Текст книги "Переселение. Том 2"

Автор книги: Милош Црнянский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 33 страниц)

Ибо что может быть ужаснее, когда женщина видит, какой она стала, зная, какой она была прежде?

«По чьей воле, – спрашивал себя Павел, подобно многим другим, – это происходит? Какая злая сила издевается над супругами? Откуда такой ужас? Почему бог допускает такое глумление над женщиной, которая рожает по его воле, верно любит мужа, а с годами жаждет все больше любви?»

Он вспомнил, как, озлившись на Божича, на ложь и бесстыдство Евдокии, уехал из Вены не попрощавшись с ней. Сейчас, когда она превратилась в чучело, стала толстой как бочка, когда над ней смеялись и избегали, Павел, как ни странно, раскаивался, забывал свой гнев и все чаще наряду с покойной женой вспоминал о ней. Его потрясла судьба молодой красивой женщины. То, что она стала смешной и толстой, казалось ему таким же страшным, как если бы он услышал, будто она просит милостыню по Табану.

Ему захотелось вернуться и еще раз увидеть ее.

Между ними стояла тень покойной жены.

Он не хотел жениться.

Но этого требовал не только Вук Исакович, но и Виткович и Костюрин. Того же добивалось и семейство. Все! Его даже ставили в ложное положение, приписывая ему то, чего не было. Павел знал, что ходят сплетни, будто он обещал в Токае жениться на Дунде Бирчанской, что обручился с богатой наследницей Теклой, что обманул свояченицу Зиминского! Тщетно доказывал он, что все это ложь.

Он шагу не мог ступить, чтобы не услышать требование жениться!

Все, точно бесы, искушали его забыть покойную жену.

А Евдокию можно было привезти в Киев и невенчанной. В то время многие так делали в сербской армии, да и не только в сербской.

Однако шли дни, и Исакович так и не поехал в Буду.

Позднее он и сам понял, что помешали его встрече с Евдокией не расстояние, не сложности, связанные с получением отпуска, а его собственная боязнь на глазах у всех, забыв покойную жену, привести другую.

Но время от времени он слышал сквозь сон серебристый девичий смех и шепот: «Сахар Медович! Хотел бы ты меня, милый?» Как же так? Нельзя иметь все!

Так проходили дни и ночи. Исакович обивал пороги штаб-квартиры с просьбой отпустить его в Санкт-Петербург добиваться аудиенции у царицы.

Но когда в штаб-квартиру приходила почта из Неоплатенси, откуда сообщали, что Гроздин привезет Трифуну детей, что приедет и сенатор Богданович, он каждый раз ждал, что между конвертами окажется и письмо из Буды, от Евдокии.

А если по пути домой он слышал, как, нарушая осеннюю тишину, где-нибудь вдруг поблизости ехал и затем останавливался экипаж, у него замирало сердце. И мелькала мысль: «Не она ли?» И ему казалось, что экипаж останавливается у его дома.

Однажды так оно и случилось.

Роскошная тройка вороных стояла у ворот дома Жолобова.

Перед жеребцами вытянулись конюхи.

Когда Павел отворил калитку, гусар сказал, что его ждет какая-то дама. Войдя к себе, он увидел сидящую на кровати женщину в великолепном черном платье и в огромной, украшенной бантами и перьями шляпе, которые в то время носили в Вене: шляпа наполовину скрывала лицо женщины. Дама оглянулась на скрип двери.

Это была госпожа Юлиана Вишневская. Она поднялась, пошла ему навстречу и хотела обнять, но, заметив на его лице отвращение, остановилась. Павел ее боялся, эта навязчивая женщина была ему противней любой бедной податливой служанки.

Он холодно извинился за то, что дом пуст, поскольку он переселяется.

Юлиана, смеясь, заметила, что на его диване очень удобно сидеть и, наверное, еще приятнее лежать.

Эта красивая женщина, так отличавшаяся от Евдокии, хотя была примерно одного с ней возраста и сложения, не походила больше и на молодую прелестную цыганку, какой она виделась ему в Токае.

