в Вене у Копши все больше и больше дукатов.

Когда в 1728 году сербские коммерсанты в Вене решили, что для поднятия авторитета сербов в стольном граде необходимо иметь собственную церковь, Деспотович был одним из тех толстосумов, кого выдвинули на роль жертвователя. В 1733 году у Деспотовича были уже свой кучер и карета, и, если бы не скоропостижная смерть невесты, церковь обвенчала бы его как вдовца вторым браком. Это заставило воскобоя затребовать у сестры свою единственную дочь. Сестра не только привезла Евдокию, но и сама осталась в Буде. Сгорая от стыда, который каждая женщина в ту пору чувствовала или делала вид, что чувствует, перед даже самым близким мужчиной, госпожа Ракич сказала брату, что приехала выдавать Евдокию замуж.

Она-де уж заневестилась.

Срочно взялись готовить приданое.

Насели на девушку, стали ее учить читать и писать, вернее царапать на бумаге. Начала она болтать по-немецки. Учили ее и танцевать. Играть на арфе. Ходить в чулках.

Больше она уже не бегала босиком и даже боялась громко смеяться. Усмирили ее в коридорах монастыря Клариссы в Буде.

А в семнадцать лет выдали за Божича.

Божич, один из блестящих офицеров венгерского гусарского полка, нес в 1737 году службу при дворе, сопровождая карету с Марией Терезией и охраняя ее сады, и прославился своими дуэлями. И хотя ныне Божич был развалиной, он все же имел доступ в общество прежних своих товарищей и знакомых.

В этом-то обществе так и изменилась его жена.

Своей невероятной грубостью Божич сразу после рождения первого ребенка оттолкнул от себя жену навсегда. Он ежедневно и ежечасно твердил о достоинствах своей первой жены и тем не только отвратил Евдокию от себя, но и заставил ее отгородиться от него стеной молчания. Она уже не делилась с ним ни своими радостями, ни огорчениями. И каждое новое платье, которое она надевала, каждая новая прическа, сделанная парикмахером, каждый новый ухажер, пытавшийся ее заполучить, играя с ней – по обычаю того времени – в пастуха и пастушку, все больше отдаляли г-жу Божич от мужа. Перед ней, кланяясь и манерничая, проходили молодые, надушенные офицеры, уверяя ее, что она мало сказать красива, она прекрасна – истинная богиня полуночи, и в то же время называя имена женщин, с которыми был близок ее муж.

Выйдя в семнадцать лет замуж, спустя четыре года после приезда из Вуковара, этого гусиного царства, в Буду, Евдокия Божич была невинна и не имела четкого представления о назначении тех или иных органов своего тела, хотя ее тетка, госпожа Ракич, со сказок о медведе и лисе перешла на истории о замужестве, о рождении детей и о горячих объятиях, на сказки, в которых королевы, брошенные злыми королями, оставались в лесах одни с грудными младенцами на руках.

Божич же обращался со своей молодой женой как с проституткой, с которой поутру расплачиваются и выгоняют из своей постели.

Вот почему, впав однажды в уныние, Евдокия Божич, будучи в гостях у г-жи Монтенуово, чудесным летним вечером уступила одному из своих ухажеров, очень молодому офицеру, господину Вольгемуту, который застал ее переодевающейся. Этот влюбленный в нее надушенный, расфранченный, еще холостой офицер был нежен, но слишком робок. Она долго его мучила, прежде чем позволила себя раздеть.

Вероятно потому, что она так долго его мучила, Вольгемут обессилел и показал себя не с лучшей стороны. Ей стало противно от всего того, что он с ней вытворял. Красивый молодой человек превратился в свинью. Евдокия спрашивала себя: неужто это то, что так расхваливают и к чему так стремятся женщины? С Божичем она, по крайней мере, знала, что от него можно ждать.

Божич тоже вызывал в ней омерзение, без конца болтая в постели, а под конец говоря пошлости, но следовало признать, что Божич до шестидесяти лет сохранял свою силу.

Евдокия терпела его еще и потому, что у нее возникало приятное ощущение, будто он ее насилует.

Вольгемут воспользовался минутой ее слабости, к тому же ей было любопытно узнать, что же это такое – прелюбодеяние, о котором она так много слышала.

Но Вольгемут оказался пентюхом.

Никогда больше она не позволяла себя уговорить.