Усевшись, она весело и беззастенчиво начала болтать, как было принято в доме Вишневского, когда сербские и русские офицеры собирались со своими женами за карточными столами. Юлиана, заметил Павел, не надела свои многочисленные исподницы и приехала в одном легком платье.

В Токае она представлялась простушкой, в Киеве разговаривала как княгиня.

Негоже то, что делает Исакович, сказала она. Ее мужу известно, что Павел рассказал Витковичу о токайской истории. Виткович подал рапорт Костюрину. Это может Вишневскому все испортить. А из-за чего? Из-за того, что муж хотел немного побаловаться с Варварой? Какая женщина этого не любит? Подумаешь, невидаль! Она, Юлиана, пришла, чтобы помирить его с мужем. Прекратить раздор между ними.

Павел сказал, что скоро уезжает в Бахмут, а может быть, и в Санкт-Петербург, так как просит аудиенции у императрицы. Не к чему ему с Вишневским мириться. Они больше не встретятся. И будет мир!

Тогда Юлиана рассказала, что Вишневский неистовствует так, словно его облили помоями. О том, что произошло в Токае, известно уже всем, и Виткович, воспользовавшись этим, задумал совсем угробить Вишневского. А муж хочет доказать и обществу и Костюрину, будто все это сплетни и он никогда с Исаковичем не ссорился. И если он действительно получит отпуск и поедет добиваться аудиенции, то Вишневский просил передать через нее, что охотно возьмет его с собой в Санкт-Петербург, если же он не может ехать сейчас, то поедет с ней дня через два-три после отъезда мужа, как только она соберет детей.

Вишневский силен, у него большие связи, а по приезде из Санкт-Петербурга он будет еще сильней.

Она пришла их помирить.

У нее нет никого на свете, кроме сына.

Ей хотелось, чтобы семейство Исаковичей приняло ее под свое крыло.

Кто знает, что готовит день и что несет ночь.

Вишневский ей муж, но ни он ее, ни она его не любит так, как представляется это людям.

Однако Исакович выразил желание, чтобы она ушла.

Юлиана встала, взяла его под руку и прижалась к нему, сильная, стройная, страстная.

А он стоял, и его голова оказалась под ее шляпой, как под белым зонтом.

– В Киеве, – сказала госпожа Юлиана Вишневская, – несколько сот офицеров. Стоит мне только повести бровью, и я каждому буду желанной. И только вы, сумасшедший, не видите, чего я стою. Недаром муж называет вас жуком-могильщиком.

Павел снова попросил ее уйти.

Вспыхнув от досады, Юлиана сказала, что она ему еще понадобится. Он еще ей покланяется, когда Вишневский его прижмет. Потом предложила сопровождать ее после отъезда мужа. Вишневский хочет, чтобы она дважды в неделю посещала больных и убогих на Подоле в сербской слободке.

– Мы так хорошо проводили время в Токае! Вы помните?

И уже на пороге эта красивая смуглая женщина снова схватила его под руку, прижалась к нему и зашептала:

– Пусть я вам не приглянулась, не по сердцу, не мила, но неужто вы, раз я уже пришла к вам в дом, так и не воспользуетесь моей любовью? Ни один мужчина не отпустил бы меня голодной!

Но Исакович, даже не поцеловав свою гостью, выпроводил ее из дому, однако согласился сопровождать ее при обходе больных. Вечные угрозы Вишневского поколебали волю упрямого вдовца, в жизни которого оставалась одна-единственная мечта: быть представленным царице. Боясь, как бы месть Вишневского не сорвала его планов, Павел согласился при людях здороваться с его женой. Он ругал себя за трусость, но понимал отлично, что если Вишневский – и не Карпаты, то все же достаточно силен, чтобы его здесь, в Киеве, загубить.

Так и получилось, что Павел, отпраздновав в Киеве день патрона своей семьи святого Мрата, несколько раз сопровождал Юлиану, когда она объезжала на великолепной тройке Подол и раздавала бедноте подарки от имени Вишневского.

В начале октября 1753 года в Киев прибыли последние партии получивших паспорта переселенцев из Потисья. Прибыли как нищие даже офицеры. Австрийские власти реквизировали у переселенцев все добро, не выплачивали порционных денег и арестовывали за всякую мелочь.

В ту пору из Подола на новые земли уехали все, кто мог носить оружие, их жены, дети и любовницы, бросив на произвол судьбы никому не нужных стариков, старух, больных и умирающих.

Госпожа Юлиана Вишневская водила с собой Павла с упорным желанием во что бы то ни стало его покорить – с упрямством отвергнутой, оскорбленной женщины. Она была уверена, что после отъезда мужа в один прекрасный день ей удастся вскружить капитану голову. Вишневский стал известен во всем Киеве как величайший сердцеед, и ей была приятна одна мысль, что в обществе узнают, что и ее кто-то любит. Мужа Юлиана не боялась, ей казалось, что любовь женщины для него ничего не значит. Нередко случалось, что у него ужинали две, три, четыре женщины, и не только ужинали, но оставались на ночь и делили с ним альков.

Он предлагал ее и Костюрину.

От нее он требовал одного – сблизиться, как можно теснее, с Варварой.

И расспрашивал о Варваре.

Услыхав, что у той умер ребенок, заметил, что мать нужно утешить. А следующего ребенка сделать лучше.

Так говорил о детях этот человек, рассчитывающий, подобно Исаковичу, быть представленным осенью императрице. И уверенный, что чин генерала ему обеспечен.

Вытаскивая Павла из дома, где он засел как улитка, Юлиана добилась совсем не того, чего ждала и на что рассчитывала. Дважды в неделю они объезжали больных и голодных, оставаясь наедине и в экипаже, и в домах, и на берегу Днепра, однако Исакович за все это время ни разу ее не коснулся и относился к ней даже холоднее, чем в Токае.

Женское чутье подсказало ей наконец, что этот офицер – сердцеед только на первый взгляд, на самом же деле, как сказал Вишневский, он прирожденный жук-могильщик. Она приходила в ужас, что у статного, прямого, когда он не горбился, красивого, моложавого и обаятельного человека, более привлекательного, чем Вишневский, холодные руки, пожатия которых не чувствуешь. Он ни разу не коснулся ее груди, даже когда подсаживал в экипаж. У нее порой возникало жуткое чувство, будто она ездит с мертвецом, который только делает вид, что живой. Смотрит, как мешком трахнутый, и улыбается.

Она хотела прекратить поездки, но, как всякая женщина, если она к тому же мать, начала все больше и больше его жалеть. Ей хотелось утешить, развеселить этого всегда глубоко печального человека, а поскольку Павел в ее глазах становился все стройнее, красивее и привлекательней, и отдаться ему.

– Павел! Дурачок. Один раз на свете живем! Не знаю, что за причина, но так хочу тебя, как не хотела мужа, когда выходила за него в Омоле! Чистосердечно тебе признаюсь, милый.

Тем временем они видели впавших в нужду соплеменников, обносившихся, живущих в сараях. Зарабатывали они себе на хлеб тем, что кололи армянам на Подоле пни. Женщины были с обвислыми грудями, желтыми от бед и голода лицами. Хромые калеки таскали мешки, грузили барки на Днепре. Многие с приходом вечерних сумерек начинали кашлять, кашлять.

Все эти мужчины и женщины повторяли одно-единственное слово: «Боже!.. Боже!..»

Целая толпа оборванцев бежала за ними, когда прошел слух, что Исакович ищет работников в свое имение.

Костюрин распорядился выдавать этим людям в монастырях похлебку, поначалу ее раздавали каждый день, потом дважды в неделю, а потом один раз в неделю. В Киеве скапливались и другие бедняки, ведь переселенцы прибывали из Австрии уже два года.

Костюрин говорил, что в России никто не голодает.

В домах, в конюшнях, в овинах Подола зимой все-таки голодали.

Госпожу Виткович особенно огорчало то, что юные девушки из бедных семей начали торговать собой. Такого раньше не было. Она плакала и твердила:

– Боже! Боже!