И после него – единственного, кто мог похвастаться, что обладал этой прекрасной дикаркой, – находились мужчины, питавшие надежду покорить г-жу Божич, если не нынче, так завтра. Но раздушенная, разряженная, вечно в новых платьях, Евдокия готова была часами гулять в лунные ночи и даже целоваться, но дальше этого не шла.

Она научилась говорить по-немецки как истая венка, была порой бесстыдно развязна, но ни одному из своих ухажеров не отдалась.

Своим подругам она обычно говорила, что ждет какого-нибудь заморского принца.

Кто знает, до каких пор г-жа Божич безмятежно сверкала бы своей красотой и нарядами в домах и садах своих знакомых, среди которых – из самого высшего круга – была и г-жа Монтенуово, если бы не приглянулась самой г-же Монтенуово.

Исакович думал, что венцы питают ненависть к их народу, особенно придворное окружение и австрийские генералы, но он ошибался. Среди этих старых, впадающих в детство военных, живущих воспоминаниями о турецкой войне, встречались страстные обожатели соплеменников Исаковича, называвшие их на дворцовом жаргоне общим именем – кроаты, то есть хорваты.

Старый Монтенуово любил Божича, этого бабника, игрока, у которого вечно были пустые карманы и уйма долгов за душой, гораздо больше, чем многих своих знакомых офицеров-немцев. Госпожа Монтенуово относилась к Божичу так нежно, словно он был ее любовником, и неизменно защищала его, а вместе с ним добрую сотню сербских офицеров, за которых он просил. Недоразумения начались лишь после того, как сербские пограничные части приняли сторону русского государства, потребовали отставки и разрешения переселиться в Россию.

Госпожа Монтенуово, которой в ту пору стукнуло пятьдесят лет, в молодости боялась прелюбодеяния, как огня, полагая, что стоит ей только изменить мужу, с которым у нее не было детей, как она тотчас забеременеет; о том же твердили ей и подруги. Внебрачная любовь, как в ту пору считали, горячей и крепче супружеской. Она, конечно, безнравственна, но зато не бесплодна. Госпожа Монтенуово являла собой классический пример венки, которая производила впечатление, будто уже сто раз обманывала мужа, хотя на самом деле этого не было ни разу. Правда, лишь первые годы.

Убедившись, что родить она не может, по примеру своих подруг при дворе, и г-жа Монтенуово обзавелась любовником. С тех пор у нее их было больше, чем пальцев на руках и ногах. И хотя она этого уже не скрывала, никто из ее знакомых тому не верил. Между тем Божич, которому в то время давно уже перевалило за пятьдесят, со своим беззубым ртом и горящими глазами пьяницы, никогда не числился в списке любовников г-жи Монтенуово. К нему она испытывала чувство жалости, предвидя конец этого отважного смельчака, безгранично преданного ее мужу. Человека, у которого такая красивая и молодая жена.

Госпожу Монтенуово тянуло не к Божичу, а к г-же Божич. К этой красивой иностранке она воспылала настоящей страстью.

Когда происходило все то, о чем мы рассказываем, в Европе среди крестьян царило большое оскудение, а в высшем обществе царила свободная любовь, особенно в придворных кругах.

Дамы здесь часто меняли любовников, а случалось, что какой-нибудь отцветшей красавице хотелось любви молодой женщины или девушки ее же круга.

Несмотря на большую свободу, которую мужья предоставляли своим женам, бывало, что муж, застав в спальне своей жены любовника, закалывал его. Женщинам же, любовницам жен, все сходило с рук. Такая любовь, в общем-то довольно частая, почти всегда сохранялась в тайне. А если и обнаруживалась, то ее считали какой-то игрой, которую можно простить.

О молодых девушках, ставших жертвами высокопоставленных старух, говорили только тогда, когда они кончали жизнь самоубийством или сходили с ума.

Госпожа Монтенуово, собственно, еще не была старухой, когда воспылала страстью к Евдокии. И хотя ей перевалило за пятьдесят, выглядела она лет на десять моложе. В ней, казалось, был неиссякаемый запас молодости. Слыла она известной красавицей.

Самое интересное, что до знакомства с г-жой Божич она не знала о такого рода любви и не помышляла о ней. Она была довольна своим респектабельным мужем, который давно уже не требовал от нее доказательств супружеской верности, и меняла любовников скорее ради развлечения, чем из желания найти в жизни счастье или какой-то смысл. Г-жа Божич пробудила в ней чувство ярости, какое испытывают при внезапной встрече две королевы. Увидев Евдокию в первый раз, она, обратясь к приятельницам, не назвала ее красивой женщиной, а назвала сукой. И долго смотрела на нее горящими глазами.