Тщетно утешал старуху Вишневский, говоря, что в Вене рождается в год шесть тысяч незаконных детей.

Однако упрекать русских было не в чем. Никто из просивших не вышел из русского дома без куска хлеба. Но пришельцы не хотели милостыни. И они начали громить мясные лавки.

Самым невероятным было то, что русские офицеры, гренадеры, дворяне оказались ближе этой бедноте, чем их соплеменники. Русские только посмеивались, слыша о кражах и нападениях на мясные лавки. А Виткович, сгорая со стыда, избивал людей до полусмерти.

Потом хватался за голову, рвал седые волосы и твердил:

– Боже! Боже!

Исакович поначалу слышал эти возгласы, тихие и громкие, только когда они раздавались вблизи, но позднее ему чудилось, будто он слышит их издалека, даже когда их шепчут, и, куда бы он ни ездил с Юлианой, его уши ловили неизменное: «Боже! Боже!»

Во время одной такой поездки Юлиана сказала, что диву дастся и сама в это с трудом верит, но Вишневский ее уверял, будто скоро предстоит посещение Киева императрицей.

Он строго-настрого запретил об этом говорить. Но сказал, что Исакович, значит, сможет получить у императрицы аудиенцию в Киеве. Если ей удастся узнать что-нибудь новое, она сообщит об этом Павлу.

Исакович, хоть и обещал об этом молчать, но спросил Витковича, известно ли ему что-нибудь о предстоящем приезде царицы в Киев? Виткович сказал, что слышит об этом впервые, но что это не исключено. И посоветовал родственнику помалкивать и ни одной живой душе о возможном приезде императрицы не говорить.

– Кто болтает о царице, отправляется в Сибирь с отрезанным языком!

Не прошло и нескольких дней, как к Павлу пришел с визитом фендрик Ракич, с которым он недавно познакомился у Витковича, и рассказал, что получил через штаб-квартиру письмо от своей родственницы Евдокии и ее отца. Евдокия спрашивает о нем, Исаковиче. Потом, как бы случайно, вскользь заметил, что в Киеве ждут вскоре приезда императрицы. Все сербы, дескать, попытаются ее увидеть. Однако она заедет по пути в Елисаветград, тайно. Ракич только просил об этом молчать. Головой можно поплатиться!

В те дни Павел избегал дом бригадира. Старуха Виткович втемяшила себе в голову, что его надо женить на старшей дочери подполковника Жигича, очень хорошенькой девушке, которой понравился Павел, хотя сам он не сказал с ней и трех слов.

Словно сговорившись привести его в хорошее настроение, несколько офицеров, которых он встречал в доме Витковича, сказали ему, что предстоит посещение Киева Елисаветой Петровной и он, вероятно, получит аудиенцию.

Его выберут, сказали они, так сказать, представителем от целой группы. Будет, видимо, принят и Вишневский. Все же не могут быть приняты!

Исакович был смущен и ждал дальнейших событий.

Никому больше об этом он не проронил ни слова.

Позднее честнейший Исакович рассказывал, что точно помнит, как Юлиана сказала ему двадцатого октября – в день казни великомученика Артемия, что, по утверждению Вишневского, императрица приедет наверняка и в самом недалеком будущем.

В ту пору Исакович чувствовал себя совершенно потерянным и несчастным и походил на человека, лишенного собственной воли. Ему больше не хотелось ни ехать в Буду, ни встречаться с г-жой Божич, ни поглядеть в последний раз на Теклу, не хотелось ни ехать к семье, ни обосновываться в Бахмуте, он махнул рукой на чины и на армию. Последнее и единственное его желание, не дававшее ему покоя, была аудиенция. Если личная его жизнь не удалась, если ему даже придется уйти в отставку, эта аудиенция даст ему возможность рассказать царице все, и тогда их переселение в Россию обретет смысл и достойное завершение. Не говоря никому ни слова, он начал тайно готовить к аудиенции новую треуголку, перчатки, роскошные сапоги, а также думать о том, что́ сказать царице и как сказать.

Неизменная улыбка, блуждавшая на его лице, говорила о том, что он все больше впадал в безумие.