Госпожа Монтенуово в своих роскошных нарядах в ту пору была необычайно грациозна – среднего роста, стройная, в изящных голубых шелковых туфельках, с красивым бюстом, она походила на мраморную или фарфоровую статуэтку того времени. У нее были крупные темно-зеленые глаза. Удивительно обаятельная улыбка. И красивое бледное лицо, обрамленное пышными волосами цвета подсыхающего золотистого сена.

Носила она костюм придворной садовницы.

И только ее красный рот с выпяченной нижней губой, пухлой и крепкой, как у испанки, не радовал глаз.

Ее отец был один из тех баварцев, в ком текла испанская кровь, – предки его воевали в немецких землях. Мать была полька из знатного рода.

Госпожа Божич первый раз была ей представлена, когда приходила к генералу Монтенуово с просьбой заступиться за мужа. Эта женщина, которая была не из высшего света и не отличалась особой элегантностью и умом, но была необычайно красива, возбудила у г-жи Монтенуово сочувствие. Она стала с ней разговаривать, утешать, а сама все смотрела на ее грудь, лицо и глаза. Потом г-жа Монтенуово рассказывала знакомым, что глаза у этой славянки большие, черные, сумасшедшие. Огромные! Как ночь черные! Будь она мужчина, она задушила бы эту женщину в постели объятьями и поцелуями, сломала бы ей ребра от наслаждения. И смеясь, просила своих приятельниц обратить внимание на брови этой славянки. Таких бровей в Вене не встретишь. Они придают взгляду ее неподвижных черных глаз страшную силу.

А какая высокая грудь у супруги майора Божича. А какая фигура!

Она напоминает ей служившего под командой мужа молодого офицера-итальянца, который мог перескочить через лошадь и которого она как-то видела у Вероны, когда он на спор переплывал реку и, голый, прыгал в мутную и быструю Адиджу. Жаль только, что г-жа Божич не венка и не из их круга.

Однако г-жа Божич вскоре была приглашена к г-же Монтенуово. А спустя несколько дней Божич болтал по всей Вене, что его жена – единственная сербка, удостоившаяся такой чести!

– Ни одна наша деревенщина не поднялась так высоко!

Божичу и не снилось, что́ готовится его жене.

А Евдокия молчала как могила.

Уже в следующую их встречу, когда г-жа Монтенуово навещала в «Ангеле» больных детей сербских офицеров и раздавала им подарки, она пригласила Евдокию к себе и оставила ее ночевать.

Госпожа Божич была потрясена и чуть не лопалась от гордости.

Она была пленена не только роскошью спальни г-жи Монтенуово, но еще больше тем, что хозяйка сама пришла в комнату, в которую она поместила гостью и которая находилась дверь в дверь с ее спальней. Г-жа Монтенуово в изумительной прозрачной ночной рубашке вошла к ней, смеясь и жалуясь на бессонницу. И предложила почитать книгу с чудесными, щекочущими воображение рассказами. Если г-жа Божич разрешит, она бы прилегла с ней рядышком.

Читали они знаменитые новеллы, собранные несколько сот лет тому назад одной из французских королев.

Чего только в них не было!

Когда к ней в спальню вошла эта высокопоставленная дама, Евдокия побледнела как смерть, а когда та улеглась рядом, совсем онемела и смешалась. Подруги г-жи Монтенуово, видевшие ее раздетой, рассказывали, что у нее на удивление молодое тело, очень белое и соблазнительное. А ее любовники, после того как она порывала с ними, утверждали, будто она необычайно опытна в любви, но требует от мужчины очень многого. Такие разговоры ходили в ту пору в аристократических, близких ко двору домах.

В то время как австрийский двор вел войну с Пруссией, готовился к разделу Польши и делал все возможное, чтобы посадить на саксонский престол французского принца, венские дамы, едва спускалась ночь, предавались любовным утехам и разговорам за освещенными окнами домов, в садах и павильонах.

Евдокию смутила нагота этой красивой женщины, которую она почитала наравне с самой императрицей Марией Терезией и которую, кстати, тоже звали Терезой. Слушая ее чтение, она глубоко дышала, а когда г-жа Монтенуово спросила, может ли она ее поцеловать, Евдокия подумала, что она ослышалась или сошла с ума. Г-жа Монтенуово, весело смеясь, раздела ее и принялась осыпать поцелуями и расхваливать красоту ее тела, красоту волос и глаз…

…Госпожа Монтенуово рассталась со своей гостьей только утром, взяв с нее клятву хранить ей верность. И в свою очередь пообещала, что Божич будет освобожден от всех обвинений, а она, Евдокия, отныне станет ее частой гостьей. И будет представлена ко двору.

Пусть только остается чистой и невинной. Такой, как теперь.

Вот так и началась любовь, о которой Евдокия до сих пор никогда не слышала и которая продолжалась до тех пор, пока г-жа Божич не вернулась из Буды, встретившись в пути с Исаковичем.

Вернувшись, она тут же пошла умолять свою влиятельную подругу, чтобы освободили ее мужа. Г-жа Монтенуово, увидав ее, вскрикнула. Она видит в ее глазах мужчину! Она нарушила верность! Грубая мужичка, недостойная ее возвышенной любви!

Божич был выпущен.

Однако г-жу Божич в дом Монтенуово больше не приглашали.

Она нисколько об этом не жалела, но в ужасе закричала и схватилась за голову, когда услыхала, что ее дочь была представлена г-же Монтенуово в школе верховой езды графа Парри. Высокопоставленная дама выразила желание познакомиться с нею ближе, увидев, как она отлично скачет на лошади и какая она красивая.

То, что Евдокия якобы потребовала отправить дочь в монастырь после свидания с Исаковичем в «Ангеле», было ложью. Сделал это по совету г-жи Монтенуово сам Божич. После выхода из тюрьмы он твердил всем и каждому, что его Текла первой из сербских девушек будет представлена императрице. А когда мать услышала от Теклы, что г-жа Монтенуово пригласила ее к себе в ложу, погладила и нежно, как дочь, поцеловала, у Евдокии ёкнуло сердце, а по спине от страха поползли мурашки.

Но на нее свалилось столько неожиданных событий, связанных с ее «вторым браком», что голова у нее совсем пошла кругом.

Встреча с Исаковичем, о котором она мечтала с той минуты, как он сел к ним в экипаж, стала для нее событием, какое бывает раз в жизни, переживанием, неожиданным для нее и не совсем понятным. Казалось, он разбудил в ней воспоминания детства, воспоминания о том, как она бегала по Вуковару босиком, о гусях и полевых цветах. Разбудил жажду любви, о которой она грезила, выходя замуж. И в первую же ночь в Визельбурге Павел стал для нее тем, о ком мечтают все женщины – мужчиной, на сильной руке которого можно заснуть, как на мягкой подушке.

Исакович остался в ее воспоминаниях воплощением силы, всепрощающей доброты, вечной юности и нежности, какой к ней не испытывала даже дочь. Он не походил ни на одного из ее ухажеров, а наслаждение, которое он доставлял ей, по сравнению с легким головокружением, вызываемым г-жой Монтенуово, пронзало ее тело молниями. Евдокия млела и просто умирала от страсти, когда в порыве бурных объятий заглядывала в его голубые глаза. Холодные, светлые, спокойные, они будто впивались в нее, в ее тело, мозг, сердце. Своим холодным голубым взглядом он будто все время выискивал точку наивысшего для нее наслаждения, от чего она почти теряла сознание. Евдокию сводил с ума этот его спокойный взгляд.

Своим скоропалительным отъездом в далекую Россию он разрывал сети, которыми она оплела отца, дочь и мужа, чтобы освободиться от брака с Божичем, от г-жи Монтенуово и Вены. И Евдокия, одиноко сидя на постели, плакала, потому что Исакович не хочет ждать, потому что он загубит и себя и ее, но твердо решила на другой же день отправиться к нему в трактир.

Ей и в голову не приходило, что́ в это время случилось с Павлом.

Павел, закутавшись в плащ, с фонарем в руке двинулся тем временем в путь, шлепая по грязи посередине аллеи.

Сабля его тащилась по земле, а он словно скользил на коньках, злой и на себя, и на весь мир. Гравий, которым была посыпана аллея, от дождя ушел в размокший грунт. До школы оставалось уже недалеко.

И хотя была полночь, и небо заволокло черными тучами, хотя гремел гром и сверкала молния, Исакович шел прямо на свет фонарей, не обращая внимания на бившие в лицо мелкие капли: летний дождь он любил.

Несмотря на сентябрь, в зеленом Леопольдштадте еще царило лето. Гроза уходила, молнии еще продолжали сверкать, гром гремел, но дождь уже кончался.

Тишина в садах по обе стороны от аллеи стояла мертвая. И вдруг он услышал, что позади бешено мчится экипаж. Кони скакали галопом в полной темноте.