Когда Юлиана – особа она была упорная – приезжала в своем экипаже за ним, чтобы отправиться на Подол к сербской бедноте, она заставала его во дворе перед домом, он сидел на пне и обычно строгал какую-нибудь ветку или хворостину.

Его гусар сказал ей, что так он сидит часами.

Юлиана и надеялась на успех именно потому, что он был в таком состоянии.

Этот еще совсем не старый человек в начале октября, как дуб осенью теряет листья, лишился всего: и силы, и веселости, и воли, и здоровья. Сильный кавалерист жаловался, как ребенок, на головную боль. Юлиана смеялась и говорила, что от головной боли она хорошо лечит.

До сих пор она заходила только в те сербские семьи, которые гусары Вишневского отмечали как добропорядочные. Павел же стал заглядывать и туда, где случались драки, кражи и пьянки. С этими поселившимися в конюшнях и сараях людьми, которым не удалось записаться во вновь образованные сербские полки, Виткович уже не знал, что делать. В те времена отбор на военную службу производился не докторами и фельдшерами, но все-таки и в Киеве брали не каждого. И хотя в те времена унтер-офицеры рекрутов набирали просто: хватали где попало людей, поили их до одури в корчме и всовывали первые порционные деньги. Те, кто напивался с унтер-офицерами, утром оказывался в казармах, где на них надевали тяжелые сапоги и вскоре отправляли на границу в занесенное снегом караульное помещение с соломенной кровлей. Но больных в армию не брали. Хворые поступали в Киеве в услужение и работали, пока однажды их не находили мертвыми. А до смерти они сторожили свиней, стирали белье, чистили нужники.

В мире его соплеменников, куда Исакович вступил в Киеве, были увечные, чахоточные, киластые, захворавшие по дороге в Россию и не сумевшие вернуться домой. Они стояли перед мясными лавками и зарабатывали себе на хлеб тем, что отгоняли собак.

Или шли от дома к дому и чистили нужники.

Когда он заводил с ними разговор, они твердили:

– Боже! Боже! Никогда больше не видать нам своей семьи! Кто закроет нам глаза?! Боже! Боже!

Сперва он почти не слышал их возгласов. Потом они входили в одно ухо и выходили в другое. «Боже! Боже!» Спустя две-три недели этот шепот, это бормотание, эти восклицания стали невыносимыми. «Боже! Боже!»

Однажды ночью Павлу приснилось, будто весь этот убогий люд собрался вокруг его дома. Павел слышал, как они завывали: «Боже! Боже!» Проснувшись, он подумал, что кричит какой-то незнакомый голос. И лишь потом сообразил, что кричал он сам.

Юлиана была удивлена, когда он вдруг заявил, что больше не намерен посещать своих соплеменников в Подоле.

Она заставала его сидящим за челобитными. Исакович писал Костюрину. Просил направить его в Санкт-Петербург, в противном случае грозил написать своему покровителю и защитнику сербов графу Кейзерлингу.

В конце октября 1753 года Исакович решил повторить в Киеве то, что сделал в Темишваре: бежать без бумаг, на этот раз – к царице.

И хотя это может показаться невероятным, в штаб-квартире Витковича помечены октябрем 1753 года десять челобитных капитана Исаковича с просьбой об аудиенции у царицы.

Исакович был из тех людей, которые, живя на одном месте, вечно стремятся в другое. Человек, вечно не довольный своей кожей и постоянно, как змея, ее меняющий. Как волк, что каждый год линяет, да обычая не меняет.

Спустя год, зимой, Павел рассказывал братьям, что тогда в октябре он совсем ополоумел от горя, увидев, куда он их привел, когда ему показалось, что ему откажут в аудиенции.

Трудно ныне в это поверить, но Павел, как и многие его соотечественники, никогда не видел моря. Море для Исаковича и всех сербов-переселенцев было подлинным чудом.