Скорее инстинктом кавалериста, выросшего среди лошадей, чем на слух, Павел со страхом почувствовал, что экипаж совсем близко, что лошади скачут прямо на него, и весь напрягся. Обернувшись, он крикнул.

Сквозь мрак при слабом свете фонаря, который он поднял над головой, Павел увидел силуэты страшных вороных коней, мчавшихся с такой быстротой, что посторониться у него уже не хватало времени, даже если бы было куда. В кромешной темноте он брел между двух рядов каштанов, как в узком коридоре. Место было только для экипажа. И все же он отпрянул в сторону.

Вороные едва не подмяли его.

Павла толкнуло в бок с такой силой, что фонарь отлетел и погас, а сабля так ударила по голеням, словно ему под ноги швырнули дубину. Павел свалился на землю.

Очнувшись, он увидел, что лежит в грязи, и ощутил острую боль в колене.

Лошади и экипаж, проехав (такое, по крайней мере, у него было чувство) по его го-лове, сгинули под раскаты грома в темноте.

Все произошло молниеносно. Павел позднее рассказывал, что он помнит только, как его чем-то ударило и он, перевернувшись, упал, долго пролежал без сознания и лишь потом смог с трудом приподняться и прислониться, как к мягкой подушке, к стволу дерева.

Он понимал, что спасся только благодаря случаю.

Между ногами он нащупал искривленную саблю. Она-то и отшвырнула его, как игрушку, головой в канаву.

Лишь спустя добрых полчаса Исакович появился, прихрамывая, у подъезда школы верховой езды. Болели бок и колено.

Кто его в ту ночь вез и в чьем экипаже, дело темное, этого Исакович толком и сам не знал и не мог ничего объяснить и рассказать. Да и не хотел.

Вернулся он после визита к Божичу в глухую пору ночи, хромая, весь в грязи и до того разбитый, что в трактире всполошились и вызвали фельдшера.

Отмывали его до утра.

Павел сказал лишь, что был в пьяной компании и вывалился на всем скаку из экипажа. И теперь хочет выспаться.

Завтра, как можно раньше, он должен уехать из Вены – ему нужен экипаж, который довез бы его хотя бы до Швехата, за ценой он не постоит.

Было еще темно, лишь за городом в горах уже брезжило, когда он, весь разбитый и смертельно усталый, лег спать.

Комната с балконом, которую он занимал, находилась над сводчатыми воротами трактира. Из цветника после дождя тянуло свежестью и поздними розами.

Он тут же заснул, как сурок, постанывая и что-то бормоча. И вдруг сквозь сон услышал, что его зовут по имени. Вздрогнув, он проснулся. И в самом деле, кто-то под балконом из темноты его звал. Голос доносился, казалось, откуда-то издалека и напоминал завывание пса.

– Исакович, курва, выйди, поговорить надо!.. Мать твою разэтак, русским князем стать хочешь!.. Скажи, сколько тебе Волков сунул?

В первое мгновение Павлу почудилось, что это сон.

Но тут же он понял, что не спит.

Понял, что кричат с улицы, из-за стены или из еще темного сада. Тот, кто кричал, должно быть, хорошо знал расположение комнат и куда какие окна выходят.

По голосу он узнал Ладжевича.

Потом послышался смех, человек смеялся так, словно его щекотали. И пение: «Вздыхал, волочился, а девица осталась невинной! За что дурака отходили дубиной? Э-э-э-х!»

Павел узнал смех Филипповича.

Несколько мгновений Исакович оставался, как завороженный, в постели. Вслед за пением в открытую дверь балкона влетел булыжник и разбил умывальник возле кровати. Павел бросился, как был, голый, весь измазанный мазью фельдшера, на балкон и громко, по-сербски, осыпал их отборной извозчицкой бранью.

Он слышал, как кто-то выбежал из-под балкона, перескочил через стену сада, захохотал, и снова послышался голос Ладжевича:

– Нету, Павел, цыплятинки без палок! Как нет раков без мокрых штанов! Выходи, курва!

Пока Исакович наспех, как попало, одевался, натягивал сапоги и совал в голенище нож, все стихло.

По улице мимо стены прокатил экипаж, и вдалеке смолк, точно собачий брех, хохот.

Больше Исакович не ложился.

Еще солнце не взошло, как, расплатившись по счетам, он спустился к приехавшему за ним экипажу.

Заспанный трактирщик кланялся и просил прощения за то, что доломан после стирки не высох, что красный ментик грязный. Исакович, словно сбросил змеиную кожу, оставил ментик Гульденпергу.

Таким образом, Павел Исакович укатил сломя голову из Вены в воскресенье, вернее в понедельник, девятнадцатого сентября, как можно понять из письма, сохранившегося в семье после смерти его больного родственника. Но, возможно, эта дата относится к его приезду в Буду? Фраза не совсем ясна. Точно только то, что был это день великомученика Трофима.

А по католическому календарю второе октября.

Исаковичи отмечали этот день, как день их ангела-хранителя.

В Киеве русские не раз допытывались у капитана Исаковича, почему он так спешно покинул австрийскую империю и Вену и каким образом это ему удалось? Допытывались и родичи.

Исакович говорил об этом сбивчиво, но при этом ни разу не помянул Божича.

Австрийская империя, дескать, страна просвещенная, недаром она в центре просвещенной Европы, а Вена красивый город. Веселый. Счастливый.

Армия Австрии, союзника русских, сильная.

Единственное, что ему там не понравилось, так это разница между венскими дамами почтенного возраста и старухами сербками. Между австрийскими пожилыми господами и сербскими дедами. Наши бабки считают, что старость от бога и негоже сетовать на то, что уходишь в иной мир. У венок наоборот: каждая карга хочет жить сто лет, быть молодой, красивой, оголяться и иметь кавалера. Каждая хочет вернуть былую юность и снова стать хорошенькой. В их лицах нет ни смирения, ни доброты наших старух, они глотают какие-то эликсиры и ставят клистиры, которые якобы омолаживают. И старики в Вене не многим лучше. Тоже наряжаются, румянятся и отправляются на охоту за молодой дичью! Тоже хотят жить без конца!

Удлинить свой век!

Омолодиться!

Некоторые даже говорят о том, чтоб родиться заново!

Когда Павел все это рассказывал о венках и венцах в Киеве, русские над ним смеялись, говоря, что так же ведут себя и русские в Санкт-Петербурге.

А братьям Павел с грустью говорил, что нисколько не жалеет, что распрощался с просвещенной Австрией, где оставил стольких родичей, кумовьев и земляков!

До сих пор они думали: все сербы одинаковы, все сыновья одного народа, «привилегированного» народа. Но в Вене он понял, что это не так. Есть среди них и майоры, и коммерсанты, и картежники с подстриженными усами, и бабники, и обжоры, есть свиньи, подлизы, а наравне с беззаветными храбрецами найдется немало шляп и невероятных трусов. Несколько раз он говорил Юрату:

– Мои соплеменники в Вене, толстяк, научили меня различать добро и зло! Благородство и низость! И отныне, если придется идти куда бы то ни было в темноте со своим единоплеменником, спину свою ему не открою, пойду задом! Вот так-то, мой любезный братец!

В общем-то, Павел Исакович мало что мог рассказать о престольной Вене. Еще меньше о людях, которые там жили. Город как город! Видел точь-в-точь такого же гнедого, как у кума Малиши. Рассказать же о том, что видел свою Луну, которая плясала в Темишваре на канате, не посмел, да и желания не было.

И хотя эта блондинка брала у него на содержание родителей много денег, Павел никогда не сомневался в ее любви. И ушла она от него только потому, что он собрался жениться. Среди кирасиров Темишвара и Осека нашлись бы офицеры и побогаче его, которые охотно дали бы красивой блондинке больше денег. Но она оставалась ему верной до конца. А в том, что пришлось содержать ее родителей, виноват он один. Исаковичи сами плели небылицы о каких-то несметных сокровищах, привезенных ими якобы из Сербии. Будто это сокровище Неманичей{14}. На самом же деле все их богатство сводилось к нескольким женским поясам из серебра и перламутра, нескольким кованным серебром пистолетам, сотне-другой дукатов да к конюшне отчима Павла – Вука Исаковича.

Трифуново богатство до женитьбы на дочери одеяльщика Гроздина заключалось в нескольких позолоченных ложках, серебряных султанах, лампадах и золотой чаре, подаренной монастырю Шишатовац{15}.

Юрат недолюбливал эту милую и веселую немку, которая, конечно, искренне любила Павла и сошлась с ним вовсе не из-за денег, недолюбливал лишь потому, что боялся, как бы она не родила Павлу сына.

Что тогда делать?

Будет ли он Исаковичем или Бергхамером?

Такие уж были тогда времена.

Потому что лишь Сербия занимала умы Исаковичей, с этой единственной их святыней нельзя было шутить.