Во время войны Павел дошел до Праги, до Франции и даже до Голландии, но на берегу моря ему побывать не удавалось. Море воспринималось Павлом, как и всеми этими переселенцами в Россию, как символ утешения, надежды, подобно поющей птице или яркой игрушке для умирающего ребенка. Но не вообще море, а русское море, на котором стоит русская столица – град Петра.

Разговаривая об этом, они не отличали Неву от Финского залива, реку от моря. Петербург и царица для переселенцев были неземным видением.

Почему же только Вишневский едет в столицу?

Почему только Вишневский увидит царицу?

Чем этот винодел лучше его, Павла, который уже в Австрии носил кандалы за Россию?

Исакович стал во всеуслышание кричать об этом в штаб-квартире.

Тщетно Ракич и другие офицеры, сторонники Вишневского, ему шептали, что предстоит посещение Киева императрицей Елисаветой и ее величество будет давать аудиенции.

Как это милостиво делала в Москве прошлой зимой.

Исакович часами сидел у дома, глядел вдаль и размышлял о том, как бы все-таки добраться до Петербурга и до царицы.

И хотя эти люди были своенравны, невежественны и малообразованны, и не только Павел, но и прочие офицеры Витковича, они знали, что Петербург – такой город, какого нет и не может быть в Европе.

Прочие города, подобно Белграду, были детищем войны – крепостями.

Или, подобно Вене – шумными поселениями, создаваемыми кротами. Торговыми центрами царства или королевства. И существовали они веками. Громоздились этаж на этаж, будто гора кирпичей, бревен или кадок с капустой или солониной. Улицы и дома там пропахли мочой, а закуты – нужниками.

Между тем град Петра Великого возник как в сказке.

Придуманный и созданный человеческой фантазией, русской фантазией. Его построил царь Петр, непостижимо, точно по волшебству.

То, что ему, Исаковичу, хотят помешать добраться до этого города, прежде чем он навсегда уедет в Бахмут, а он знает, что многим его соплеменникам это удалось, хотят лишить его аудиенции у царицы, было для него главным разочарованием и огорчением в России.

И хотя сербские офицеры жили в просвещенном восемнадцатом столетии, в эпоху рококо, стремились они в Санкт-Петербург вовсе не для того, чтобы жить в столице или на нее поглазеть.

Для них это был город Петра Великого. Город во льдах и снегах, на море.

Это не было и стремлением к роскоши, к вазам с цветами величиной с зонт, к креслам, которые превращаются в постели для гостей, к губкам, которыми моются и которые продавались там в лавках как последняя мода.

Исаковичей, которые в постели спали голыми, а под открытым небом – на сене, не интересовали ни собачки, возлежавшие на шелках в спальнях, отделанных в стиле рококо, ни табакерки, хотя они уже и начали нюхать табак. Эти табакерки порой стоили столько денег, сколько эти офицеры в своей жизни и не видели.

Не видели они и пантомим, в которых дети играли роли ангелочков.

Ни живых картин любви Марса и Венеры, когда мужчины и женщины были почти совсем раздеты. Ни часов, из которых выходили ангелы с трубами, чтобы протрубить время, или петухи, чтобы его прокукарекать. Они не стремились увидеть, как ломают кости преступнику на колесе за кражу нескольких локтей грубого сукна или за два-три хрустальных бокала. Осужденные с переломанными костями еще дня два после этой пытки живут. И профессоры Сорбонны сидят возле них и изучают их агонию.

Живя в Европе, эти офицеры, в том числе Исаковичи, кое-что слышали и знали, но в большинстве своем они были простаки и неучи, полуграмотные люди, читающие книги по слогам.

Век, в каком они жили, не очень их устраивал.

Они изо всех сил оттирали друг друга, стараясь первыми попасть к императрице и предложить руку царя Лазара, которая перенесена во Фрушка-Гору и которую они мечтали перенести в Россию. Того же добивался и честнейший Павел Исакович.

Орел в клетке; толпа нищенок, что шествуют по Вене с пением, а потом идут из города в город просить милостыню; мосты, поднимающиеся при помощи воротов, – все это Исаковичи видели и обо всем этом были наслышаны. Павел знал и о том, как в Темишваре развратничали с мальчиками капуцины. Ел он и орехи, засахаренные в меду. Видел и сумасшедших в смирительных рубашках. Триста человек. В доме умалишенных. Зимой был и в оранжерее.

В доме Витковича он кое-что слыхал и о Петербурге.

Жена бригадира упоминала посла Пьемонта, которого звали граф де Бернес (госпожа Виткович выговаривала: «де Дрнеш»). Она уверяла, что бельгийский посол в столице – граф Линар. А саксонский – генерал Арнхем. Рассказывала, что Линар румянится, как женщина, и ходит в зеленом сюртуке, а медик регулярно пускает ему кровь.

И хотя Исакович никогда не был в Санкт-Петербурге, в ту осень он кое-что узнал об этом городе. В резиденции висел портрет Костюрина, написанный в тот год каким-то итальянцем.

Исаковичи видели этот портрет.

Павел даже простаивал перед ним целыми днями, когда только мог.

Ему представлялось, как это случается с сумасшедшими, что он жил в этом городе, хотя он никогда в нем не был.

Город на воде, как в сновидении.

Исакович не знал, стоит ли город на Неве или у моря, видел только, что он на воде. А зимой, ему говорили, вода покрывается льдом и весь город ледяной.

Костюрин был изображен на взятой в гранит набережной, отгороженной железной, словно бы тюремной решеткой, сквозь нее можно было видеть недосягаемые пределы. Налево от моста, где он стоял, высилась заросшая плющом стена, зеленели кусты и виднелась калитка.

Точь-в-точь такая, какие ведут в сказку.

Широкая каменная лестница поднималась к опоясывающей дом мраморной террасе, над ней – окно и балконы, а на крыше – огромные печные трубы, точно узкие башни.

Оттуда открывалась широкая панорама.

Дома, бесчисленные дома вдоль реки, а вдали в мареве тумана купола.

Костюрин объяснил Исаковичам, что эти большие здания так же, как Петропавловскую крепость или Смольный, построили архитекторы из далекой просвещенной Италии Доменико Терцини и граф Бартоломео Растрелли, но Исаковичи, и в том числе Павел, давно уже забыли эти иностранные фамилии.

Они помнили одно – как поразило их, что царь Петр и его потомки могут позвать к себе кого угодно из далеких стран, чтобы воплотить собственные мечты в камне.

Портрет был нарисован на фоне больших челнов, плывших по реке и нисколько не походивших на их челны на Дунае и Тисе, скорей они напоминали итальянские барки, которые кирасиры Сербеллони притащили на Бегу.

На картине были изображены офицеры в треуголках.

Костюрин, указывая на них перстом, говорил, что Преображенский полк во время турецкой войны уже в 1697 году был там, где они скоро будут проливать кровь, – на Азове.

«Пейзаж там гораздо красивее зимой, когда все оледенеет», – добавил Костюрин.

Вот в какой город Исакович собирался уехать осенью.

Когда Павел глядел на картину, ему чудились далекие тонущие в прозрачной синеве купола, огромные – наверно огромные, а между тем это всего лишь осуществленный замысел, осуществленное желание русских царей.

Город, который воздвигла Россия как игрушку, на море, во льдах.

Туда Павел надеялся уехать через несколько дней, чтобы сказать царице, как его народ, плача, ждет ее и что он принес ей весть о руке царя Лазара. Потом он станет на колени и поцелует ей руку.

И хотя ничего не сбылось из того, что он обещал братьям, и из того, что ему обещали граф Кейзерлинг и Волков в Вене, и хотя его жизнь уже прошла и, как он видит, закончится в Бахмуте, в том городе во льдах он исполнит свое главное желание.

Тот город станет его утешением.

Город из камня стоит на воде. Из далекой дали видны его купола, такой далекой, что и представить себе нельзя и глазом не достать. Синеют в мареве купола, манят его, им ведомо, что они, Исаковичи, вышли в путь год тому назад, а народ их идет к ним вот уже больше шестидесяти лет.

К этим куполам, к этой воде, к этой реке, к этому морю.

К этому городу, который стал осуществленной мечтой того, по чьему зову они тронулись в далекий путь.

В конце октября до Исаковичей все чаще доходили слухи, что по пути в Елисаветград царица заедет в Киев. Об этом говорила госпожа Юлиана Вишневская. Говорили и фендрик Ракич, и приезжавшие из Миргорода офицеры. Твердил и капитан Живан Мишкович, его земляк, из Наджлака. Шепнул об этом и лейтенант Георг Новакович, который привез какие-то рапорты Трифуна. Сообщил о том же – как о великой тайне – и лейтенант Джюрка Гаич, который вел в Киеве тяжбу с Хорватом.

Странно было только, что и в доме Витковича, и в штаб-квартире об этом молчали. Мало того, как раз в эти дни Костюрин куда-то уехал. Все офицеры просили Павла, чтобы он хранил эту весть как их общую тайну.

Исакович молчал.

Эти люди, кстати сказать, все как один прихвостни Вишневского, начали вдруг заходить к Павлу, жаловаться ему, как им надоел Вишневский, говорить, что молодые офицеры хотели бы направить на аудиенцию к царице Павла. Даже создали тайное общество под названием «Бахмутский фонарь» и на собрании постановили выбрать Исаковича своим делегатом, чтобы он от их имени высказал все горести сербов императрице.

Исакович долго отнекивался, но потом согласился.

Они же пообещали выхлопотать ему аудиенцию.

По их словам выходило, что Вишневский больше не идет против Павла. Он враждует сейчас с Хорватом. Надо, мол, сорвать проект, который Хорват собирается представить императрице. В нем вместо названий полков вводятся номера; набор рекрутов распространяется на Молдавию, Венгрию и Болгарию; а полки называются «пандурскими», как это было в Славонии. Хорват утверждает, что главное набрать как можно больше рекрутов, а какое полки будут носить название, не суть важно.

Общество «Бахмутский фонарь» считает, что важно и название!

Следует также перевезти в Россию руку царя Лазара.

Наконец к Павлу с официальным визитом явился капитан Мишкович, чтобы спросить, согласен ли он от их имени отправиться на аудиенцию. Императрица на днях прибывает в Киев. Через своего покровителя, вице-канцлера Воронцова, они сделают все необходимое, чтобы был принят Исакович, а не Вишневский.

Они знают Павла и ценят его.

А полковник Теодор Вишневский в подметки не годится своему отцу-генералу.

Общество хочет, чтобы царица услышала об их бедах из уст капитана.

Павел как-то скис и растерялся, но пообещал все сделать.

В канун первого ноября – дня святых Космы и Дамиана – прибежал Ракич и сообщил, что императрица прибывает в Киев ночью. Завтра вечером они приедут за Павлом, чтобы отвезти его на аудиенцию. Все уже договорено.

Их покровитель – Воронцов{49}.

Он уже прибыл и все одобрил. Это настоящий отец сербам.

И к нему прислушивается сама императрица!

В ту ночь Исакович не сомкнул глаз, не в силах поверить случившемуся, но утро встретил бодрый и радостный.

Осуществится все-таки мечта, которая острым шипом засела в его сердце. Он наконец предстанет перед Ней, перед Той, к которой не дошел Вук, хотя столько о Ней говорил. Одним росчерком пера Она может их всех спасти, возвысить или низвергнуть, предоставив собственной участи, и тогда они навеки сгинут в чуждой им Австрии. Буде царица только захочет спокойно выслушать их мольбы и стенания, переселение сербов в Россию пойдет бурным потоком, как паводок, и не остановят его и сотни Гарсули и баронов Энгельсгофенов.

В Миргороде начнут формировать новые полки.

Новая армия будет расти и крепнуть.

И в один прекрасный день они вернутся в свою Сербию, которую их обманом заставили покинуть. Защищать якобы христианство, Австрийскую империю, Вену! И они ушли, взяв с собой руку царя Лазара.

Все, с ним происшедшее, начиная с первых слез и кончая переселением в Россию, обретет на аудиенции свой смысл. За все пережитые страдания, за все унижения он получит награду.